Мобилизация

© Сергей Трекин

Как у Эрнеста Хемингуэя (США) только про нас.

Она родилась в теплой воде, где солнце достает до дна, и первое, что она узнала, был вкус соли и движение. Она росла быстро. Она ела мелкую рыбу и не думала о ней. Она просто открывала рот, и еда входила сама. Так было устроено. Она была машиной с серебряными боками и лиловыми плавниками. Прекрасная машина.
Она взяла наживку на глубине ста саженей, потому что сардина висела в воде как живая. Сардина блестела. Сардина пахла правильно. Она не думала, почему сардина одна. Почему она висит неподвижно в толще воды, хотя мертвая рыба падает вниз. Она не думала. Она открыла рот и взяла.
Крюк вошел ей в нёбо. Крюк был острый. Старик сам точил его напильником, долго, сидя на пороге хижины, пока петух кричал на соседнем дворе. Сталь вошла в мясо, и боль пришла сразу. Это была новая боль. Не такая, как от зубов барракуды. Не такая, как от укуса миноги. Это была боль, которая не уходила, когда плывешь.
Рыба пошла в сторону, и леска запела. Звук шел по воде, как звон комара, только ниже, только страшнее. Комар пьет кровь. Леска пила её силу.
Она не понимала леску. Она видела её край. Леска была тоньше водоросли. Тоньше усика креветки. Но она держала. Это было неправильно. Рыба привыкла, что вещи устроены просто. Большое ломает маленькое. Твердое ломает мягкое. Она была большая и твердая. Леска была маленькая и мягкая. Но леска держала.
Она плыла вперед, и боль плыла за ней как привязанная. Как тень, которая не пропадает в полдень. Она ныряла глубже, в холод, где свет зеленый и вода давит на глаза. Боль шла за ней. Она поднималась выше, где вода синяя и теплая. Боль шла за ней.
Рыба думала: я буду плыть, и это кончится.
Она думала: надо плыть.
Она думала: еще немного.
Это всё, что она думала. Она была глупая рыба.
Наверху была лодка. Лодка была старая, с облупленной краской и парусом, похожим на флаг поражения. В лодке сидел старик. Его лицо было как карта выжженной земли. Морщины шли от глаз и рта, глубокие, как русла пересохших рек. На руках были шрамы от веревок, старые шрамы, белые, как рыбьи кости. Он ел сырого тунца и пил воду из бутылки. Он говорил с рыбой, которую никогда не видел, называл её сестрой и обещал не оставлять.
Рыба могла бы покончить с этим в первый час. Она была в два раза длиннее лодки. Её хвост, широкий и плоский, как крыло ската, мог ударить по ватерлинии и развалить доски. Она знала, как бить. Однажды, у берегов Флориды, она разбила нос рыбацкого баркаса просто потому, что он загородил ей путь. Ей было пять лет тогда. Сейчас ей было двенадцать.
Но она не ударила. Она видела тень лодки наверху, маленькую и нестрашную. Она не думала о тени. Тень была просто тенью. Она думала о леске.
Ночью она поднялась к поверхности. Луна висела низко, желтая, как старый лимон. Свет шел сквозь воду столбами. Она увидела старика. Он смотрел в воду. Их глаза встретились на секунду. Глаза старика были светлые, цвета моря на мелководье. Глаза рыбы были черные, без век. Они смотрели друг на друга, и никто не отвел взгляда.

Потом рыба ушла вниз. Она плыла кругами. Круги сужались. Это был танец, которого она не выбирала. Леска давила на спину, и она поворачивала. Леска давила сильнее, и она поворачивала круче. Она была как лошадь на корде. Как планета на орбите. Она думала, что выбирает путь, но путь был уже выбран за неё. Старик выбирал леску.

