vasek27

— Ты как ребенок, — говорит мне друг.

Он произносит это без восхищения, но и не осуждает. Он удивляется. Я не понимаю его, и тогда он объясняет, что у меня всегда есть желания — я хочу есть, пить, в туалет, мороженое, платье, курить, опять в туалет, посидеть, погулять, высморкаться, точно такую же сумку, как у королевы Елизаветы Второй... и так без конца. Это «по-детски».

— Я потерплю, — отвечает он мне, когда я беспокоюсь, не хочет ли он есть, пить, в туалет или новые джинсы.

Терпеть — это по-взрослому. Сдерживаться. Вести себя разумно. Прилично.

Такое ощущение, что мы вырастаем, умнеем, богатеем только для того, чтобы превратиться в зануд, которые вечно себе во всем отказывают. Общественное мнение вдруг становится настолько важным, что лучше не выходить из дома (и отключить фейсбук). Мы боимся быть нелепыми, смешными, боимся оступиться или оговориться.

Я сижу в кафе и смотрю на девочку лет шести, которая идет мимо. На ней платье, которое велико, и его усадили английскими булавками. Оно из тюля и в блестках. Еще на девочке дождевик в цветах и резиновые сапоги. И пять хвостиков на голове.

Она может так выглядеть, потому что ребенок имеет право быть эксцентричным и получать удовольствие от жизни. Она не считается с тем, что о ней скажут люди. Она надела все лучшее сразу — и счастлива.

Скоро это пройдет. Она пойдет в школу — и там дети начнут друг к другу придираться. Если все носят серое — ты не пойдешь в розовом. Тебя засмеют. Ты будешь носить те же джинсы — аберкромби или юникло. Потом ты пойдешь на службу и будешь высиживать в конторе в сером костюме. А если найдешь работу в журнале или рекламном агентстве, то твоей униформой станет урбан оутфиттерс или супердрай.

Ты будешь одеваться, как положено, думать, как положено, и делать то, что положено человеку твоих лет. Ты даже будешь говорить о ком-то «инфантильный» — с восхитительным, ничем не заслуженным высокомерием. Чаще всего это будет означать, что человек не делает того, чего от него ожидают. Чего ты от него ожидаешь.

Ты не заметишь, как пройдет лет пять — и ты уже не сможешь надеть короткую юбку или обтягивающие джинсы: вдруг кто подумает, что ты «молодишься». Ты начнешь осуждать мужчин, которые покупают мотоциклы — это будет называться «седина в бороду — бес в ребро».

Ты включишь возрастной ценз и будешь стесняться почти всего на свете. Потому что взрослые люди не бывают нелепыми. Они делают все «правильно». Они «должны». И «соответствуют».

«Инфантильный» — очень странное слово, смысл которого все время отдаляется от тебя, как условная линия горизонта. Чересчур неугомонные, веселые, несдержанные, капризные и восторженные люди считаются инфантильными в плохом смысле слова. Видимо, заслуживает уважения только угрюмость или усталость.

В Берлине я на каждом шагу вижу людей, которые забыли повзрослеть. Они одеты в странные вещи, они возят детей в сад на велосипеде, они ходят по улице и поют. В сорок лет они работают официантами, «хотя на самом деле они художники» — и галерея в конце улицы выставила две их картины.

Берлин — это город «взрослых детей» — людей, кто еще не успел израсходовать свои мечты и надежды. Пусть даже пустые. Пусть на эти мечты не купишь ни пентхаус, ни сумку от Эрмес (некоторым удается), но мечтателю сойдет и бумажный пакет, который с помощью воображения можно наделить самыми разными качествами. (Потом такой же пакет из лучшей телячьей кожи выпустит предприимчивый Луи Вьюттон и продаст за две тысячи евро.)

Конечно, я вижу тут и взрослых — они выходят из своих «мерседесов» и ходят по улицам в бежевой одежде с таким выражением лица, словно тут можно заболеть Эболой. Им интересно, но страшно. Они хотят тут жить, и они уже задумали построить гаражи вместо барахолки. (Блошиный рынок — это весело, но непрактично, а склонность все сделать утилитарным — особенность «взросления».)

Главный вопрос взрослого человека: «Какой мне от этого прок?» Сидеть три часа в кафе с отличными людьми и смеяться — это практично? Полезно? Это могут себе позволить родители троих детей? Или, может, лучше вернуться домой, отключить интернет и начать превращать своих детей во взрослых, запрещая им все на свете?

У меня есть приятель, который не может веселиться в обществе тех, от кого ему никакой пользы. Если он понимает, что тут не продашь ни одной картины, то, даже пусть рядом будут Вуди Аллен и Дилан Моран, он будет сидеть с мрачным видом и жевать губы.

Взрослые все свободные минуты расписывают с пользой: химчистка, супермаркет, спортивный зал, уборка. У них никогда нет времени на удовольствия — они вписывают тебя между йогой и салоном красоты, успевают рассказать, как их мама болела воспалением легким, а они сами попали на Майорке в четырехзвездочный отель вместо пятизвездочного — и уносятся по своим дико важным делам. Как будто у тебя нет мамы и как будто ты не терял паспорт в Испании.

Взрослые всегда будут относиться к тебе со снисхождением. Они расскажут, как надо жить. Постараются найти тебе жениха в ортопедических ботинках, который расскажет всю правду о том, сколько именно нитрата аммония в гамубургерах из «Макдоналдса».

Они будут говорить «мне бы твои проблемы». Внимательны они будут лишь в том случае, если тебя бросит любовник или тебя уволят с работы. Это ведь настоящая жизнь. Взрослая. А пока ты не сильно переживаешь о такого рода событиях, они будут тайно тебя презирать и считать легкомысленным.

Ты не можешь быть счастлив и свободен только потому, что хочешь. Это инфантильно. Лишь в месиве страданий, огорчений и неприятностей ты заслуживаешь право считаться разумным существом. Приди и скажи взрослому о своих проблемах со здоровьем или налогами — и ты тотчас станешь его лучшим другом.

В наши дни люди стали более «инфантильными», то есть похожими на детей в самом превосходном смысле. Живут, как придется, не обращают внимания на все эти догмы — «тебе уже двадцать пять, надо родить детей и носить кальсоны».

