leveima

— Ты чего вернулся?

— Выйди, посмотри на дверь.

Она вытерла руки, сунула ноги в домашние тапочки и вышла за мной на крыльцо. Коснулась полосы пальцем и подняла на меня глаза.

— Когда снял?

— Не снимал.

— Ну повесь потом. Тебе до пяти в отделение, паспорт возьми. И карточку с холодильника, а то опять забудешь.

Она ушла обратно в кухню, шаркая мокрыми тапочками, и на коврике остались два тёмных следа.

Я снял карточку с прищепки и пошёл в прихожую. Там открыл ящик консоли и достал паспорт из-под счетов за газ. Он раскрылся на странице с фотографией. Фотография была моя, с моей стрижкой и в моём сером свитере. Дата рождения читалась чётко: четырнадцатое марта восемьдесят второго. Графы для фамилии и имён шли бледнее остальной страницы и были пустые. Внизу, в двух строках машинного кода, на их месте тянулись одни уголки. Я провёл по пустой графе подушечкой пальца, и пластик был гладкий.

Хейзел вышла из кухни в прихожую, вытирая руки о полотенце. Она наклонилась рядом, коснулась графы и кивнула.

— Это твой паспорт, иди. В очереди народу набьётся, во вторник всегда так.

Я достал из куртки ручку и сел на низкую скамью. Раскрытый паспорт я пристроил на колене и перевернул карточку. На обороте была графа для подписи получателя. Я расписался, как на накладных, и стержень оставил на красном картоне мелкую сухую вмятину. Я нажал сильнее, и вышла сухая борозда.

— Паста кончилась, что ли. Постой, дам другую.

Хейзел сходила в кухню и положила мне в ладонь свою ручку, чёрную. Я провёл ею по графе, и опять вышла сухая борозда. Тогда я попробовал назвать себя вслух, для неё. Изо рта шло одно тёплое дыхание. Хейзел начала было подсказывать мне имя, и у неё тоже вышел только выдох. Радио в кухне на секунду смолкло и забормотало дальше. Она подождала, пожала плечом и пошла обуваться. Ушла она первой: бакалея Ходжсона, где она до шести работает, стоит напротив остановки и открывается в восемь.

Я надел ботинки и куртку, сунул паспорт, карточку и её чёрную ручку во внутренний карман и вышел. Морось легла на рукава.

Соседка, Эдна Фарн, мела дорожку. Её бак стоял на тротуаре у бордюра, вывоз по вторникам. Метла задела бак, и он съехал на колёсах с бордюра на проезд. Эдна выпрямилась, когда я сходил со ступенек. Она окликнула меня по имени, и до меня дошёл один выдох. Морось по крышке бака на миг перестала шуршать. Дальше Эдна сказала вслух:

— …подожди, бак опять на дорогу уехал, пихни его, а то машины.

— Как ты меня назвала?

Эдна глянула на меня поверх метлы.

— Как всегда. Ты чего сегодня такой.

Я закатил бак на место. Ручка у него была мокрая и холодная, и на ладони осталась полоса грязи. Я вытер её о джинсы.

— Колин опять полночи во сне названия бубнил, — сказала Эдна. — У него окно на ночь всегда открыто.

Она кивнула на соседний дом за своим, где жил старый Колин, прислонила метлу к ступеням и ушла к себе.

Машину я держу во дворе склада: у дома места вечно нет. К кольцу я пошёл пешком. Хейзел уже подняла жалюзи в бакалее и выставляла у входа ящик с яблоками. На столбе павильона висела табличка остановки, «Barrow's Yard», а внутри, на стене, рамка с расписанием совета графства. Двое с зонтами ждали автобус и смотрели в эту рамку. Во дворе Барроу пахло мокрой сосной и выхлопом погрузчика. У ворот разгружали первую фуру, и моя машина стояла рядом в мокрых листьях.

Дерек уже принял эту фуру и стоял у пачки реек, карандаш за ухом, чай в бумажном стакане на раме тележки. Скула у него была чистая, гладкая от утреннего бритья. Работаем мы вместе третий год. На днях он держал мне накладную, пока я расписывался, и подшучивал над моей закорючкой.

— Рейки пришли влажные, надо убрать их под навес, пока Барроу не вышел из конторки.

Мы натянули перчатки. Я взялся за конец пачки, Дерек подкатил тележку, и мы сделали два захода. Рейки были тяжёлые от влаги, и на перчатках осталась смола. На третьем заходе пачка накренилась, и я сказал:

— Дерек, подставь.