На второй день она устала. Усталость вошла в мышцы и осталась там, тяжелая, как ртуть. Кровь шла из раны и смешивалась с водой. Она плыла медленнее. Круги стали маленькие, тесные, как петля. Она поднялась.
Она вышла из воды, и солнце ударило ей в глаза. Она увидела небо. Небо было огромное и пустое. Потом она увидела старика. Он стоял в лодке с гарпуном в руке, и пот катился по его лицу. Она могла бы ударить хвостом сейчас. Лодка была близко. Двадцать футов. Пятнадцать. Она могла бы перевернуть её и уйти в глубину. Но она смотрела на леску. Леска шла от её рта к руке старика. Она думала о леске.
Гарпун вошел ей в бок, туда, где сердце. Это была последняя боль. Самая короткая. Она прыгнула из воды вся, от головы до хвоста, и вода обрушилась с неё водопадом. Чешуя горела на солнце. Фиолетовая. Серебряная. Золотая. Потом она упала обратно, в воду, которая стала красной.
Она умерла, думая о леске. Она умерла, не поняв, что леска была просто леской, а лодка — просто деревом, а старик — просто старым человеком с плохими руками и хорошим сердцем. Всё это можно было сломать. Но она не сломала. Она была сильной. Она была храброй. Но она была просто – глупой рыбой.

февраль 2026

Удары по Вайлдберриз - это не просто удар по комфорту россиян (с понтом на то, что они не смогут закупаться на маркетплейсе и выйдут сносить власть). И не демонстрация слабости России, которая, мол, не может защитить свои экономические объекты.
Все куда сложнее и опаснее.

Это целенаправленный удар по малому и среднему бизнесу - тем, кто является солью страны. Креативным людям, пытающимся развивать национальную экономику даже в период кризиса.
И под "ударом" я понимаю не только и даже не столько уничтожение склада в Электростали. Удар имеет многоступенчатый, многофакторный характер.

Зеленский знает, что малый и средний бизнес в России испытывает крайне сложные времена из-за налогового и прочего ужесточения (в войну разорять малый бизнес налогами вместо того, чтобы поддержать его - это, конечно, умудриться надо). Он испытывает крайне сложные времена потому, что жадные капиталисты из маркетплейсов решили закрутить гайки и выжать все соки из "партнеров" (как и другие крупные компании). И сейчас, когда малый и средний бизнес попал на огромные убытки в Электростали и Котовске, Зеленский рассчитывает на то, что этот удар станет тем самым катализатором УЖЕ ИМЕЮЩЕГОСЯ недовольства. И приведет не столько к бунтам бизнесменов, сколько к закрытию этих самых бизнесов, разорению людей, потере деловой инициативы. Станет кирпичиком для условного "патриотического майдана".

Однако власть вполне может не дать ему вложить этот кирпичик. Для этого нужно сделать совсем немногое. Убрать увеличение налогов для бизнеса, а также заставить госпожу Ким в полном объеме компенсировать предпринимателям их убытки (в плане себестоимости, конечно). Напомню, что госпожа Ким должна российскому государству - в тот момент, когда господин Кадыров покушался на ее бизнес (помните "битву за Вайлдберриз" возле Кремля?) государство ее защитило. Теперь долги надо отдавать.

При этом фразы из серии "мы сейчас считаем" со стороны госпожи Ким недостаточно. Она должна четко заявить "мы вернем стоимость потерянных товаров, дайте только их посчитать". Про пересмотр кабальных соглашений, которые заключает Вайлдберриз с предпринимателями, я уже молчу. Если госпожа Ким не может работать в интересах государства, она должна перестать работать. Если по какой-то причине у нее недостаточно денег для компенсации, государство должно включиться. Можно, например, помочь бизнесу из тех денег, которые требует переобувшийся Плющенко на свое "патриотическое" шоу. Пусть у Алиева просит.

Источник: Мирзаян

Мы все знаем, что пожилые бывают очень доверчивыми – вот почему их так легко водят за нос разные мошенники. А еще им трудно дается всё новое – некоторые до сих пор смартфон не освоили и интернетом пользоваться не умеют.

Но есть еще одна особенность у этой возрастной группы – старики иногда очень упрямы. Как зациклятся на чем-то, так пиши пропало.

Вот взять хотя бы мою бабушку – ей 89 лет в этом году исполнится.