Заботы и трудности придут сами — со временем, и не надо их приманивать, создавать ложные неприятности, усложнять. Не надо подавлять в себе наивность, легкость, не надо душить воображение и втискиваться в рамки так называемых приличий так, словно это последний поезд.

Будьте как дети. Радуйтесь тому, что по стеклу ползет букашка. Ешьте на обед мороженое и поезжайте на работу в пластиковой короне. Мы созданы для радости.

Арина Холина - http://www.snob.ru/profile/9723/blog/80501

- Когда ты перестаешь верить в дни рождения, то представления о возрасте становятся чем-то далеким для тебя. Тебя не будет травмировать твое шестнадцатилетие, или тридцатилетие, или громоздкое Пять-Ноль, или веющее смертью Столетие. Ты измеряешь свою жизнь тем, что ты знаешь, а не подсчитываешь, сколько календарей ты уже видел. Если тебе так нужны травмы, так уж лучше получить их, исследуя фундаментальные принципы Вселенной, чем ожидая дату столь же неизбежную, как следующий июль.
- Но все другие дети будут тыкать в меня пальцем - вон пошел мальчик без дня рождения.
- Вероятно, да. Но ты решай сам. Если ты считаешь, что в этом есть какой-то здравый смысл - подсчитывать, как долго ты уже бродишь по этой планете под солнцем, - то продолжай праздновать дни рождения, заводи свои маленькие часики. Проглатывай крючки каждый год и плати свою цену, как все другие.
- Ты давишь на меня, - сказал он.
- Я бы давил на тебя, если бы заставлял тебя отказаться от дней рождения вопреки твоему желанию праздновать их. Если ты не собираешься это прекращать, так и не надо, какое тут давление.
Он посмотрел на меня искоса, чтобы убедиться, что я не насмехаюсь над ним.
- Ты действительно взрослый?
- Спроси у самого себя, - ответил я. - Ты действительно ребенок?
- Я думаю, что да, хотя я часто чувствую себя старше сверстников! А ты чувствуешь себя взрослым?
- Никогда, - сказал я.
- Значит, приятные ощущения сохранились? Я, маленький, чувствую себя взрослым, а состарившись - буду чувствовать молодым?
- С моей точки зрения, - сказал я, - мы безвозрастные создания. Приятные ощущения того, что ты старше или моложе своего тела, возникают на контрасте между традиционным здравым смыслом - что сознание человека должно соответствовать возрасту его тела - и истиной; а истина состоит в том, что сознание вообще не имеет возраста. Наши мозги никак не могут совместить эти вещи в рамках пространственно-временных правил, но, вместо того чтобы подобрать другие правила, наше сознание просто отворачивается от проблемы. Всякий раз, когда мы чувствуем, что наш возраст не соответствует нашим числам, мы говорим "Какое странное ощущение!" и меняем тему разговора.
- А что, если не менять тему разговора? Какой тогда будет ответ?
- Не делай из возраста ярлык. Не говори: "Мне семь" или "Мне девять". Как только ты скажешь: "У меня нет возраста!" - то не останется и причин для контраста, и странные ощущения исчезнут. Правда. Попробуй.
Он закрыл глаза.
- У меня нет возраста, - прошептал он и спустя мгновение улыбнулся. - Интересно.
- Правда?
- Получается, - сказал он.
- Если твое тело в точности соответствует твоим представлениям, - продолжал я, - а твои представления сводятся к тому, что состояние тела никак не зависит от времени и определяется внутренним образом, то тебя никогда не смутит, что ты чувствуешь себя моложе своих лет, и не испугает, что ты слишком стар.
- Кто-то сказал, что тело является совершенным выражением мысли? Чьи это слова? Я хлопнул себя по лбу.
- А! Это философия! Кто-то тут сказал, что я ее выдумываю и что все это слишком тяжело и занудно для девятилетнего человека.
Он спокойно смотрел на меня, едва заметно улыбаясь.
- Это кому же девять?
Ричард Бах - "Побег от безопасности"

Сегодня развитые капиталистические страны переживают системный кризис. Чтобы преодолеть этот кризис, придется коренным образом менять экономическую и политическую систему этих стран.

В двадцатом веке, значительная часть населения развитых капиталистических стран была промышленными рабочими. Сложилась и субкультура этого класса, а именно: широкий кругозор и гуманитарное образование были не нужны, но был большой спрос на развлечения, помогавшие расслабиться после тяжелого трудового дня. Однако, рабочие, продававшие свое время и жизнь капиталисту, завоевали достаточно высокие социальные гарантии, связанные с работой, зарплатой, здравоохранением и всеобщим избирательным правом.

Но рабочие должны были не только не только производить: с ростом производительности индустриального труда, на рабочих была возложена еще одна важнейшая социальная функция: потреблять произведенное. И действительно, рабочий автосборочного завода был «обязан» иметь машину – а иначе, куда девать произведенные автомобили?

Функция потребления казалась социальным завоеванием: семья работающих стала зажиточной, с одной или двумя машинами на семью. Но производство расширялось и в других областях, и вскоре в доме у простого рабочего было четыре туалета, потребление мяса птицы возросло в разы, а жена рабочего, чья мать в детстве ходила босой, имела десять пар туфель.

Казалось бы, все идет отлично для рабочих: но по сути это было не так: днем, рабочий был машиной для производства, вечером – машиной для потребления и утилизации произведенного, а вот человеком – никогда. И действительно: эстетическое и человеческое в нем не только не было востребовано и не развивалось, но всячески зажималось и искажалось. Возникли совершенно отдельные от реальной человеческой жизни миры: мир телепрограмм, популярного кино, популярной музыки, спорта. Стало считаться нормальным, если все надежды и чаяния взрослого человека, все его эмоции и страсти сводятся к слову «гол».

Но станки работали все быстрее и быстрее: ведь при капитализме существует жесткая конкуренция, которая является мотором технического прогресса, и запретить рост производительности труда, в масштабах экономики, не представляется возможным (хотя локально такие попытки делались).

