threeblindmice

Тихонько встаю, выхожу в коридор. Здравствуйте, говорю неуверенно, дорогие мошенники. Технологии конечно далеко вперед шагнули, но тут вы просчитались. Милая моя дома, в целости и сохранности, на диване спит. Но попытка хорошая.

В трубке пауза. Потом снова голос: Миш, ты пьян что ли? Какая у тебя, блин, милая дома, когда я сразу после работы по магазинам ринулась? Тебя давно мошенники спрашивали, какой гребаный вырез гребаной говядины тебе брать?

Допустим, говорю. Давай проверим. У меня есть родинка, на корону похожая. Где она? На жопе, отвечают устало из трубки. На правой ягодице. Только я тебе всегда говорила, ни фига на корону это не похоже, скорее на дохлую ворону.

Тут у меня позвоночник ещё сильнее холодеет. Действительно, там у меня родинка. И действительно, она мне всегда эту фигню про ворону говорила.

Ладно, говорю. Ты же в магазине у метро сейчас? Я пойду пожалуй тебя встречу, подожди на выходе если что.

Собрался было из квартиры выходить, как понял — ключи в гостиной на столе остались. Захожу в комнату тихо-тихо, на цыпочках. Жена… если это она… спит. По крайней мере лежит тихо. Ладно, скоро всё прояснится.

Беру ключи, крадусь к выходу. Черт меня дернул обернуться.

Она лежит, на лице легкая улыбка. Смотрит на меня. Глаза открыты. Непроницаемо черные. Белков не видно.

Долистал до самого начала, когда у родителей появился цветной фотоаппарат, ну и на первой странице — мой пятый день рождения. Дела в семье, кажется, уже не очень, но хотя бы пока что не девяносто восьмой год. Я стою рядом с тортом, свечи горят, я готовлюсь их задуть. С самого краю фотографии стоит черноволосый пацан моего возраста, видно только половину тела и половину лица, как будто он не успел в кадр войти. Но смотрит на меня, улыбается.

Странно конечно, но мало ли что тогда было, может сын соседки, или какой-нибудь троюродный брат.

Листаю дальше — девяносто шестой, я у бабушки в Муроме, сижу с игрушечной двустволкой (дед подарил) за столом перед огромной миской малины (сам нарвал), охраняю. В углу кадра тот же мальчик, только на год старше, смеется, бежит к столу, смотрит на меня.

Ну точно какой-то родственник, только вот я его убей не помню.

Девяносто седьмой, первое фото класса. Вот я, третий слева в нижнем ряду, вот рядом мои друзья… ну если их так можно назвать, вот рядом с ними парень, который однажды толкнул с лестницы девчонку так, что она сломала позвоночник, вот другой парень, из-за которого я одну зиму вообще в школу не заходил, наворачивая по городу круги в разгар Февраля… а вот тот же самый пацан что и раньше, теперь в школьной форме.

Ну не может такого быть, я бы запомнил. Я до сих пор всех в этом классе могу по имени и фамилии назвать, а его — нет. Ну и блин, если бы со мной троюродный брат в школу ходил, я бы тоже не забыл. Наверное.

Тут мне стало немного не по себе. Звоню маме, привет мол, как дела. Мама рада как не в себя, кажется это первый раз, когда я ей звоню. Поговорили немного о том, как у неё здоровье, как себя ведет собака, как дела у дяди Бори, как тетя Валя расстроилась, что я не позвонил поздравить с юбилеем.

Спрашиваю её небрежно, мол разбирал старые альбомы, запамятовал как родственника звали. Она удивилась, задумалась. Несколько имен поперебирала — может Толя, сын близкой (тогда) подруги. Может Виталик, двоюродный брат. Но когда я про школу сказал, твердо ответила — не было такого, абсолютно точно. Толя во французскую гимназию пошел (меня не взяли), Виталик на два года младше. Может путаю с кем-то? Вот Руслан у меня в классе был, хороший мальчик, вот с Федей я дружил. В общем, перебрала всех, кто об меня все детство ноги вытирал. Как тогда на мои проблемы глаза закрывала, так и сейчас ничего не изменилось.

В общем я попрощался и продолжил листать альбом.