Как только ее вывозят на дачу, она там начинает дергать траву. Ну, типа с сорняками бороться. Хотя на грядках уже давно ничего не высаживают, она всё дергает да дергает.

Пару лет назад, выдергивая очередную травину, она упала, заработала компрессионный перелом позвоночника и долго потом ходила в корсете.

Но бабушка все никак не унимается. Хотя у нее головокружения, ей нельзя нагибаться, она продолжает свою бессмысленную и беспощадную войну с сорняками.

Войну, которую давно пора остановить. Вот просто взять и закончить это очевидно вредное и бесперспективное занятие и переключиться уже на что-то другое.

Но разве пожилому человеку это объяснишь?

Она ведь уверена, что в этой войне побеждает – осталось выдернуть парочку сорняков, и будет полный порядок на участке. А сорняки все никак не заканчиваются. И даже немножко кое-где отвоевывают территорию обратно.

А представляете, каких дел бы моя бабушка могла бы наворотить, если бы ее избрали, скажем, президентом России?

Ведь по Конституции президентом нашей страны может стать человек не моложе 35 лет – а вот верхнего возрастного предела не установлено. Хоть в 100 лет можно избраться, не слезая с утки.

Я считаю, что это досадное упущение в нашем законодательстве давно пора исправить.

В качестве предельного возраста для должности президента я бы установил 70 лет. Такой возрастной ценз уже действует для ректоров российских вузов.

Но, согласитесь, управлять 140-миллионой страной – это еще более ответственное и сложное дело, чем управлять несколькими тысячами студентов.

Не понимаю, почему норму о предельном возрасте президента не вписали в Конституцию, когда ее меняли в 2020 году. Забыли, наверно.

Источник: тг-канал Александра Храмова

В школьные годы я зачитывался русскими религиозными философами. Поэтому, когда я лет 20 тому назад еще школьником впервые оказался в Питере, то сразу пошел смотреть на набережную, с которой отправлялся знаменитый «философский пароход» – на этом месте сейчас установлен памятный знак.

Но только недавно, в свете текущих событий, я вдруг задумался – как же поздно, черт возьми, этот пароход отплыл! Все эти инакомыслящие интеллигенты, нелояльные действующему режиму – иноагенты, как бы сейчас сказали – прожили в советской России до осени 1922 года.

Целых пять лет прошло с большевистского переворота, а они все сидели, не эмигрировали, на что-то надеялись, пытались издавать какие-то журналы, создавать какие-то свои общества и учебные заведения, типа Петроградского богословского института и Вольной философской ассоциации.

И если бы Ленин их не вышиб пинком под зад из России – тем самым невольно спася от будущего ГУЛАГа – они бы и дальше тут оставались, наивно полагая, что их оставят в покое. Хотя, казалось бы, уже все давно было ясно. Было понятно, в каком направлении движется страна. Надо было сваливать, и как можно скорее.

Но это нам сейчас ясно, задним числом. Люди же в массе своей склонны жить одним днем и верить в лучшее. Даже самые образованные и интеллигентные. Это такой природный оптимизм, заложенный в человеческой натуре.

Нам всегда проще думать, что хуже уже не будет, что всё самое плохое уже произошло.

В книжке Норберта Фрая «Государство фюрера» меня больше всего поразило, что, оказывается, некоторые немецкие евреи, выехавшие из Германии сразу после прихода Гитлера к власти, в 1934-1935 году вернулись назад!

Они решили, что все устаканилось и нормализовалось. Жить можно. Дальше как-нибудь всё само рассосется, образуется, надо просто немного потерпеть.

Нюрнбергские законы, принятые в 1935 году, для основной массы немецких евреев тоже не стали сигналом к эмиграции. Кое-кто им даже обрадовался: ну, теперь-то правила игры известны, есть хоть какая-то определенность, вряд ли дальше будет хуже.

Сейчас, with the benefit of hindsight, думаешь: какие все-таки это наивные были люди. А потом ловишь себя на мысли – а, может быть, ты и сам, не уехавший и всё еще на что-то надеющийся – такой же наивный дурачок, которого история ничему не учит?