И вот станки обогнали людей – и наступил момент, когда рабочие просто не зарабатывали достаточно, закупать все произведенные станками товары. Капиталистический кризис перепроизводства грозил экономическим спадом, потерей рабочих мест.

Но дело в том, что современные политики больше не могут себе позволить злить электорат, они не могут его опережать и вести, но обречены ждать, пока то, что они хотят сказать, станет очевидно. Ведь из-за всеобщего избирательного права результат выборов стал определять некомпетентный массовый избиратель, которого очень сложно переубедить с помощью аргументов.

И тогда политики организовали массовую выдачу кредитов. Стало нормально, и даже престижно, быть в долгу. К тем, кто тратит меньше, чем зарабатывает, к тем, кто копит на старость, стали относиться презрительно. Более того, банковская система не раз устраивала так, что те, кто копил свои деньги, оказывались в дураках.

Но кредиты выдавались не вещами, а деньгами. А это означает, что количество денег в экономике увеличивалось, а значит, начался рост цен. Опережающими темпами шел рост цен на самый желанный продукт, и продукт, который не мог производиться без естественных ограничений, а именно на недвижимость.

Если цены на дома росли, то в строительство домов было выгодно инвестировать. Строилось больше домов, но дом уже не был просто местом для жилья, он был инвестиционным продуктом, пользующимся большим спросом. Поэтому строилось еще больше домов, а цены все росли. Потом пузырь лопнул и миллионы американцев и европейцев, переплативших за свой дом, оказались разорены.

Более того, оказалось разорено государство, спонсировавшее рабочие места индустриальных рабочих. И действительно, сейчас существует мировой свободный рынок, и если китаец собирает автомобиль за шесть долларов в час, а немец обходится своему работодателю в семьдесят два доллара в час, то понятно, что сборочные заводы могут существовать в Германии только при условии внерыночной поддержки государства.

Вернемся к потреблению того, что произведено – главному условию функционирования капиталистической экономики. Есть несколько способов организовать это потребление:

Можно искусственно создать недостаток продукта, чтобы поддерживать высокие цены на него. Этот метод активно используется в сельском хозяйстве Европы. Рыбаки выбрасывают пойманную рыбу за борт, фермеры получают деньги за то, что они не сеют или не собирают урожай, всюду существуют жесткие квоты.
Индустриальные товары теперь делаются так, чтобы срок их функционирования был ограничен: например, холодильник создан так, чтобы сломаться через три года.
Там, где быстрое саморазрушение продукта невозможно, продукт объявляется «немодным», то есть включаются методы социального давления.
Применяются схемы быстрой замены продукта: только вышел Айфон4 – уже есть Айфон5.
Отдельно обсудим два самых ужасных метода потребления.

Как известно, для получения фуагра – жирной утиной печени, уткам закачивают прямо в желудок избыточное количество еды. Но тот же метод применяется и к людям, например, когда им навязывают покупку автомобилей явно избыточной мощности. Проблема в том, что перепотребление опаснее потребления. Например, на сверхмощной машине хочется погонять…

Еще хуже – это то, что я бы назвал вирусным потреблением. Человека побуждают купить то, что является для него вредным и создает дополнительную зависимость. Иными словами, человека заставляют «установить себе компьютерный вирус». Например, в кока-коле столько сахара, что каждая реклама кока-колы, является еще и рекламой сахарного диабета, то есть рекламой инсулина, который больному придется использовать до самой смерти. Так вот почему невообразимая сладость кока-колы так искусно скрыта лимонной кислотой!

Гражданин западных стран сегодня много зарабатывает, и такие высокие заработки, в принципе, могли бы сделать его свободным: дать ему возможность заниматься творчеством, учиться, жить так, как он хочет. Но большинство жителей западных стран не хотят и не могут достичь свободы, потому что их желания и их образ жизни очень жестко контролируются. Жители западных стран уверены, что основным предназначением человека является что-то хотеть, и это желание может быть удовлетворено (желательно, в кредит) в обмен на работу. То есть, человек не хочет видеть себя художником или изобретателем: он хочет видеть себя в дизайнерской одежде или на футбольном стадионе.

Тот, кто живет, потакая желаниям, которые формулирует для него кто-то другой, не может состояться как человеческая личность. Такой человек обязательно станет зависимым от чего-то, будь то телевидение, алкоголь, наркотики или вещизм. Такие люди не могут ответить себе на вопрос «Что я делаю и для чего я живу?» и поэтому они обязательно найдут способ разрушить жизнь, которая, в их собственных глазах, потеряла ценность. Чтобы хоть как-то наполнить жизнь, такие люди превращаются в коллекционеров событий (видел, слышал, пробовал, фоткал, играл, покупал, принимал).

Более того, такие люди являются идеологически управляемыми, потому что их мировоззрение исходит не из объективного мира, который они пытаются понять, а из предложенных им теорий, не имеющих ничего общего с реальностью, и потому недоказуемых и неопровержимых. Этим эти люди не отличаются от тех, кто жили при первобытнообщинном строе или в средневековье – времени, когда человеческая жизнь ничего не стоила, а изменения к лучшему происходили очень медленно.

Речь идет о том, чтобы избавиться от ставших ненужными людей или полностью подчинить их идеологически, поставив их, на всякий случай, еще под полный внешний контроль с помощью кредитных карт, мобильных телефонов, и камер слежения и идентификации.

При этом, целые слои населения, а также целые страны (Африка и часть Латинской Америки) вообще выпадают из процесса современного производства и потребления и живут впроголодь. Более того, если раньше в этих странах были хоть какие-то традиционные устои (со всеми их недостатками), то теперь эти устои размыты, и страна, вооруженная автоматами, оказывается в ситуации полного беспредела, как Сомали, Конго или Ливия.

Вот вам и современный мир: одни голодают, и не имеют перспектив исполнения даже самых базовых желаний: еда, чистая вода, жилье, образование, работа, средства к существованию. Другие же находятся в постоянном жизненном водовороте, чтобы выплатить заем за автомобиль, в два раза более дорогой, чем им нужно.