На каждом классном фото — он, смотрит на меня и улыбается. Красивый, сволочь. На полголовы выше, в плечах шире, лицо мужественное. Не то что у меня.

И с каждым фото — чуть ближе ко мне.

Альбом кончился на две тысячи третьем, но меня уже потряхивало. Дальше отец купил себе цифровую камеру, а мы переехали в столицу. Я полквартиры разворотил, пока не нашел карты памяти.

Отец много всякой фигни фотографировал, в основном природу. Если честно, таланта у него особо не было. Ну, я так думаю. Сам я фотографироваться не любил — и не люблю — но сколько-то фоток со своим участием за несколько часов всё-таки нашел.

Самое стремное, что после переезда в столицу парень с фоток не исчез. Вот соревнования по баскетболу в старших классах — ух, как я его ненавидел. В середине кадра я, пытаюсь не уронить мяч — в нескольких метрах он, сигналит мне что открыт для паса.

Вот я собираюсь на первый концерт «Тараканов», вот мои друзья — первые более-менее настоящие, вот с краю он стоит, в такой же черной футболке как я, только она идет ему больше.

Вот школьная дискотека, я стою с краю у колонны, а вот он… разговаривает с моей первой любовью. Он улыбается (но смотрит все равно на меня), она смеется. Что за хрень.

И дальше с каждой фоткой он все ближе и ближе к центру кадра. Выпускной, похороны, чья-то свадьба — неважно, он тут как-тут, улыбается во весь рот, знает что отлично выглядит, в себе уверен на все сто, гнида… и одет везде как я.

Одет как я.

Тут меня совсем пробрало холодным потом, и я начал листать фотки обратно. На фотке с дискотеки одет как я. В школе тоже одет как я, даже в старших классах, когда форму уже отменили. Везде одет как я, только идет ему это больше.

А потом я заметил кое-что такое, от чего у меня совсем волосы на загривке зашевелились.

Он на фотках становился все ближе и ближе ко мне. Ну да, я про это уже говорил, когда листал вперед. Только листал-то я уже не вперед, понимаете? Я листал назад. Те же фото, которые уже видел. Он на них становился все ближе и ближе ко мне.

Ладно, с цифровыми данными всякое может быть. Я захлопнул ноут и схватил альбом.

Та же история.

Трындец.

Я отбросил альбом на пол, а он открылся на первой странице. Я склонился над тортом, готовясь задуть свечи. Он — тоже. И смотрит на меня.

Я сидел ещё где-то час, боясь пошевелиться. Ничего не происходило. Встал, закрыл альбом — ничего. Успокоился немного. Может пиво с димедролом?

Ещё через час попустило немного. Открыл альбом — обычные фотки, никакого стремного мальчика. Мама пишет — если в гости не приезжаешь, пришли хоть фото.

Подбоченился, приосанился, щелкаю селфач на телефон. На селфи я с телефоном и он, приобнимает меня за шею.

Только смотрит не на меня, а в камеру. Ну, то есть прямо на меня-настоящего.

Другие отношения у меня в школе были, но это всё было не то; отношениями это тоже в целом трудно назвать – так, поцеловался с одной, погулял с другой, один раз даже переспал с низенькой полной страшилой на класс младше, но это всё было на один раз, я от этого быстро уставал, а потом мне писала Журавлёва, и я каждый раз наполнялся надеждами, думал, что в этот-то раз точно получится, ну и дальше… опять по новой.

Потом мы разошлись по разным универам, и постепенно я как будто начал от этого морока освобождаться – она отвечала редко, соглашалась сходить куда-нибудь вместе ещё реже, я начал заниматься самбо, потом нервотрёпки с сессиями, и к третьему курсу почти уже её не вспоминал – так, максимум раз в две недели, – но позавчера девушка потащила меня поболеть за родной университет, а я даже не спросил, в чём поболеть, и оказалось, что в женском волейболе.

Ну и в чужой команде, разумеется, она. Настя. Ещё симпатичнее, чем раньше, самая обаятельная и привлекательная. Сначала я думал уйти сразу, но она заметила меня и прям засияла своей ослепительной улыбкой, помахала рукой, в общем – коготок увяз, птичка пропала. Так что я остался, но ощущение надвигающейся бури эмоций было настолько болезненным, что я шарил глазами по противоположным трибунам, стараясь смотреть на Настю пореже, надеясь, что в этот раз смогу устоять.

