Сага о Москве⁠⁠

Утром я встал не с той ноги. Уверенность в этом крепнет с каждой минутой, хотя какие-либо видимые основания отсутствуют. Сегодня днем всего лишь несколько встреч, так что можно не спешить. Спать больше не хочется, но настроения тоже нет – имеет смысл прогуляться и позавтракать. Ритм удается стабилизировать, так что проснулся я рано: на часах 6 утра.

Москва пробуждается, круговерть ритма, словно кровь по венам, по подёрнутым чернилами ночи трассам устремляется поток машин, винтики огромного механизма торопятся занять своё место.

Приняв холодный душ – это очень и очень здорово – со временем перестаешь зависеть от горячей воды – выхожу на улицу, размышляя, куда бы отправится завтракать: в Старлайт или в Столовую № 57. Выбор падает на Столовую. Ее официоз позволит мне сохранить замкнуто-созерцательное настроение ещё на пару часов…

Взвизгивает тормозами Форд, из него высовывается лицо эффективного менеджера, который сердито мне сигналит. Я ускоряю шаг, отстраненно взглянув на водителя в отглаженной рубашке. "Жить торопишься", - подумалось отчего-то.

Столовая. Выбрав блюда, расплачиваюсь и, присев за столик у окошка, погружаюсь в витиеватый сюжет Голсуорси. Неприятный шум отвлекает от изысканных смыслов: соседний столик оккупирует хмельная компания и начинает разливать водку. Обычно в этом оазисе неосоветского псевдоблагополучия спокойно и благостно – просто сегодня день не тот. Если ты встал не с той ноги, то твои туннели бытия непременно пересекутся с туннелями каких-нибудь мрачных, неприятных или странных личностей, одним словом, тех, с кем в повседневной реальности ты всегда разминёшься.

Закрываю ноутбук, оглядываю их: бальзаковская дама истово поднимает тосты за Союз Нерушимый и потрошит сумочку Braccialini. У моей знакомой точно такая же. С совами. Не очень пролетарская сумочка, да. Один из ее собеседников в пиджаке от Hermes с опереточными заплатками на локтях. Стилизованные заплатки на приличной одежде – отражение гипертрофированного чувства вины, поразившей европейскую цивилизацию после окончания Второй Мировой. Нездоровое количество благотворительных организаций, мода на псевдопоношенную одежду, как бы символизирующую солидарность с низшими слоями общества. Цирк абсурда. Между тем, странная компания начинает распевать ржавые песни.

Еда не приносит удовлетворения, убрав за собой поднос (формат столовой предполагает самообслуживание, а я люблю следовать правилам), прохожу мимо витрины с советскими радиолами (у моего дедушки стояла такая), стремясь поскорее покинуть душный ГУМ, прибавляю шагу.

Выхожу на Манежную, минуя "пятачок", попутно ловлю себя на мысли, что задерживаю ментальное дыхание – здесь количество мракобесия на квадратный метр превышает безопасные для здоровья пределы. Попрошайки, фанатики, иеговисты, жулики – кого здесь только нет. Хуже только в недрах Дома на Набережной: очевидно, чтобы вернуть оному легкость бытия, нужно пустить по его трубам святую воду. Другие способы я нахожу бессильными. Можно отдать его целиком патриарху Кириллу, но это врядли поможет.

Тверская стоит. Отправляюсь к Китай-городу. Перехожу на Никитскую, привычно оглядываю колонны монструозных машин – увы, наше общество еще на том уровне, когда распознавание статуса производится по внешним компонентам, – размеры, а также убранство автомобилей разрушают все представления о золотой середине и чувстве меры. Если где-нибудь на Остоженке дорогие автомобили смотрятся органично, то здесь подлинная ярмарка тщеславия. Причем, с деревенским уклоном: иначе как объяснить наличие в центре Москвы такого количества внедорожников? Зачем они здесь? Картофель с дачи возить? Вообще, человек, перемещающийся по Москве на огромном джипе (если он не бандит и его удача не коррелирует с объемом двигателя), эволюционно не выше девиц, разгуливающих по городу в уггах. Угги и внедорожники – атрибуты, безусловно, сельской жизни.

Кстати, будучи в Вене, я ни разу не встретил ничего подобного. В Европе нет понтов, реже, правда, встречаются люди с очень хорошим вкусом, но и безвкусицы на порядок меньше.

Начинает накрапывать дождик. Он не разбавит жару, а сделает ее еще более вязкой. Настроение хуже некуда – наваливается какая-то тяжесть бытия. Подхожу к переходу: непрерывным потоком, игнорируя знаки, движутся автомобили – никто не обращает внимания на пешеходов, которые, отряхиваясь под дождем, понуро ожидают, когда же им позволят пройти.

"Здесь пешеходный переход, …!" - думаю я со злостью и иду не останавливаясь. Неистово сигналят. "Как он посмел?" Народ, покорно ожидающий просвета в бесконечном потоке автомобилей, устремляется следом. Психология толпы...

"Деньги и власть", - думаю я, - "эти люди верят только в свой статус".

Среднестатистический обыватель безумно боится всех, кто превосходит его деньгами или связями.

Среднестатистический россиянин следует принципу "жизнь заставила", но никогда не согласится на должность начальника, ибо умеет лишь подчиняться.