Возьмем важнейшую потребность современного человека – получение информации. В Ливии есть только песочные барханы и голубое небо. Ты научился заваривать чай и ездить на верблюде – и на том спасибо. Мало информации. В России у человека есть Дом-2, сериал «Крапленый» и то, что Вильямс лучше Шараповой. Информации о реальной жизни на Земле еще меньше, чем у ливийца.

В Западной Европе, из-за потери рабочих мест в промышленности, ситуация для коренного населения становится угрожающей. Обычная постоянная работа, то есть "нормальная эксплуатация", уже стала роскошью и привилегией. Все больше и больше людей работает по контракту, а это означает постоянную неопределенность. В Испании и Греции ситуация с занятостью молодежи является катастрофической, и не потому, что мы ждем, когда снова откроются заводы: они уже никогда не откроются.

Серьезную угрозу представляет из себя ситуация с миграцией. В развитых странах существуют щедрые пособья на детей, а рождаемость у (неработающих) мигрантов значительно выше, чем у коренного европейского населения. Вот и получается, что через пятьдесят лет типичный француз будет арабом, типичный англичанин – пакистанцем, типичный немец – турком, типичный швед – сомалийцем, типичный ирландец – поляком, а курорты Италии будут издавать газеты на русском и казахском языках. продолжение в ком

Исследование немецких ученых проливает свет на вопрос, отчего некоторые особи живут и умирают во мраке глупости: гены ли виноваты, воспитание или исключительно они сами

Тему дураков пора затронуть. Некоторые говорят: нельзя винить дурака, надо войти в его положение. Потому что, во-первых, у них обычно очень неважная генетика. Во-вторых, жизнь так сложилась: школьный коллектив, потом армия, потом еще они эту школу и армию всю жизнь вспоминают за пивом, чтобы укрепляться в своих мнениях — короче говоря, есть влияние среды, через него не перепрыгнешь.

Помню, в давние-предавние годы один коллега по аспирантуре — турист, активист и рубаха-парень — потрясал передо мной книжкой про Солженицына (назвалась, кажется, «Спираль предательства»): мол, это ж надо так ненавидеть свою страну, так на нее клеветать, как эта продажная шавка заокеанских политиканов. Потом в 90-х он поменял свое мнение о Солженицыне и о стране, причем не видел в этом никакой проблемы — это же совсем не стыдно, когда меняешься вместе со своим народом, это ж наоборот, стыдно отдельно от народа меняться. То есть просто среда обитания у него была такая, она и руководила всеми его действиями, и поныне руководит, надо полагать — а идти против среды ему не позволял его компанейский и покладистый нрав, унаследованный от родителей с генами.

Меня, должен сказать, всю жизнь его пример перплексировал и фрустрировал не на шутку. Невозможно ведь осуждать такого милого человека; глупость его вроде и не грех, а продукт среды и генов.

Этой теме посвящено забавное исследование, результаты которого недавно опубликованы в журнале Science. Называется «Проявление индивидуальности у генетически идентичных мышей». Уроженцы Германии вообще много об этом думали, начиная с Ханны Арендт — возможно, их к этому подтолкнули всякие исторические коллизии.

Суть работы вот в чем. Исследователи взяли линию генетически идентичных мышей, все мыши в ней отличались друг от друга по своим генам не больше, чем однояйцевые близнецы. Сорок таких мышей поселили в общую «насыщенную среду» — так называется большая трехметровая клетка со всякими лестницами, этажами, качелями, тоннелями и прочими особенностями, которые не дают мышам скучать.

При этом за каждой мышью следили с помощью вживленного в нее радиодатчика. А компьютер бесстрастно собирал информацию: поведение какой мыши более разнообразно? Кто больше лазает и сует нос куда не надо? Кто старается никогда не ходить от поилки к кормушке одним и тем же путем?

С огромным удивлением ученые заметили, что среди генетически идентичных мышей, живущих вместе в одной и той же клетке, постепенно начали накапливаться различия по признаку этой, как назвали ее исследователи, «поисковой энтропии» (roaming entropy). То есть какие-то мыши становились все более и более любознательными и инициативными. А другие жили себе и жили, стабильно и безбедно.

Но самый забавный результат дало исследование мозга этих зверей. Перед опытом им ввели вещество, внедряющееся в нейроны при их делении. То есть все нервные клетки, появившиеся у мышей после формирования основной массы мозга, оказались помечены. А надо сказать, что, вопреки известной максиме «нервные клетки не восстанавливаются», в некоторых небольших и четко очерченных областях мозга рост нейронов продолжается до старости.

Оказалось, что у мышей с высокой «поисковой энтропией», то есть любознательных и уклоняющихся от проторенных путей, клетки мозга делились наиболее интенсивно. Причем, заметьте, что генетически эти мыши не отличались от прочих ничем, и жили они все вместе в условиях соборности и коллективизма, а вот удалось же вырваться из серости.

Этот результат в общем-то разрешает наше недоумение насчет тупиц. Правильно они меня бесят, сами виноваты. Не надо списывать все на среду и наследственность. Есть что-то еще.

Что именно? Тут исследователи смущенно замолкают. Может, не так уж идентичны были эти мыши — нашлись какие-то незамеченные мутации, которые определили разницу? Родовые травмы? Случайность? Или правда существует свобода воли и твердо принятое решение «не прожить всю жизнь тупой мышью» действительно способно влиять на вашу судьбу?

Надо признать, что с научно-методической точки зрения работа вызывает немало вопросов. Во-первых, неплохо бы повторить все то же самое с клонированными мышами: они все же больше похожи друг на друга, чем инбредная популяция. Во-вторых, где «контроль»? Как будут обстоять дела в генетически разнородной популяции, насколько увеличится разброс? И как сложится жизнь этих мышей в обычной, не «насыщенной» среде — маленькой, скучной и унылой клетке, без всякой возможности творчества — на такую клетку жизнь многих наших современников куда больше похожа? Но, видимо, рецензенты и редакторы Science решили закрыть глаза на эти несовершенства исследования — может, потому, что вопрос, мучивший всю жизнь меня, их тоже как-то беспокоил.

Потому что это правда важный вопрос. Вот если вам, со всей вашей генетикой и вашим детством, дать прожить жизнь еще раз, вы все то же самое опять начнете лепить? Или на втором прогоне, может быть, удастся как-то собраться? Данные этого исследования намекают, что, наверное, могло бы получиться все по-другому. А уж радоваться этому или грустить — это ваш выбор.