Тогда-то я и заметил в зале что-то странное, а точнее – кого-то. Он сидел напротив, лицо замотано бинтами, на глазах – тёмные очки, одет в невзрачную мешковатую толстовку. За тёмными очками было сложно понять, но меня быстро осенило, что он внимательно следит за Настей – подаётся вперёд, когда она бьёт мяч, немного отшатывается, когда принимает подачу... Как будто пытается повторять её движения, робко, неумело, но всё-таки немного похоже. Сначала мне это показалось забавным, но чем больше я смотрел, тем более жутковатым это выглядело.

А потом он повернул голову в мою сторону, и как будто понял, что я за ним слежу. Минуту он сидел застыв, как статуя, потом медленно поднялся, и ушёл в сторону выхода, чуть пошатываясь.

Наши в волейбол продули, и когда моя девушка пошла утешать свою подругу, а я пошёл за ней, Настя повисла у меня на шее и обняла так, как будто не было этих последних двух лет тишины. Она трещала про то, как рада, что я пришёл, и что мне обязательно надо познакомить её с моей подругой (которая от всей этой ситуации напряжённо краснела, бледнела, и наконец ушла с девчонками из нашей команды), и как сто лет не виделись, и куда я пропал, и как надо обязательно сходить в кафе завтра, и послезавтра, и вообще, как насчёт кино? Короче, опять по новой...

Я был на всё согласен, потому что как иначе-то; спросил вполушутку, что за Человек-Невидимка учится у них в универе. Настя нахмурилась, попросила пояснить. Я удивился, что она не поняла отсылку, и описал странного парня в бинтах и очках. Тут она посерьёзнела и сказала, что в последнее время ей часто стало казаться, что за ней кто-то следит, но она, как ни старалась, не могла никого заметить. Тут я, разумеется, галантно предложил проводить её домой, и к моему неимоверному счастью она согласилась.

Всю дорогу до метро мы болтали, как в старые добрые времена, и я не сводил с Насти взгляда, зная, что всё кончится как всегда, и жадно впитывая каждую секунду, проведённые в её компании. У спуска на станцию у меня развязался шнурок, и я заозирался в поисках, где удобнее его завязать.

И снова увидел его. Он следовал за нами на почтительном расстоянии, слегка пошатываясь, неуверенными шагами... Как будто пытаясь подражать её походке.

Дальше идите, на каждом перекрестке поворачивая направо, с левой ноги. Через семь поворотов воздух загустеет от запаха колокольного звона: идите на него.

Вам откроется небольшая греческая церковь — Церковь Слепых Святых. Стены ее будут следить за вами снаружи, но лучше не встречаться с ними взглядом. Священники внутри сдержаны и суровы, но если обратитесь к ним по-гречески, примут вас радушно. В церкви обязательно поставьте свечу иконе святого Плутоса: если не поставите, это будет большое оскорбление.

На расспросы священников старайтесь отвечать правдиво, но коротко. Если ищете правды, предложите им свой правый глаз; если ищете истины, предложите левый. Если они признают вас достойным, то примут дар и съедят его, запив черным кагором.

Обратно идите по спирали: если искали правды, то по часовой стрелке, если истины — против. Дверь, Которая Не Дверь выпустит вас легко, но на нищего привратника больше не смотрите.

Дальше идите по своим следам, озирая город, который вы увидите впервые, правдиво или истинно. Дойдя до вокзала, садитесь на первый поезд, на который успеете, и никогда не возвращайтесь.

В пакете с китайской едой приехали наушники. К шаверме подложили мягкую игрушку. С пиццей, рядом с соусом и колой, оказался крем для рук.

Сначала я думала, что это какая-то ошибка. Звонила в доставку, там удивлялись, говорили что быть такого не может, но раз уж произошло, то пусть у вас остается. Потом я думала, что это какой-то вышедший из-под контроля пранк и злилась.

А потом однажды я разорвала пакет и вместе с едой увидела там записку. Криво оторванный кусок бумаги с неровными большими печатными буквами: ПРИВЕТ, ДАВАЙ ЗНАКОМИТСА? :)

Тут я как никогда остро почувствовала, как стремно жить одной в спальном районе. Похоже, у меня завелся сталкер, только не из Стругацких и не из игры, а по зарубежному канону — тайный воздыхатель, преследователь и, скорее всего, маньяк.