Источник: Александр Храмов

Отрывок из книги А. Шумилина "Ванька-ротный"
 
"Он посадил меня рядом с собой на бревно, дал папироску и сказал мне:

— Вот послушай! Одни жили-были, живут и ночуют в избах, и считают себя фронтовиками. А вас посадили в сугробы, и на вас нет смысла переводить сало и прочие съестные запасы. Кто по-твоему держит фронт? А кто просто так торчит там в окопах? Линию фронта держим мы, полковые. И нашими заботами вы сидите спокойно на передке в своей траншее. Не было бы нас, вы давно бы все разбежались!

— Без полковников армии не существует! В полку мы не одни. Тут снабженцы и кладовщики, начфины, евреи-парикмахеры, медики, повара, и сотня повозочных. При штабе портные, сапожники и шорники, сапёры, телефонисты и санитарочки в санроте, сам понимаешь! Все они фронтовики и защитники Родины. Это основной и постоянный состав полка, а вы, как это сказать… Временные людишки, переменный состав, всего на две, на три недели. Вас считай… Сегодня вы были, а завтра вас нет!

— Ты знаешь, сколько вашего брата желторотых лейтенантов за это время успело отправиться на тот свет? Нас в полку сейчас больше, чем вас там, сидящих в траншее. Мы штабные живучие, тем мы и сильны! Нас совершенно не интересует, какие у вас там потери. Чем больше, тем лучше, это значит, что полк воевал и мы поработали! Застелят вашими костьми нашу матушку землю и ни один человек после войны не узнает ни ваших фамилий, ни ваших могил. А мы будем живые и наши фамилии будут фигурировать в отчётах и наградных листах. "
 
Штабной офицер, разоткровенничавшийся с будущим автором "Ваньки-ротного" лейтенантом Александром Шумилиным, раскрывает ему реальное положение дел.
 
Армия не была единой. Есть Основной состав (штаб, тыл полка): те, кто обеспечивает функционирование военной машины, генералы, полковники, штабисты, обслуживающие их парикмахеры, повара, начфины, писари. И есть Переменный состав ("временные людишки"): линейные офицеры и солдаты передовой, расходный материал, срок жизни которого на передовой исчислялся днями или неделями.
 
Основной состав вёл войну кровью Переменного, используя его как бесправное средство.
 
Успех подразделения измерялся не столько захваченной территорией, сколько "активностью". А активность измерялась только потерями, никак не сохранением личного состава.
 
Штаб был заинтересован в высоком уровне потерь линейных подразделений, потому что это было единственным понятным языком общения с вышестоящим командованием. Малые потери могли быть истолкованы как пассивность, бездействие или даже саботаж. Кровь солдат становилась валютой для карьеры штабных офицеров.
 
Основной состав использовал Переменный ещё и для того, чтобы списать на него свои ошибки и провалы.
 
"[Генерал-майор Александр] Березин выгородил себя, отдав под суд трех младших офицеров. Нас судили потому, что мы остались в живых и судить больше было некого. В течение одной ночи Березин потерял полк, который попал в плен. Березин потерял десяток деревень и территорию пятнадцать на двадцать километров".
 
А чтобы удобнее переложить вину, автора этих строк перед судом трибунала произвели в командиры роты.
 
Это системный каннибализм: система пожирает своих "крайних" ради самосохранения тех, кто наверху.
 
Теперь вам понятно, почему полковник Игорь Пузик с позывным "Злой", до этого командовавший 87-м мотострелковым полком 1-й Славянской бригады и "обнуливший" дроноводов Дмитрия Лысаковского ("Гудвин") и Сергея Грицая ("Эрнест"), назначен врио командира 114-й бригады?
 
Понятна логика "мясных штурмов" и "командирского авось".
 
А что из этого вытекает, понятно?
 
Армия не может быть устроена иначе, чем государство, которое её формирует. Система, где верх приватизирует победы и национализирует потери, может пережить любую войну, пока у неё есть ресурс – народ. Не может она только одного – развиваться.
 
1945 нельзя отдавать власти. Потому что правда о 1945 открывает на неё глаза.

Источник: Тени Руси