Скорее всего, получится смесь радости и грусти, как часто бывает, когда люди размышляют о том, что жизнь у них всего одна. Ну, кроме тех случаев, когда радоваться уж совсем нечему. Так вот, в этих прискорбных случаях гены не виноваты, как выясняется.
спзжн-http://www.snob.ru/selected/entry/61236

Утром я встал не с той ноги. Уверенность в этом крепнет с каждой минутой, хотя какие-либо видимые основания отсутствуют. Сегодня днем всего лишь несколько встреч, так что можно не спешить. Спать больше не хочется, но настроения тоже нет – имеет смысл прогуляться и позавтракать. Ритм удается стабилизировать, так что проснулся я рано: на часах 6 утра.

Москва пробуждается, круговерть ритма, словно кровь по венам, по подёрнутым чернилами ночи трассам устремляется поток машин, винтики огромного механизма торопятся занять своё место.

Приняв холодный душ – это очень и очень здорово – со временем перестаешь зависеть от горячей воды – выхожу на улицу, размышляя, куда бы отправится завтракать: в Старлайт или в Столовую № 57. Выбор падает на Столовую. Ее официоз позволит мне сохранить замкнуто-созерцательное настроение ещё на пару часов…

Взвизгивает тормозами Форд, из него высовывается лицо эффективного менеджера, который сердито мне сигналит. Я ускоряю шаг, отстраненно взглянув на водителя в отглаженной рубашке. "Жить торопишься", - подумалось отчего-то.

Столовая. Выбрав блюда, расплачиваюсь и, присев за столик у окошка, погружаюсь в витиеватый сюжет Голсуорси. Неприятный шум отвлекает от изысканных смыслов: соседний столик оккупирует хмельная компания и начинает разливать водку. Обычно в этом оазисе неосоветского псевдоблагополучия спокойно и благостно – просто сегодня день не тот. Если ты встал не с той ноги, то твои туннели бытия непременно пересекутся с туннелями каких-нибудь мрачных, неприятных или странных личностей, одним словом, тех, с кем в повседневной реальности ты всегда разминёшься.

Закрываю ноутбук, оглядываю их: бальзаковская дама истово поднимает тосты за Союз Нерушимый и потрошит сумочку Braccialini. У моей знакомой точно такая же. С совами. Не очень пролетарская сумочка, да. Один из ее собеседников в пиджаке от Hermes с опереточными заплатками на локтях. Стилизованные заплатки на приличной одежде – отражение гипертрофированного чувства вины, поразившей европейскую цивилизацию после окончания Второй Мировой. Нездоровое количество благотворительных организаций, мода на псевдопоношенную одежду, как бы символизирующую солидарность с низшими слоями общества. Цирк абсурда. Между тем, странная компания начинает распевать ржавые песни.

Еда не приносит удовлетворения, убрав за собой поднос (формат столовой предполагает самообслуживание, а я люблю следовать правилам), прохожу мимо витрины с советскими радиолами (у моего дедушки стояла такая), стремясь поскорее покинуть душный ГУМ, прибавляю шагу.

Выхожу на Манежную, минуя "пятачок", попутно ловлю себя на мысли, что задерживаю ментальное дыхание – здесь количество мракобесия на квадратный метр превышает безопасные для здоровья пределы. Попрошайки, фанатики, иеговисты, жулики – кого здесь только нет. Хуже только в недрах Дома на Набережной: очевидно, чтобы вернуть оному легкость бытия, нужно пустить по его трубам святую воду. Другие способы я нахожу бессильными. Можно отдать его целиком патриарху Кириллу, но это врядли поможет.

Тверская стоит. Отправляюсь к Китай-городу. Перехожу на Никитскую, привычно оглядываю колонны монструозных машин – увы, наше общество еще на том уровне, когда распознавание статуса производится по внешним компонентам, – размеры, а также убранство автомобилей разрушают все представления о золотой середине и чувстве меры. Если где-нибудь на Остоженке дорогие автомобили смотрятся органично, то здесь подлинная ярмарка тщеславия. Причем, с деревенским уклоном: иначе как объяснить наличие в центре Москвы такого количества внедорожников? Зачем они здесь? Картофель с дачи возить? Вообще, человек, перемещающийся по Москве на огромном джипе (если он не бандит и его удача не коррелирует с объемом двигателя), эволюционно не выше девиц, разгуливающих по городу в уггах. Угги и внедорожники – атрибуты, безусловно, сельской жизни.

Кстати, будучи в Вене, я ни разу не встретил ничего подобного. В Европе нет понтов, реже, правда, встречаются люди с очень хорошим вкусом, но и безвкусицы на порядок меньше.

Начинает накрапывать дождик. Он не разбавит жару, а сделает ее еще более вязкой. Настроение хуже некуда – наваливается какая-то тяжесть бытия. Подхожу к переходу: непрерывным потоком, игнорируя знаки, движутся автомобили – никто не обращает внимания на пешеходов, которые, отряхиваясь под дождем, понуро ожидают, когда же им позволят пройти.

"Здесь пешеходный переход, …!" - думаю я со злостью и иду не останавливаясь. Неистово сигналят. "Как он посмел?" Народ, покорно ожидающий просвета в бесконечном потоке автомобилей, устремляется следом. Психология толпы...

"Деньги и власть", - думаю я, - "эти люди верят только в свой статус".

Среднестатистический обыватель безумно боится всех, кто превосходит его деньгами или связями.

Среднестатистический россиянин следует принципу "жизнь заставила", но никогда не согласится на должность начальника, ибо умеет лишь подчиняться.

Многие ли в наши дня, сверкнув веселой улыбкой, способны сказать "да какие деньги, брат?" - подвозя на своей машине. Так подвозят на русском севере. Могут подвезти в Чечне – но, там другая история. А в Москве, после теракта в Домодедово, "бомбилы" повышали прайс в несколько раз. Стыдно наживаться на чужом горе? Нет, не слышали. И лишь немногие способны бескорыстно прийти на помощь или задуматься над смыслом жизни.

