Фольклор и традиции

Было это не в наши времена, а при моём ещё деде. Жил на отшибе, у самого болота, мужик по прозвищу Ерёмич. Характер у него был тяжёлый, скупой да злопамятный. С соседями не водился, в помощи отказывал, а работал один, как чёрт перед заутреней. Вот, видно, нечистая сила его и приметила.

Стали к нему по ночам гости наведываться. Не просто гости, а сам чертячий выводок. Придут, шумят, в печной заслонке гремят, в трубе воют, всякую пакость творят — то инструмент спрячут, то последнюю краюху хлеба в золу сунут. Ерёмич и крестится, и ругается — бесполезно. Совсем изжили.

Дошло до того, что в избе ночевать страшно стало. Сидит он как-то на заваленке, думает горькую думу, а мимо старичок-странник идёт, посохом постукивает. Позвал Ерёмич старика, накормил чем бог послал (редкая для него щедрость!), рассказал про свою беду.

Старичок выслушал, бородой погладил.
— Легко с тобой нечисть играет, — говорит, — потому что душу твою насквозь видит. Пустая она у тебя, как орех прогнивший. Места много нет — ни для доброго слова, ни для помощи ближнему. А пустота чертям и нужна, чтоб заползти да обосноваться. Но и хитер же ты, Ерёмич, слыву. Обмануть их надо, да так, чтобы им самим тошно стало.

— Как же обманешь эту силу?
— А ты сперва душу свою обмани, — улыбнулся странник. — Сделай вид, что в ней место появилось. Пойди к стекольщику, возьми у него горсть пустых стеклянных шариков, какие для детской забавы льют. И когда в сумерках придут твои «гости», высыпь их на пол да скажи: «Вот вам плата за постой, считайте, кому сколько положено. Только счёт должен быть честным, и шарик к шарику, без обмана. Кто счесть не сможет — тому и платы нет».

Сделал Ерёмич, как велено. Пришли в сумерки черти, уже орать начали, а он с поклоном: «Гости дорогие, вот ваша плата, получайте». И высыпал на лавку десяток шариков прозрачных, переливчатых. Черти так и ахнули. Жадность у них первейшая страсть. Кинулись делить.

Да только задача-то непростая. Шарик круглый, покатится — хвать его, а он уж под печкой. Другой покатился — а тот в щель в полу. Сосчитал один — другой сбил. Три насчитал, а четыре укатилось. Спорят, бранятся, друг другу морды бьют, хвостами хлопают. Всю ночь напролёт возились, пыхтели, пот градом лился. А шарики-то всё катятся, ловятся, да друг от дружки ускользают.

Перед первыми петухами, измученные, в соплях и ссадинах, стоят. Не поделили! Не смогли!
И говорит тогда старший, самый вонючий:
— Нет, брат Ерёмич, не по нашему нраву твоя плата. Хитрее ты нас. Ум твой кривой, как коряга, а жадность твоя, хоть и родная нам, да в стеклянных пузырях заперта. Не совладать с ней. Пропадай она пропадом, вместе с твоей избой!

Как выскочили — только пятки засверкали. И больше не появлялись.

А Ерёмич с той поры задумался. Сидит, смотрит на эти шарики, валяющиеся по полу. Пустые они, блестят на солнце красиво, а внутри-то — ничто. И понял он тогда мудрость странника. Вся его прежняя жизнь была как эти шарики — наружу блеск да твердость, а внутри пустота, которую и считать нечего. И эту пустоту чёрти как родную приняли.

С тех пор стал Ерёмич по-иному жить. И соседу помочь, и словом добрым поделиться. Место в душе нашлось — для людей, для света. А нечисть к нему больше и дорогу не знает. Говорят, шарики те он потом ребятишкам отдал. Пусть играют, привыкают, что настоящая ценность — не в том, что блестит и катится, а в том, что в сердце лежит и на пальцах не сосчитать.

Записано со слов старика Никифора, деревня Бондюг, Чердынский уезд. 1902 год.

Эту бывальщину от деда своего слыхал, а он от своего. Времена тогда были иные, лес гуще, а сила нечистая — ближе.

Был у нас в деревне парень Игнат. Хлебный мужик, работящий, но охотником до баб завидным. Жена у него, Акулина, смирная, тихая, как трава под забором. А ему всё мало. Стал он засматриваться на молодок да вдовушек. И полюбил он ходить на покосы в дальнее поле, за речкой Волим. Красивое место, солнцем залитое, но путь туда через старую гриву идёт, где, почитай, полдень-то и застать недолго.