После этого я с доставкой стала ругаться очень настойчиво. Они отбивались тем, что курьеры были каждый раз разные, а я к своему стыду не могла вспомнить, так ли это — ну кто обращает внимание на курьера? Только когда я пригрозила им написать обо всём в соцсетях, сошлись с ними на том, что теперь заказы мне будут доставлять только девушки.

Доставка свое обещание сдержала — следующий суп из чайхоны мне привезла бодрая молодая женщина. Волосы крашеные в блонд, затянуты в пучок, глаза чуть усталые — у меня раньше, когда дела получше шли, домработница такая же была, из регионов. Из как будто из стали отливают, не понимаю как они живут, ещё обычно и с детьми. У этой хотя бы кольцо на пальце есть, может с мужиком более-менее повезло.

Только я открыла пакет, вижу — там небольшая игрушка, плюшевый такой милый пингвин, и с ним записка: ДАВАЙ ВСТРЕЧАТСА? :)

Женщину я настигла рядом с лифтом, потрясая пингвином и истошно крича, чтобы подождала. За последовавшую сцену мне немного стыдно, но начала я ее сразу на высоких тонах. Курьерша явно опешила, сбивчиво оправдывалась, в итоге разревелась, сказала что никто ей ничего не заказывал мне подложить, что она еле нашла эту работу и боится потерять, что пакет ей отдали уже запечатанный, и распечатать она его ну никак не могла, и чтобы я ее пожалуйста не обвиняла, потому что без заработка не сможет содержать сына.

Тут я тоже разревелась, рассказала ей о своих злоключениях с доставкой, в общем мы с ней поплакали о тяжелой женской доле, я ей подарила пингвина, и на этом разошлись.

На следующий день всё стало гораздо хуже. Продукты из магазина доставила уже другая женщина — точнее, девушка, очкастая такая, лопоухая, наверное студентка. Продукты я распихала по холодильнику и по шкафам, вечером взяла пакет с чипсами, открыла его…

И достала человеческий палец. Женский. С кольцом. И запиской: НЕ НРАВИТСА? :(

Первым делом меня, ясное дело, вырвало. Потом я стала обрывать телефоны — звонить в доставку, в полицию, везде куда придумала в общем. Из полиции когда услышали про палец явились довольно быстро, вежливые такие ребята, крепкие, внимательные, задавали хорошие умные вопросы, на которые у меня не было ответов. Выслушали со всей серьезностью, сказали, что с доставкой сами поговорят, а когда уходили, тот что помоложе глянул на меня озабоченно и сказал, мол, вам бы дверь поменять. На всякий случай. Больно хлипкая она у вас.

Тут он был прав. Дверь была чуть ли не фанерная, досталась мне вместе с квартирой. Ей самое место было бы в общежитии, а ещё лучше — в общественном туалете. Замок был под стать — я подозревала, что если когда-нибудь забуду ключи, нужно будет просто пнуть посильнее, и сезам откроется.

В общем, после этого меня конкретно так накрыло. Всю ночь сидела без сна, прислушиваясь к звукам за дверью. Притащила к ней мебели побольше, подперла креслом, навалила стульев. Я бы и диван пододвинула, но силенок не хватило.

Поехала в строительный магазин, выбрала итальянскую дверь, стальную, с двумя замками, засовом и штырьками такими, которые ещё сверху и снизу выдвигаются. Умоляла чуть ли не на коленях доставить и установить в тот же день. Потом ругалась. Потом продавец согласился, и я уехала, окрыленная.

Дверь мне действительно привезли в тот же день, а вот с установкой оказалось, что продавец от меня просто отделался — мастер, мол, занят, будет только завтра, хоть ты тресни. Так что грузчики дверь прислонили к стенке в прихожей и отчалили, а я осталась ругаться себе под нос и повторять подвиг с мебельной баррикадой.

А потом в дверь постучали. В ту самую, которую доставили сегодня и не установили.

Почему же, спрашиваю, у меня вроде с памятью ничего. Ну обычно по крайней мере. Он жестом на граммофон указывает, а там «за чёрные мысли железные… за кражу лунного света… забвению предать. За связи с врагом человеческим… за возлежание с ангелами… забвению предать, не прощать».