Моросит дождик. Останавливаюсь возле "Китай-города", поднимаю лицо к небу: мельчайшие капли освежают, бодрят. Метро веет теплом и суетливостью. Покупаю билет, прохожу через турникеты. Немытые тела, тесно прижатые друг к другу, пот, дешёвый и дорогой парфюм, всё это сливается в омерзительную палитру смрада, разящего из переполненного вагона. Под ногами катаются пивные бутылки, несколько подростков, пепсикольных голов, с деграданскими ухмылками, столпились возле выхода.

Оглядываю вагон. Сколько же здесь печальных лиц! В них нет жизни. Покорность судьбе читается в глазах у каждого.

Сутулясь, стоит какой-то парень в помятом костюме, в руках портфель, на лице следы многолетней зубрёжки экономических теорий и полное отсутствие собственной мысли. Не преобразили его знания. Он долгие и безрадостные годы изучал экономику и владеет английским, который, как гласит рекламный слоган, "даст ему тридцать процентов прибавки к зарплате", но лишь лет через десять, если повезёт, купит через ипотеку какой-нибудь угол в Алтуфьево. Либо, если вдруг не угодит начальству, станет пожизненным должником банка.

Смотрю на него с некоторым сочувствием. Пока он строен, но пройдут годы, и он отрастит живот, приличествующий его возросшему, в глазах коллег, статусу, и, раз в месяц будет выезжать в подмосковный дом отдыха и пить с коллегами дорогой коньяк и делиться... какими воспоминаниями он поделится? Для большинства российских мужчин порой лишь служба в армии является единственным ярким пятном на полотне бесформенной и предсказуемой череды их серых будней, наполненных футболом, пивом и редкими поездками в Шарм-эль-Шейх. А у экономического мальчика не будет и этого. Потому что с детства он больше любил играть в Варкрафт и пить пиво под незамысловатое бряцанье какого-нибудь Чижа. А в армии, говорят, "рулят" какие-то страшные горцы, которые очень быстро укажут хлипкому мальчику Лёше его место, несмотря на то, что в Варкрафте он - эльф восьмидесятого уровня.

А вот развалился мужчина лет тридцати пяти, на лице следы воскресных возлияний и пресыщенности, похотливым и самодовольным взглядом он скользит по стоящим напротив девушкам, словно прикидывая, за сколько та или другая согласилась бы с ним переспать. Такие экземпляры обожают носить кожаные зажимы для банкнот, дабы каждый раз, когда они расплачиваться, окружающие проникались к ним почтением, благоговея от вида выставленных напоказ купюр. Значимый человек и очень достойный, несомненно. На лице у мужчины непременно читаются сакраментальные слова, - "я тут с вами случайно, ибо мой небесно-голубой Bentley в ремонте".

Ловлю на себе бесцветный взгляд: на меня смотрит заплесневелый человек, а на его плече виднеется пурпурная нашивка с надписью на ней: "водка!". Приглядевшись, понимаю, что написано всё же "вовка!". Новый идиотский бренд. Еду. В метре от меня лакированные туфли, кепка, зубастый человек-рыба... опасливо отвожу руку, что бы рыбоподобный человек меня не укусил.

В этом вагоне наблюдается дефицит смыслов. Здесь очень мало воды и очень много песка.

*

Вечер. Хонда приятеля летит по пустеющим улицам. В ее кожаном салоне так уютно. Играет песня "В объятиях ночи". Расслабляюсь. Только в полете чувствую жизнь. А еще я люблю ночную Москву. В темноте она перестаёт быть суетной. Лунный свет её окропляет.

За окном влюблённые парочки на променаде. С грустью провожаю их взглядом. А вон там идут, деловито озираясь, личности сомнительной наружности.

С удовлетворением ощущаю бешеную динамику - это редкие мгновения, когда я немного жалею, что не люблю водить.

Пункт назначения – Чайхона. Это как раз то, что нам нужно. У друга деловая встреча, мне же хочется всего лишь побыть в забытьи, поразмышлять, ощутить интерактивность и вместе с тем отрешенность. Дома я сразу усну. А здесь – путь не окончен. Долго меркнет ночь.

Сегодня я определенно генерирую не самые веселые мысли.

Москва похожа Египет. У них были технологии и толпы рабов. У нас тоже есть нанотехнологии (в этом нас пытаются убедить), зато наши чиновники позволяют себе делать заявления, которых постеснялись бы их коллеги из Нигерии; наше метро становится все более грязным, а народ – все более невоспитанным. Надсмотрщик наблюдает за стадом, а стадо его не уважает, но пока ещё боится. Иная парадигма отсутствует как класс. Уважение и страх – основные составляющие цивилизованного общества в России, исчезают. Остается злоба, затаенность, маска безразличия. Иное тоже появляется, но лишь едва-едва. Константинополь пал. Остались чадящие развалины, кислотные дожди и византийские купола, которые русские тоже перестали уваж

В 18 лет Майк Броди ушел из дома и четыре года скитался по Америке, фотографируя своих случайных попутчиков. С тех пор как его путешествие закончилось, он пять лет не брал в руки фотоаппарат.

Я родился в городе Меса, штат Аризона, в 1985 году. Я никогда не видел Большой каньон. Моя бабушка водила фуры, а дедушка любил гоночные машины. Бабушка умерла от рака; она давала мне выщипывать свои волосы. Дедушка однажды дотронулся до моего члена; больше я его не видел. Мой папа говорил, что был обкуренный, когда женился на маме, говорил, что «трахал сотни сучек». Однажды он вылетел из машины, пробил головой лобовое стекло и выжил. Он дрался с пятью полицейскими у нас на кухне; вся дверь моей спальни была в следах от «черемухи». Папа сел в тюрьму.