Ходил, ходил Игнат. И стал замечать, что в самую полносолнечную пору, когда тень от человека чёрная да короткая, будто примёрзшая к пяткам, встречает ему на опушке девка. Не местная, видать. Лицо белое, волосы — как спелая рожь, глаза светлые, но смотреть в них — холодно делается. Одежда на ней простая, по-крестьянски, да слишком чистая, будто не от мира сего. Зовут её, сказывает, Полей. Улыбнётся она солнцу, и солнце ярче станет, засмеётся — и у Игната в ушах звенит, точно с колокольни сорвался.

Стала она его поджидать. Разговорились. Шутки шутит, смеётся. Игнат, очарованный, про жену и думать забыл. Стал он каждый полдень к той опушке стремиться, как на праздник. А возвращается домой — бледный, измождённый, будто весь сок из него выпили. Работать стал спустя рукава, на Акулину огрызаться.

Дошло до того, что в большой сенокос, когда всем миром на луга выходили, Игнат пропал. Искали-искали — нету. На третий день сам пришёл, шатается, взгляд мутный. Говорит, что спал где-то в лесу. А бабы, что на другом конце поля косили, шептались потом: видели, как он в самую жару в ту самую гриву зашёл, а следом за ним, будто из солнечного столба выйдя, та самая белолицая девка Поля.

Через месяц Акулина поняла, что с животом. Обрадовалась было — глядь, а муж к ней и не подходит, всё в свою полуденную сторону смотрит. Родила она в срок девочку. Назвали Анюткой. И дитя то было словно не от нашего мира: волосёнки белые, почти прозрачные, глаза большие, серые, как предрассветный туман. И плакала она редко, а всё на солнышко смотрела, даже самому яркому, не мигая. Но слабая была, хилая, словно тростинка.

А Игнат, как увидел дочь, ещё пуще затосковал. Побежал в лес. И пропал. Нашли его только к осени, в той самой гриве. Лежал лицом вверх, на поляне, глаза открыты, смотрел в небо. Ни раны, ни знака. А на лице — ни страха, ни боли, а будто застила его солнечным одурением. Словно засмотрелся на солнце да и умер.

Тут-то старые люди и заговорили. Сказывали, что не девка это была, а полуденница. Не та, что в поле работящих мужиков щекочет до смерти, а иная — лесная, с гривы. Живёт она в самый солнцепёк, в столбе света между деревьями. И манит она к себе тех, кто в полдень о своём законном доме забывает, по чужим да по сторонам глазом блуждает. Забирает у них силу жизненную, солнцем вытягивает. А если от такого союза дитя родится — будет оно полуденница дочерняя — нежить получеловеческая, тяжкая для матери и для рода.

Так и вышло. Анютка росла, а радости от неё не было. Холодная. Ласк не принимала. Вечно куда-то вдаль, на солнечную сторону, смотрела. А как наступило ей двенадцать лет, в самый летний солнцеворот, в полдень, вышла она из избы, села на завалинку, да так и застыла. Не дышит. А изо рта у неё, сказывают, тонкий солнечный луч, как ниточка, выходил и тянулся в сторону той самой гривы.

Схоронили её. А с той поры, кто в полдень через ту гриву идёт, слышит иногда детский смех, да такой он звонкий и пустой, что кровь стынет. И видит будто двух девок: одну — с волосами цвета спелой ржи, а другую — белую, как лунь. Сидят они на пеньке, на солнышке греются, а тени под ними нет ни крошки. Это полуденница со своей дочерью, что так и не стала человеком.

Потому народ и говаривал: «В полдень, когда тень коротка, короче и твой век может стать. Держись своего дома, своей тени. А в гриву ту, солнечную, без большой нужды не ходи — полудённые дочери там сторожат».

А случилось это на тихом плёсе под Камгорой, где вода тёмная, как старая тоска, а ивы склоняются до самой глади.

Жил когда-то в деревне парень, Афоня. Был он красив, да с удалью бедовой. Услышал он от стариков, что на том плёсе по ночам выходит из воды шутовка — русалка местная, не с хвостом, а с ногами бледными, в которых струится речная муть вместо крови. И песни поёт такие, что сердце вынуть можно. «Хочу, — говорит Афоня, — на неё поглядеть».

Его отговаривали, заклинания давали, полынь в пояс затыкать велели. Но парень посмеялся. Выждал ночь накануне Ивана Купалы, когда грань между мирами тонка, как паутина, и пошёл.

Увидел её. Сидела на камне, волосы — как водоросли, глаза — как две бездонные омутины. Не испугался он, а замер от жалости. Была в ней печаль такая, что и самая буйная голова тише воды стала. Не песню она пела, а причитала, словно по утонувшему дитю. Глянула она на Афоню, и не было в её взгляде злобы, лишь одинокая тоска, длящаяся веками.

И случилось немыслимое. Не он к ней потянулся — она к нему. Не колдовством, а просто человечьей, застывшей в духе, жаждой тепла. И Афоня, сердцем простым, эту жажду услышал. Пробыл он с ней до первых петухов. А на прощанье сказала ему шутовка, голосом, как ручей подо льдом: «За тепло твоего дыхания один день в году буду я являться тебе во плоти человеческой, пока не родится от тебы дитя. А после… после забуду. И ты забудь».