Слышишь, говорит — меня забвению предали. Крепко так, хорошо, качественно. Вместе с самим фактом существования, и даже с именем вместе — нет больше моего имени на свете, не существует, забыто.

А этаж, спрашиваю. А что — этаж, говорит. Тут я ему пересказал свои злоключения, он посмеялся немного. Видишь ли, говорит, какая штука. При царе меня так возненавидели, что решили, будто просто казнить — недостаточно. Хотели, чтобы я вечно после смерти обвинения слушал, знал, что меня не простили. Но ещё забвению хотели предать, чтобы никто не помнил ни что я натворил, ни имени моего, ни того, что я вообще жил. Понимаешь теперь, в чем парадокс?

Нет, говорю, если честно — не очень.

Тут он глаза закатил, и опять говорит, только медленнее: меня не простили… но забыли… вспоминать меня нельзя, прощать тоже нельзя — так не бывает, нужно было что-то одно выбрать. Поэтому, говорит, я в таком состоянии тут, странном. С переписыванием истории вообще шутки плохи.

А этаж при чем, спрашиваю. Я не тупой, честное слово, просто сложно чего-то.

При том, говорит, что парадоксы штука хрупкая. После того, как меня забвению и поруганию предали — царя свергли я так понимаю, а потом сюда свергатели явились. То ли эсеры, то ли анархисты, то ли коммунисты — я запамятовал, их тогда много разных было, я так и не понял кто выиграл. Потыкались тут, тоже со мной пообщались, потом стали уходить и обнаружили, что они теперь про меня помнят, а помнить про меня нельзя. Так что один, видимо, храбро пулю в лоб пустил, чтобы парадокс дальше не расползался, а с остальными не знаю, что случилось, но видимо что-то придумали, раз в итоге одним этажом отделались.

Мы с ним ещё немного поговорили — он хотел, чтобы я зеркало разбил, освободил его, но мне что-то подсказывало, что всё-таки не зря его тут заперли. Он конечно недоволен был, шипел, глазами сверкал, страшно было, но я решил, что с меня хватит, и дал деру.

Ну вот, а когда я из чердака вылезал, то с вашими орлами столкнулся, товарищ лейтенант. Форма у вас интересная, конечно, не видел раньше таких «космонавтов». Небось сосед всё-таки из-за шутки про ЦРУ позвонил?

Лейтенант Анохин вздохнул. Сидевший перед ним мужик так и не понял, как близко был к тому, чтобы устроить катастрофу городских масштабов. Тем не менее, теперь понятно, что делать. Мужика устранить, как контактёра первого порядка; остальных жителей дома — расселить и на курс амнезиотерапии, отряд — так же, но на облегченный, достаточно сегодняшний день стереть, а себя… с одной стороны, он всё-таки не контактёр. С другой стороны,  слишком много подробностей узнал, заслушался этого балабола.

Похоже, пришла пора прощаться с профессией — оставить подробные инструкции по дальнейшим действиям с Объектом, но без лишних деталей про природу явления; амнезиотерапию придется взять глубокую, с полной очисткой лет службы.

Ну, хоть не пулю в лоб.

Через год отставной лейтенант полиции Анохин подыскал себе хорошую просторную квартиру — бывшую коммуналку. Особенно радовало, что двор был чуть просторнее, чем надо — как будто на лишний дом рассчитан.

Тут я всерьез задумался повернуть назад, но… если уж этого бедолагу что-то настигло прямо здесь, то смысл?

Говоря о бедолаге, хотел бы я сказать, что тут же по одёжке определил его как представителя таких-то органов такого-то года, но история это правда не моё. У меня с ней с детства как-то не задалось. На мой вкус, слишком зыбкая наука, и меняется слишком часто. Когда я рос у бабушки в Ярославле, сначала всё было понятно: вот Ленин с бревном, пионер — ребятам пример, комсомол… ну тоже кому-то что-то, я не помню уже, потому что когда стал бабушку расспрашивать, когда меня в пионеры примут-то она сказала что всё, обломинго, нет больше пионерии, и комсомола нет. Но Ленин всё равно с бревном и ого-го, а теперь пойдем, внучек, в церковь, свечку поставим.