Я влюбился в девочку по имени Сабрина, и один раз мы вместе ели мороженное, одной ложкой. На ней были ярко-розовые колготки. Ее мама дружила с моей мамой. Она стала наркоманкой. Я видел, как ее мама продает кольцо за дайм1. Я думал, что она продала его за десять центов. Я не видел Сабрину много лет, а потом как-то случайно столкнулся с ней. У нее была черная губная помада; она была готом. Она дала мне свой телефон, но я так и не позвонил. Во втором классе меня застукали за мастурбацией прямо на уроке. В четвертом классе я занял первое место на конкурсе сочинений. Классный руководитель научил меня, что носить одни и те же штаны две недели подряд — это нормально; это стало моим принципом. В пятом классе я начал носить очки. В седьмом классе я написал слово KORN на костяшках, как название группы, с перевернутым R. Я так сделал только потому, что увидел надпись на пальцах у другого парня. В 1996-м мой папа вышел из тюрьмы и отвел меня на фильм «Смерч». Он украл велик BMX и подарил его мне на день рождения. Пришлось возвращать.

У моей мамы был парень, который водил ее на нудистские пляжи; у нее был парень, который сломал ногу, когда прыгал с парашютом; у нее был парень, который говорил, что он морской пехотинец, что он выступал на Тур-де-Франс, что на свадьбу у нас будут фиолетовые костюмы. Он врал — пошел он на хуй. Я видел, как мама целуется с мексиканским бродягой. Мне бы хотелось, чтобы у моей мамы сейчас был парень. Мама плачет, если я вспоминаю только плохое — например, когда папа пришел домой, а изо рта у него пахло бензином, потому что он отсасывал его для своего красного El Camino2. Мама возродилась в вере, так что и я возродился. Меня крестили, полностью одетого, и я начал верить в Бога. Мама бросила пить. Мама тяжело работала; она подтирала старикам задницы и убирала у них дома. Я ей говорил, что буду подтирать ей задницу, когда она состарится; она говорила, что лучше сдохнет.

Папа опять сел в тюрьму — на девять лет. Я навещал его четыре раза и один раз плакал. Мы с мамой и братом Джейком переехали во Флориду, когда мне было пятнадцать. От яркого белого песка болели глаза. Я устроился на работу — паковал продукты в магазине. В школе я занял первое место на конкурсе рисования и первое место на соревнованиях BMX. Я паковал продукты и катался на велике. Девчонки мне не нравились, но потом я встретил Саванну. Она была панком. Она лишила меня девственности; мне было семнадцать. Мы пытались заниматься сексом на раковине в ванной, и она отломилась от стены. Я наврал маме про то, как сломалась раковина. Саванна научила меня водить машину и отвела на мой первый панк-концерт. Меня уволили с работы, я бросил школу в 12-м классе и перестал верить в Бога. Меня арестовали за граффити. Подруга отдала мне фотоаппарат Polaroid, который я нашел у нее на заднем сиденье машины. Я сфотографировал ручку своего велика, и получилось потрясающе, так что я стал снимать. Парень по имени Гейб набил мне первую татуировку, я сел в поезд и уехал в Джексонвилл. Я переехал в Портленд и жил с веганами. Я переехал в Филадельфию и жил с андерграундной рок-группой. Я вернулся во Флориду.

Летом, в самую жару, я вскочил на поезд, который шел в Новый Орлеан, и фотографировал там девчонку по имени Али. Она была очень красивая. У нее на руке была татуировка. Через три дня по Новому Орлеану ударил ураган. Этого я не фотографировал. Я поехал в Сан-Франциско и там дал какому-то мужику взять мой член в рот; но я не голубой. Я сфотографировал его на свой Polaroid. Я фотографировал Монику с ее птицей, и она познакомила меня с Полом. Полу нравится то, что я делаю. Я переехал в Филадельфию и сделал себе на руке татуировку, как у Али. Потом я сфотографировал парня, которому понравилась моя татуировка на руке. Я ему сделал такую же; может, кто-нибудь потом сделал себе татуировку, как у него. Polaroid перестал снимать, и я купил себе Nikon за $150. Я проехал на поездах 50 000 миль и сделал 7000 фотографий. Я занял первое место и выиграл $10 000 на фотоконкурсе. Деньги я отдал маме. Я стал известным в интернете. Я удалил свой сайт, перестал фотографировать, опять пошел учиться, стал механиком подвижного состава. Я бросил работу механика, но узнал, как работают дизельные локомотивы. Я опять начал фотографировать. Пол познакомил меня с Джеком. Джек уже тридцать лет издает книги. Он печатает сборник моих фотографий. Я не думаю о том, чтобы разбогатеть, но хочу заработать миллион долларов. Я не хочу быть знаменитым, но надеюсь, что мою работу запомнят навечно. Я не уверен, что хочу, чтобы кто-нибудь это читал.

Сейчас я живу в Окленде, штат Калифорния. Мне двадцать семь.

http://esquire.ru/photo/period-of-juvenile-prosperity

«В СССР самое лучшее образование» — это всего лишь очередная агитация, в которую зачем-то до сих пор верят.

Многие мои приятели, которые живут на две страны и задумываются, где отправить детей в начальную школу, хмурят брови, подозревая, что в Европе потомков ничему хорошему не научат. Мол, в начальной школе всего три предмета, все как-то расхлябанно, дисциплины на уроке никакой — можно вставать с места, можно, наоборот, отвечать, не вставая. Учительница не бегает по классу с линейкой и не вышибает дух из тех, кто не выучил наизусть таблицу умножения.

Дело в том, что наш мозг, отравленный советскими идеями, просто не может осознать иных подходов к обучению. Нам часто кажется, что, чем больше ты зубришь и боишься, чем меньше тебе нравится то, что ты учишь, тем лучше.

Взять хотя бы изучение иностранных языков. В России очень плохо даже с английским, который во всем мире давно — приложение к родному. В Скандинавии уже и не найти человека, который бы не мог объясниться на английском. Ну, в Италии, Испании или Португалии по деревням часто приходится переходить на язык жестов, но все-таки хотя бы на ресторанно-магазинном английском с вами договорятся.

И если прямо сейчас пойти на курсы какого угодно языка в Москве, а потом поехать, допустим, в Германию и записаться там на изучение немецкого, то сразу станет очевидно, что всех наших преподавателей надо уволить. Желательно с позором.