Так и повелось. Раз в году, в ту же ночь, приходила к его бане на отшибе женщина несказанной красоты, но с глазами всё той же глубокой печали. Год за годом. А потом перестала приходить. И правда — стёрлась память об Афоне, будто туман с реки. Оженился он на доброй девице, жизнь зажил обычную. И даже странная бледность первого своего младенца, мальчика, вскоре ушедшего в воду в половодье, не связал он с прошлым. Спит память, когда духи того хотят.

Шли годы. Стал Афоня стариком, дети у него другие подросли. И занемог он смертельно. И в бреду своём позабытое вспомнил — и лицо то, и печаль ту. Зашептал перед смертью: «На том плёсе… ищите… крестик мой оловянный… я его там обронил…» Сочли за горячку. Но сын его младший, Гриша, парень с реки не мыслящий, услышал да запомнил.

Пошёл Гриша на тот плёс искать отцову память. Был он вылитый отец в молодости — тот же стан, те же кудри. Нырнул в омут у Камгоры, шарит рукой в корягах. А день-то был опять на Ивана Купалу, хоть и днём.

В глубине той, в подводной пещере, спала та самая шутовка. Сон её был тяжек, как ил. И снился ей один и тот же сон: лицо того, чьё тепло на миг растопило лёд в её душе. Лицо Афони. И вдруг сквозь сон она учуяла — не память, а саму кровь. Кровь свою, смешанную с человеческой. Ту самую, что текла в жилах того младенца, которого она, по закону водяных духов, забрала к себе много лет назад, утопив в половодье, чтоб не маялся меж двух миров.

Проснулась она от этого зова крови. И увидела в мутном свете: в её царство вторгся человек. И не просто человек — а живое напоминание о том, кого она забыть должна была. И страшная, слепая ревность духа, для которого вечность — миг, вскипела в ней. Ревность к своей же собственной, давно утраченной, человечности, которая смотрела на неё глазами этого мальчишки.

Она метнулась, как щука. Не думая. Хотела лишь выгнать, стереть этот живой укор. Обвила его ноги холодными прядями волос, потянула вглубь, в свой вечный полусон.

Гриша бился, вырвался, ударил ножом, что на поясе был, наугад, отчаянно рванулся к свету…

Вынырнул на берег, еле откачали. А когда пришёл в себя, рассказал страшное: «Там… женщина… с лицом, как утопленница… схватила… я её ножом…»

И тут он полез в карман за тем ножом, а вынул… старый, почерневший, оловянный крестик на оборванном гайтане. Свой нож остался там, в глубине.

Собрались мужики, спустили невод в том омуте. И вытащили. Не тело. А то, что от него осталось за долгие годы под водой — белые-белые кости, обвитые длинными, как шелк, волосами цвета речной тины. А в рёбрах тех застрял простой охотничий нож.

Но самое жуткое было иное. Когда кости эти на воздух подняли, все увидели, как по челу черепа, меж пустых глазниц, скатилась и упала в воду последняя-последняя слеза. Не вода. Именно слеза. И на миг всем почудился тихий, пронзительный стон, похожий на плач матери, впервые осознавшей, что натворила.

А оловянный крестик Гриша бросил обратно в омут. Сказал: «Не моё это. Ей, видно, нужнее».

С той поры на том плёсе никто не рыбачит. Говорят, по ночам там не поют, а рыдают. И звук тот — не для человеческих ушей. Это дух хоронит последнее, что связывало его с миром людей, — память о единственной, страшной и непростительной ошибке, которую уже никогда не исправить в вечном течении речного времени.

Сначала хотел написать комментарий, потом понял, что это выйдет в отдельный пост.

Лично я Хэллоуин не отмечаю. По стандартной причине "не наш праздник". Но дело не в патриотизме, "скрепности" и т. п., просто для меня это чуждо. Не хорошо, не плохо - просто мимо меня. Это как вот дома вспомнить "о, у Сани сегодня ДР", с семьёй отпраздновать, причём Саня ни сном ни духом...
Ну это лично моё мнение.

Теперь, собственно, размышлизмы. Проблема Хэллоуина, как и других западных праздников - в том, что люди в большинстве своём не задумываются о смысле праздника, а строят своё мнение по "обложке", по оболочке.

То же переодевание в нечисть. Противники Хэллоуина утверждают, что это праздник поклонения нечистой силе. При этом упорно игнорируют Святки (хотя и там, и там смысл переодевания в одном и том же - чтобы вышедшая в наш мир нечисть не тронула, приняв за "своих". Способ, конечно, не самый благородный, как у деда с будёновкой, но о сознательном поклонении нечистой силе речи не идёт). Святки, выходит "это другое". К Святкам я ещё вернусь.