Там, где он стоял, остался мокрый бетон и пустая тележка. Моторчик тележки ещё жужжал. Пачка поехала на меня, и я стукнулся спиной о стойку. Через секунду Дерек был на месте и уже катил тележку мне под пачку. Правая перчатка была на нём наизнанку, швами наружу. На скуле держался узкий белый пластырь, край обрезан неровно.

— Ты звал? Я тут.

Смотрел он как всегда. Я спросил, откуда пластырь. Дерек тронул его пальцем в перчатке.

— Утром о стяжную ленту порезался, когда пачку раскрывал. Ты и клеил, из аптечки в машине.

Третий заход мы добили молча.

Дерек пошёл к фуре за второй пачкой. Я дождался, пока он скроется за бортом, и встал у штабеля лицом к конторке. В окне горел свет. Барроу сидел за столом над бумагами, и я смотрел на его стул. Я негромко сказал: «Барроу». Свет в окне мигнул. Стул за столом стоял пустой, с курткой на спинке. Я моргнул, и Барроу снова сидел над бумагами в очках в тонкой оправе, хотя накладные он всегда читал, отодвинув подальше от глаз. Вскоре он вышел на крыльцо конторки, сдвинул очки на лоб привычным движением и крикнул, чтобы мы не тянули со второй фурой.

Дерек вернулся, толкая перед собой тележку со второй пачкой. Я спросил, с каких пор хозяин в очках.

— С лета. Ты его к оптику и возил, в Ньюарк.

Я глянул на свои перчатки. Надеты они были как надо, швами внутрь.

Вторую фуру мы разгрузили к обеду. Дерек считал пачки вслух, по номерам, и я считал за ним. В половине четвёртого я ушёл. Дерек у ворот сказал «до завтра» и тронул пластырь, как трогают старую царапину. Я сел за руль и подождал, пока печка не согнала пар со стёкол, потом поехал к центру. Руки на руле пахли смолой.

В отделение при газетной лавке на Маркет-роу я вошёл без десяти четыре. На улице уже синело, и с ботинок на коврик у двери натекло. За стеклом окошка стояла Бет, бейдж на ленте. Бет меня знает, я тут часто забираю заказы. Я положил на лоток карточку и раскрытый паспорт. Бет вбила номер, посмотрела в экран, потом в паспорт.

— Четырнадцатое марта восемьдесят второго, это вы, вижу. А имени в системе нет. Система без него не выдаёт. Зайдите завтра, может, подтянется.

За её спиной на полке стояла коробка, перевязанная бечёвкой, и я узнал свой кривой узел с длинным хвостом, загнутым в сторону. Эту коробку я сам отсылал продавцу в прошлый понедельник. Посылка была моя, она вернулась.

Я достал из бумажника права и положил рядом с паспортом. Бет сверила снимок на правах с моим лицом и опустила глаза к строкам рядом. Строки фамилии и имени там тоже были пустые. Она пододвинула мне оба документа по лотку, покачала головой и унесла коробку в заднюю комнату.

Домой я доехал уже в темноте и поставил машину у бордюра, место в кои-то веки было. На двери я снова провёл ногтем по светлой полосе. В прихожей я сел на скамью и держал ключи в кулаке, пока они не нагрелись.

Хейзел пришла в четверть седьмого, от неё пахло яблоками и картоном. Я рассказал ей про посылку и про окошко на почте. Хейзел кивнула, думая о своём, и пошла наверх переодеться.

Мы поужинали в кухне под стук капли о жестяную миску. Весь вечер я говорил с ней, обходя её имя. Один раз оно чуть не сорвалось у меня с языка, когда она уронила вилку, и я закашлялся в кулак. Хейзел подала мне воды. Легли мы рано. Дверь спальни оставили приоткрытой, как обычно.

Ночью я проснулся и лежал, слушая морось по стеклу. В щель между шторами шёл белый свет фонаря и ложился Хейзел на лицо. Она спала лицом ко мне. Во сне она позвала меня, как всегда звала по имени, и вышел один тихий выдох. На полвздоха внизу перестало капать из крана. Хейзел повернулась к обоям и задышала ровно. Одеяло сползло с её плеча, и я поправил его.

Я встал, натянул брюки и накинул рубашку поверх майки. Босиком спустился по лестнице в тёмную прихожую и задел запястьем консоль. В кухне я зажёг свет над плитой. Под краном, где вечером капало в жестяную миску, стояла белая эмалированная со сколом на ободке. Воды в ней было до краёв. Скол был старый, с тёмной каймой. Я вылил воду в раковину и поставил миску обратно под кран.