Самые простые американские лингафонные курсы Pimsleur по результативности стоят всего преподавательского состава МГИМО. Я училась в МГИМО, знаю, о чем говорю. Когда тебя с идеальным английским определяют в якобы «продвинутую» группу и начинают заново учить грамматике, причем азам, которые ты усвоил еще лет в десять, — это более чем странно. Конечно, по сравнению со всеми другими институтами, откуда люди выходят лишь с «май нейм из Петья», в МГИМО есть школа, но все равно даже после нее на новом языке заговоришь с большим трудом.

Потому что России от СССР досталась система вбивания знаний. А в Европе (или Америке) обучение интуитивное. Там все придумано так, чтобы учеба была развлечением, чтобы знания впитывались сами собой. Это совершенно другой подход к образованию. Ученикам задают на дом ребусы, картинки вроде «найди 16 отличий» — это детям интересно, они не воспринимают занятия как пытку. Сына моей приятельницы, которому около трех лет, уже возили вместе с детским садом в Лиссабон, в Музей Востока. Пусть он мало что запомнит, кроме первой в жизни поездки на автобусе (и ту не запомнит толком), но впечатления останутся в бессознательном. Останется главное ощущение: учиться, узнавать новое — приятно.

И если вернуться к языкам, то на обычных интеграционных курсах (в Европе) можно за пару месяцев освоить язык. Для почти совершенного знания надо отходить туда год. Все знакомые, кто заканчивал курсы в Европе, после трех месяцев уже прилично говорят.

И в школах то же самое. Старший сын упоминавшейся подруги учится в португальской школе. В деревне. Никого не волнует, говорит ли он по-португальски — ну, с самого начала ему уделяли чуть повышенное внимание, учительница давала ему дополнительные занятия, но вопрос «а как же он будет учиться?» — совершенно вне системы.

То же самое, например, и со взрослыми студентами в Германии. Летом ты ходишь на курсы, осенью можешь записаться на уроки языка в университете, но при этом с самого начала ходишь на лекции, как все остальные студенты. Родители русских абитуриентов не могут в это поверить. Им кажется, что надо еще в России учиться языку хотя бы лет пять, чтобы появился хоть малейший шанс поступить. Но знаете? На практике все европейские студенты легко учат чужие языки (и учатся на чужих языках). И быстро все усваивают.

Потому что им в детстве, в садах, в начальных школах не забивали голову бесполезной информацией — вместо этого их развивали. В этом смысле очень показательны европейские музеи. В том же лиссабонском Музее естественных наук, куда водят экскурсии школьников, огромное количество развивающих игр для детей. Сравните с нашими музеями, где ничего нельзя трогать руками.

Система западного школьного образования построена так, чтобы не забить мозги под завязку, а чтобы развить их, чтобы открыть творческие способности. У меня есть отличный пример сына моей крестной, Кирилла. Его в двенадцать лет увезли в США, причем в какую-то глушь, и он там год учился в школе. Притом что его отец — художник, сам Кирилл никогда не хотел рисовать. Но в Америке он увидел художественный класс, и там все было так соблазнительно, и в таком вольном порядке, и так поощрялась творческая свобода, что он вернулся в Россию с целой папкой картин (его мать развелась и уехала обратно в Москву). Спустя несколько лет, уже в Германии, показал эти же работы людям из Sony — и те оплатили ему колледж, а потом взяли на работу.

В западной системе образования никто не говорит школьнику: ты все делаешь неправильно, ты должен делать или хорошо, или никак; мда, деточка, гения из тебя не получится... — всю эту чушь, которая ломает людей и навеки устраивает им творческий блок.

В Португалии по улицам ходят оркестры молодых людей, одетых в черное. Черные костюм и галстук, белая рубашка — это униформа колледжей. Они просто ходят и играют. Денег не собирают. Это студенческие оркестры. В Лиссабоне это были инженеры, в Порту — студенты колледжа искусств. Ну, честно, вы можете себе представить такое, допустим, в Москве?

У нас сейчас даже по закону запрещено собираться «больше трех», если речь идет не о профессиональном мероприятии. У нас скромность и преуменьшение своих способностей считается достоинством. А тут людям просто хочется играть — вот они и играют. Пусть они и не гении. Потому что их не воспитывали так, что либо ты гордо выступаешь в Консерватории, либо ты никто. Они не стесняются петь, играть, рисовать и танцевать. Нет той скованности, которую прививает именно это ваше обожаемое «самое лучшее» образование.

Пусть школьная программа и кажется российским родителям слишком простой. Но зачем все усложнять человеку, который, допустим, хочет стать продавцом автомобилей? А те, у кого есть амбиции, поступят в университет. И там все выучат быстро и легко, потому что у них будет гибкий ум, не испытывающий страха перед учебой. В Европе такая логика: если ты пошел в университет, то ты уже другой человек. Не просто образованный, а интеллектуальная элита. Теперь у тебя действительно есть шанс получить уникальные знания от уникальных преподавателей. Правда, сейчас считается, что у высшего образования кризис: мол, университеты превратились в ремесленные школы, люди тут просто осваивают профессию, нет тяги к расширению кругозора, et cetera. Однако эти слухи сильно преувеличены. (Хотя тенденция есть, чего уж там).

Но самое главное: европейское образование, конечно, намного более гуманное. Мой совсем молодой друг, недавно окончивший одно московское художественное училище, сказал, что на экзаменах преподаватель отчитал его за улыбку. Мол, не веселиться он сюда пришел.

И вы всерьез считаете, что подобное обучение — это хорошо?

«Великое советское образование» было рассчитано в первую очередь на подавление воли, на то, чтобы процесс свободного мышления и творчества убить в зародыше.

Я отлично помню, как мы переписывали своими словами вступления к книгам, и это называлось сочинением. Собственное мнение надо было держать при себе.

Мы потому и живем до сих пор в авторитарной системе, что подавлению чувств и мыслей нас учат с детства. Понятно, что устоявшийся подход к обучению в один миг не изменить, но надо хотя бы понимать, как ко всему этому относиться. И стараться, что ли, по максимуму защитить от этого детей.

Надо всеми силами приучать к тому, что образование — это лишь ступень к независимому мышлению. И что, кроме свободы, которую дают знания, в них больше нет никакого смысла.
Арина Холина-http://www.snob.ru/profile/9723/blog/58243