Многие ли в наши дня, сверкнув веселой улыбкой, способны сказать "да какие деньги, брат?" - подвозя на своей машине. Так подвозят на русском севере. Могут подвезти в Чечне – но, там другая история. А в Москве, после теракта в Домодедово, "бомбилы" повышали прайс в несколько раз. Стыдно наживаться на чужом горе? Нет, не слышали. И лишь немногие способны бескорыстно прийти на помощь или задуматься над смыслом жизни.

Моросит дождик. Останавливаюсь возле "Китай-города", поднимаю лицо к небу: мельчайшие капли освежают, бодрят. Метро веет теплом и суетливостью. Покупаю билет, прохожу через турникеты. Немытые тела, тесно прижатые друг к другу, пот, дешёвый и дорогой парфюм, всё это сливается в омерзительную палитру смрада, разящего из переполненного вагона. Под ногами катаются пивные бутылки, несколько подростков, пепсикольных голов, с деграданскими ухмылками, столпились возле выхода.

Оглядываю вагон. Сколько же здесь печальных лиц! В них нет жизни. Покорность судьбе читается в глазах у каждого.

Сутулясь, стоит какой-то парень в помятом костюме, в руках портфель, на лице следы многолетней зубрёжки экономических теорий и полное отсутствие собственной мысли. Не преобразили его знания. Он долгие и безрадостные годы изучал экономику и владеет английским, который, как гласит рекламный слоган, "даст ему тридцать процентов прибавки к зарплате", но лишь лет через десять, если повезёт, купит через ипотеку какой-нибудь угол в Алтуфьево. Либо, если вдруг не угодит начальству, станет пожизненным должником банка.

Смотрю на него с некоторым сочувствием. Пока он строен, но пройдут годы, и он отрастит живот, приличествующий его возросшему, в глазах коллег, статусу, и, раз в месяц будет выезжать в подмосковный дом отдыха и пить с коллегами дорогой коньяк и делиться... какими воспоминаниями он поделится? Для большинства российских мужчин порой лишь служба в армии является единственным ярким пятном на полотне бесформенной и предсказуемой череды их серых будней, наполненных футболом, пивом и редкими поездками в Шарм-эль-Шейх. А у экономического мальчика не будет и этого. Потому что с детства он больше любил играть в Варкрафт и пить пиво под незамысловатое бряцанье какого-нибудь Чижа. А в армии, говорят, "рулят" какие-то страшные горцы, которые очень быстро укажут хлипкому мальчику Лёше его место, несмотря на то, что в Варкрафте он - эльф восьмидесятого уровня.

А вот развалился мужчина лет тридцати пяти, на лице следы воскресных возлияний и пресыщенности, похотливым и самодовольным взглядом он скользит по стоящим напротив девушкам, словно прикидывая, за сколько та или другая согласилась бы с ним переспать. Такие экземпляры обожают носить кожаные зажимы для банкнот, дабы каждый раз, когда они расплачиваться, окружающие проникались к ним почтением, благоговея от вида выставленных напоказ купюр. Значимый человек и очень достойный, несомненно. На лице у мужчины непременно читаются сакраментальные слова, - "я тут с вами случайно, ибо мой небесно-голубой Bentley в ремонте".

Ловлю на себе бесцветный взгляд: на меня смотрит заплесневелый человек, а на его плече виднеется пурпурная нашивка с надписью на ней: "водка!". Приглядевшись, понимаю, что написано всё же "вовка!". Новый идиотский бренд. Еду. В метре от меня лакированные туфли, кепка, зубастый человек-рыба... опасливо отвожу руку, что бы рыбоподобный человек меня не укусил.

В этом вагоне наблюдается дефицит смыслов. Здесь очень мало воды и очень много песка.

*

Вечер. Хонда приятеля летит по пустеющим улицам. В ее кожаном салоне так уютно. Играет песня "В объятиях ночи". Расслабляюсь. Только в полете чувствую жизнь. А еще я люблю ночную Москву. В темноте она перестаёт быть суетной. Лунный свет её окропляет.

За окном влюблённые парочки на променаде. С грустью провожаю их взглядом. А вон там идут, деловито озираясь, личности сомнительной наружности.

С удовлетворением ощущаю бешеную динамику - это редкие мгновения, когда я немного жалею, что не люблю водить.

Пункт назначения – Чайхона. Это как раз то, что нам нужно. У друга деловая встреча, мне же хочется всего лишь побыть в забытьи, поразмышлять, ощутить интерактивность и вместе с тем отрешенность. Дома я сразу усну. А здесь – путь не окончен. Долго меркнет ночь.

Сегодня я определенно генерирую не самые веселые мысли.

Москва похожа Египет. У них были технологии и толпы рабов. У нас тоже есть нанотехнологии (в этом нас пытаются убедить), зато наши чиновники позволяют себе делать заявления, которых постеснялись бы их коллеги из Нигерии; наше метро становится все более грязным, а народ – все более невоспитанным. Надсмотрщик наблюдает за стадом, а стадо его не уважает, но пока ещё боится. Иная парадигма отсутствует как класс. Уважение и страх – основные составляющие цивилизованного общества в России, исчезают. Остается злоба, затаенность, маска безразличия. Иное тоже появляется, но лишь едва-едва. Константинополь пал. Остались чадящие развалины, кислотные дожди и византийские купола, которые русские тоже перестали уваж