Потом в школе вообще оказалось, что прошлое — оно не твердое, как гранит, а мягкое, как глина. В начальной школе наша классная точно знала, что пирамиды инопланетяне построили, в средней мы проходили бесконечных Иванов и опричнину, которая вообще была плохая, но вообще-то хорошая и на Грозного напраслину возвели, потом был Пётр, который молодец, прорубил окно в Европу и принёс прогресс, поэтому негодяй, оторвал нас от наших славянских корней; потом двадцатый век с постоянным скаканием взад-вперед между десятыми, двадцатыми и сороковыми, каждый раз минуя тридцатые — я помню что за два года официальное мнение про Сталина поменялось раза три. Ну про то, что после Хрущева история резко ускоряла бег, а на Горбачеве просто стыдливо заканчивалась я уже молчу.

В общем, скелет и скелет, фуражка, наган, черный дерматин. Может, из царской охранки. А может, чекист. Был чекист — и нет чекиста.

Наган я у него забрал — не то чтобы верил что он меня спасет, но ему он уже точно не пригодился бы, а мне мог. В конце концов, он уже застрелился, а я ещё нет, хы-хы.

Иду я дальше к двери, она всё приближается и приближается, и начинаю различать на ней красные полосы, а потом они уже складываются в кривые большие буквы, намалёванные краской: «ВРАГ НАРОДА».

Честное слово, у меня даже смешок не пробежал. Так-то я от политики далёк так же, как от истории, и все эти просьбы трудящихся с товарищами женщинами набили оскомину еще в анекдотах, но обстановка как-то смеху не особо способствовала. Наоборот, труп с наганом, мебель, которой лет больше, чем я могу свою родословную проследить… оно всё как-то приближало прошлое, заставляло подумать о нем как-то иначе. О том, что вот эти люди, которые тогда жили… этот вот на полу в том числе… они же эти все слова искренне говорили. То есть я к тому, что вот мне когда мастер говорит «дружище», или «братан» — я что-то чувствую, приятно на душе становится, он мужик суровый, просто так словами не бросается. И тут тоже, когда тот на полу кому-то говорил «товарищ», он же наверное тоже чувства какие-то испытывал, искренне имел в виду что тот другой ему товарищ. Или там что мировая революция это дело благое, и что пролетариев надо освобождать… они же правда в это верили, ну в начале по крайней мере, это же не пустые слова для них были.

Так вот, если они в слова тогда вкладывали настоящие чувства, то какие чувства должен вызывать кто-то, чтобы назвать его «ВРАГ НАРОДА»?..

А из-за двери тот самый бубнёж. И на меня опять такое чувство вины невероятное накатило, что я дальше не думал особо уже, распахнул дверь и вошёл.

Внутри было странно, так наверное правильнее всего сказать. На первый взгляд обычная как будто комната, но если стены считать, то их четыре, а если углы считать, то их пять. В центре стол стоит, на столе гроб, а в гробу покойник. Одет в мундир, красивый такой, с эполетами, шитый золотом, мне кажется при Советах такое не носили. Лицо я у него никак не мог разглядеть — точнее, оно как будто ускользало от меня, что ли. Вот вижу рот, нос, усы, глаза закрытые, выражение лица спокойное и строгое, но как будто вместе это всё в картинку не складывается.

В ногах у стола зеркало стоит, большое, как минимум в человеческий рост, потемневшее немного, окованное бронзой, а перед столом… граммофон. Ну серьёзно, граммофон же! И из него как раз бубнёж идёт. То едва различимый, то громкий, и слова из него трудно выхватываются: «в преступлениях против государя императора… виновен… в преступлениях против рода людского… виновен… в предательстве… в попустительстве… в лжи и обмане… в покупке душ… в растлении морали…», а раструб граммофона к покойнику повёрнут, ну видимо чтобы спалось лучше, так что слышно ещё хуже на самом деле чем я описал.

Так что я аккуратно, бочком, тихонько поближе пододвинулся — ну интересно же, что он такого насовершал, что ему лет через сто после смерти всё ещё приговор зачитывают, мельком взглянул в зеркало, и понял, что в зеркале-то у него глаза открыты. И следят за мной.

Финал