ultrobobr

Глава 1

Если бы меня спросили, жалко ли мне умирать, я бы ответил, что мол, разумеется. Умирать всегда жалко.

Если бы мне приставили дуло пистолета к виску и спросили, раскаиваюсь ли я в содеянном, я бы ответил сухим «нет».

Ответьте, умники, и в чем же мне раскаиваться? В том, что я поднял вашу жизнь из дерьма, вычистил и запустил ее в воздух? В том, что дал шанс прожить людям не одну жизнь, а сотни? Тысячи? Или в том, что я снял ограничения реальности и позволил каждому делать то, что он хочет? То, о чем он так долго мечтал?

Как ни крути, раскаиваться мне не в чем.

Я поменял критерии успеха, и теперь деньги вышли из моды, и никакой власти с ее дурными последствиями больше нет.

Я – носитель социального равенства. Теперь я – даже больше, чем Бог.

Привет. Приятно познакомиться.

Если бы меня попросили рассказать, как дошло до всего этого, и какая именно роль в этом отведена мне, я бы послал всех подальше. Я бы сказал: «Ребята, извините, сейчас я немножко занят».

Сейчас моя спина упирается в грязный, полусгнивший пол самого дешевого бара Нью-Йорка, а мое лицо с каждым новым ударом все больше начинает походить на мясное филе. На мне сидит здоро венный байкер и, кажется, он еще не насладился вдоволь.

Он кричит:

– Ах ты, сукин сын! Я тебе башку снесу!

Вперемешку с дикими воплями он плюется, и белые, чуть пени-
стые слюни застревают в его седой бороде.

Он кричит:

– Не смей!

Бьет мне по скуле.

– Спать!

Бьет по левому глазу.

– С моей!

Моя бровь разрывается.

– Женой!

Заключительный удар принял мой нос, и я чувствую, как ломается хрящ. Этот здоровенный байкер, что сидит на мне, этот здоровенный байкер с бешеными, как у быка, глазами думает, что я трахал его жену.

Он думает, что я имел ее так, как никто прежде. Ведь пару минут назад именно я поделился с ним этой вестью.

Да. Я лжец.

Я лжец, как и все вокруг.

Я лжец, потому что его жену я никогда прежде не знал. Никогда
не видел. И, уж разумеется, никогда не трахал.

Байкер смотрит мне прямо в глаза, а я вижу лишь его смутный
силуэт. Вижу, как он замахивается. Чувствую, как он бьет.

Наверное, в этот раз я отхватил лишнего.

Наверное, это конец.

Но я не жалуюсь. Жаловаться следует отцу, у которого на глазах изнасиловали дочь. Солдату, чьи кишки сейчас вывалились наружу где-то в Афганистане. Он умирает за свою страну, когда его стране нет до него никакого дела. Вот кому следует жаловаться.

Не мне.

Я – всего лишь парень, который лежит в баре на западе Нью- Йорка и давится своей собственной кровью.

По собственной же инициативе.

Честно сказать, я такой не один, и поэтому меня трудно назвать уникальным. Сейчас все этим промышляют. Куда ни зайдешь, везде можешь наткнуться на таких же одержимых психов, как я. Везде, куда бы ты ни зашел, где бы ты ни оказался, ты увидишь одну и ту же картину.

Разрушение и крах.

Боль и страдание.

Люди начали считать их проводниками к счастью, ведь именно мы с Брэндоном пустили этот слух. Ведь именно мы наделили этим вирусом всех вокруг и заразили им все человечество. На мне и на моем лучшем друге Брэндоне лежит ответственность за будущее цивилизации, которого не будет, которому быть не суждено.

Я лежу в баре с разбитой челюстью, сломанным носом, спиной уткнувшись пол, и улыбаюсь. Я улыбаюсь, и с каждой новой улыбкой моя кожа морщится и становится похожа на засохший, выжатый лимон.

В дешевых американских барах, подобных этому, всегда пахнет потом. Здесь гостят те, кому жизнь всадила нож в спину. Огромный нож с зубчиками. Если у тебя есть лишние пять долларов, ты никогда не пойдешь в такой бар.

Здесь не место интеллигенции или тем, кому не все равно. Кому есть, что терять. Здесь грязно. Пол, на котором я лежу, очень липкий. Может, это засохшее пиво, а может – что-то другое. В таких барах кругом проститутки. Самые дешевые, самые страшные.

И, даже если у тебя нет лишних пяти долларов, не ходи сюда.

Рука байкера в моих волосах, и он сильно прижимает мою голову к полу. Щекой упираюсь в грязный, липкий, полусгнивший пол. От обилия крови, скопившейся у меня во рту, мои губы начинают сдавать, а кровь через них – медленно просачиваться.

Не в силах сопротивляться, я открываю рот, и языком начинаю чувствовать солевые железы, засохшие на полу. Вот отчего стало так липко.

Я понимаю, что то было не пиво.

Повторяю еще раз. Вам здесь не место. Лучше сходите в магазин и купите дочери игрушку.

Байкер встал. Ногой повернул меня на спину. Кровь капает мне на глаза, так что я с трудом могу видеть. Какие-то смутные очертания смутных тел. Будь то барный столик в углу. Или лампа, висящая над головой. Или ботинок, надвигающийся мне прямо в грудь.

Наверное, это конец.

Он обязательно проломит мне грудную клетку. И я умру. Сдохну,
как обычный, мерзкий торчок, гоняясь за очередной дозой. Трагедия лишь в том, что многие этого не поймут и сочтут меня за героя. Глупцы. Для них я стану легендой. Матерью, отцом, Богом.

Через мгновение я умру.

Когда ты смотришь в лицо Смерти, ты начинаешь ее бояться. В
такие минуты весь твой цинизм уходит к чертям собачьим, и ты начинаешь верить в Бога.

И раскаиваться. Молить прощения, как жалкий щенок.

Я боюсь.

Я грешник, святой отец, но до Господа Бога мне еще грешить и
грешить.

Когда ты смотришь в лицо Смерти, вся жизнь проходит у тебя
перед глазами. Методично. Кадр за кадром.

Вот тебе 10. Ты узнаешь, что аисты тут не при чем.

Тебе 14. Твой первый поцелуй.

Тебе 18. Первый секс.

Ты заканчиваешь колледж. Ищешь работу. Находишь ее. Изо дня
в день ходишь на работу, которую терпеть не можешь. От которой тянет блевать. И так день за днем.

Снова и снова.

Ты находишь хорошую девушку по имени Хелен, которой обещаешь свадьбу и другие семейные прелести, но на самом деле тебе на нее наплевать. О любви тут и речи быть не может. Просто так принято. Завести серьезные отношения, пока тебе не стукнуло тридцать.

Американская мечта, вашу мать.

Ничего необычного. Все, как у людей.

Пока однажды ты не попадешь в аварию и не переломаешь себе все кости.

Пока однажды у тебя не разорвется печень, легкое, селезенка.

Пока однажды, будучи в коме, тебе не приснится всякая чушь...