Однако, праздником нечисти Хэллоуин считают не только его противники, но и поклонники. Причём достаточно разношёрстная публика:

- Те же сатанисты и подобные им - но для них Хэллоуин - это только под шумок свои смыслы отпраздновать. У меня реально есть знакомые девахи - не то сатанистки, не то ещё кто, не особо разбираюсь в этом. В общем, любят черно пошутить про религию, любят примерять на себя образ нечисти и Хэллоуин празднуют именно как поклонение.

- "Бунтующие" подростки. Здесь, пожалуй, комментарии излишни. Что-то протестное, не как у "отсталых родителей" (хотя у многих уже родители тоже отмечали в своё время) - вот это для них конфетка.

- Разная шушера, которая "лишь бы против рашкинских традиций". Те, которые везде и всегда ёрничают насчёт "скреп", стебут веру и так далее. Которые пытаются донести всем, что "русское - это априори плохо, не русское - априори хорошо". Тоже лицемерненькие людишки, забывающие, что христианство - это не исконно русская религия, а что в любой стране и культуре есть и говно, и золото. Для них Хэллоуин - это "альтернатива скушному рюсскому православию" - может, и не поклонение нечисти, но явно празднуют в противовес традиционной вере и культуре
Был у меня знакомый подобного типа.. Раньше общались, были пересечения по общественной деятельности, сейчас не общаемся. А взрослый чел, не подросток..

Но бо́льшая часть отмечающих Хэллоуин - восвсе не задумывается о смысле праздника. Для них это и не канун Дня Всех Святых, и не праздник нечисти. А просто повод потусить в необычной атмосфере. Переодевание в зомби или вампира для них - не маскировка под нечисть и не поклонение ей, а просто способ уйти от обыденности, рутины. И не более того.
Среди этого большинства снова есть, конечно, поклонники заграницы, утверждающие, что "русские праздники - это либо хороводы, либо лбом в пол", но в большинстве своём они не ставят целью кого-то оскорбить, дискредитировать и так далее. Простое обывательское "у, заграничное интереснее". Именно по этой причине не популярны у нас Святки, да и осенью не особо вспоминают про "Велесову ночь" и "Осенних Дедов" (что является, внезапно, почти что полным аналогом Хэллоуина). Хотя если покопаться - в русско-славянской мифологии и культуре можно найти настолько разнообразных и персонажей, и праздники! Если серьёзно поработать над этим в культурном поле - то можно обогатить современную культуру так, что это будет совершенно не хуже заграничного. Но это если чиновники от культуры не начнут играть в "навязывание традиций".

Сознательно, со всей глубиной, празднуют или не празднуют Хэллоуин (и другие заимствованные праздники) относительно немногие. Но такие погружённые люди как правило редко поднимают дискуссии о целесообразности и уместности. Это больше их личные убеждения, не выносящиеся на широкую публику.

Вывод какой: праздновать или нет - дело личное, а вот чтобы было адекватное отношение к празднику - необходимо просвещение. А то для одних это "вражеский праздник, традиции пытаемся шатать", для других "альтернатива рюсскому православию", для третьих "ударим ярким американским* праздником по рашкинской серости", а чюдля четвёртых "свою б культуру вспомнили". Для большинства - тупо повод повеселиться.
Поэтому необходимо нормальное беспристрастное просвещение. По крайней мере, хоть влияние стереотипов поменьше будет..

*я знаю, что не американский. Я привожу чужое мнение

Доброго времени суток вам!

Итак. Задам интересующий меня долгое время вопрос. Отмечаете ли вы Хэллоуин?

Знаю, что этот праздник не особо у нас распространён, но тенденция на его празднование как будто набирает обороты.

Раньше, лет 6 назад, из моего круга знакомых и друзей мало кто вообще знал про этот праздник. Даже сейчас не многие знают о нём что-то больше, чем «Американский праздник ужаса и страха», «Тыквы», «Сладость или гадость» и «О какой именно части фильма ты говоришь».

Сейчас же на маркетплейсах или в том же Fix Price, в котором стабильно осенью, под конец сентября появляются тематические украшения к этому празднику, найти декор стало намного проще. Значит ли это, что люди стали узнавать о нём и в целом праздновать его? Не могу сказать, когда именно тематические украшения появились в магазинах, т. к. последние 4 года меня как таковой в стране не было, поэтому временные рамки так расплывчаты.

Сейчас же у нас празднуют его пока что исключительно обособленно, устраивая локальные тематические костюмированные вечеринки, просто украшая дом под праздник без излишеств, в виде отсутствия традиции ходить по домам, как на Пасху это делают всей страной.

Было бы интересно узнать ваше личное мнение по поводу этого праздника и празднуете ли вы его вообще?