Я выдвинул нижний ящик и достал из-под ложек записную книжку в клеёнчатой обложке. Мне хотелось увидеть своё имя написанным. Книжку я завёл, когда устроился к Барроу: телефоны, меры реек, список на неделю. Я положил её на стол и снял резинку, и она щёлкнула по обложке. На последней странице, отдельно, стояли два слова моей рукой: Neil Tunstead.

Я помнил, как писал их на краю этого стола. Это было весной, в субботу утром, окно во двор стояло открытым, и с задних дворов пахло скошенной травой. Хейзел подписывала открытку сестре в Лестер. Она расписалась и протянула мне ручку.

— Допиши себя, — сказала она.

Я держал ручку над открыткой, под её именем. Для накладных мне всегда хватало закорючки, и я не знал, как здесь написать себя. Глянул на сложенный листок у края стола и сперва списал эти два слова в книжку. Хвост у «d» на листке загибался криво, и я повторил его. На этой «d» и села клякса, и я ждал, пока край буквы перестанет блестеть. Следом я переписал их на открытку, под именем Хейзел. Тем же днём я вырезал на складе табличку.

Книжка лежала передо мной. Я попробовал прочитать эти два слова вслух. Вышло тёплое дыхание. Холодильник на полвздоха перестал гудеть и загудел снова. Я поискал тот листок: у края стола его не было, в ящике под ложками тоже. Я вспомнил, что на нём мелким столбцом шли строки, и против каждой стояли цифры. В доме было тихо, только капало из крана в миску.

Я взял книжку и пошёл в прихожую. Там натянул ботинки и куртку, сунул книжку во внутренний карман, к чёрной ручке Хейзел, и вышел. Наверху у Эдны окно было приоткрыто, и занавеска на нём шевелилась. До павильона было двадцать шагов, и ноябрьский воздух сразу прошёл под воротник.

Кольцо было пустое, фонарь горел белым, и лужи под ним блестели. В бакалее Ходжсона жалюзи были опущены. По крыше навеса шуршала морось. На стене, где утром висела рамка совета графства, был прижат четырьмя шурупами печатный лист расписания.

Строк на нём было больше, чем улиц в Кедлфорде. Печатный столбец шёл до самого низа. Я достал книжку, раскрыл её на последней странице и приложил к листу. Пальцем другой руки я повёл вниз по столбцу.

На середине стояло Barrow's Yard, против него 7.55. Следующей строкой, против 8.40, стояло: Neil Tunstead. Хвост у «d» в конце загибался криво, как в моей книжке. Строка была набрана тем же шрифтом, что и соседние. Ниже шло Hollin, 9.05.

Сзади из окна Эдны ровный сонный голос сказал: «Барроуз-Ярд». Через вдох Эдна сказала: «Нил Танстед». Морось по крыше навеса на полвздоха стихла.

Я достал из кармана чёрную ручку Хейзел. В пальцах она оказалась синей, с погрызенным колпачком. Я черкнул на полях книжки. Ручка писала. Книжку я убрал в карман и попробовал расписаться на белом поле справа от своей строки. Вышла сухая борозда.

Я обернулся. У старого Колина, в соседнем доме за Эдной, окно наверху тоже было приоткрыто. Оттуда сонный голос Колина сказал, негромко, но внятно: «Холлин». Потом Эдна назвала Лэнгри, потом ещё одну остановку, которой я не знал.

* * *

Нелли, 02:12. Сейчас?

Зинаида Павловна, 02:12. Сейчас. Девочка смеётся.

Нелли, 02:16. Я зашла и включила свет. Варя сидит на кровати с открытой книжкой на коленях, смотрит на дверь и машет ладошкой, прощается. В комнате никого, окно закрыто, в шкафу одна одежда, а входная дверь на цепочке. Я спросила руками, с кем она разговаривала, и она легла и закрыла глаза.

Зинаида Павловна, 02:17. Замолчал. Как вы свет включили, так и замолчал.

Нелли, 02:20. Поднимитесь ко мне, пожалуйста, посидите со мной у Вари полчаса. Вы будете слушать, а я смотреть.

Зинаида Павловна, 02:24. Ещё чего. Третью неделю он у вас бубнит до трёх, до четырёх, а я молчала, думала, муж. Теперь вы пишете, что мужа нет. Я утром в опеку позвоню: ребёнок ночью не спит, при нём чужой мужик, и мать ничего не слышит.

Нелли, 02:31. Звоните. Только скажите им, что мы глухие, пусть возьмут переводчика.

2. Телефонограмма. Отдел опеки и попечительства, 30 октября, 09:05

Звонила гражданка Шилова З. П., соседка снизу, просила её фамилию семье не называть. Сообщила, что в квартире 47 третью неделю по ночам, с часу до четырёх, мужской голос разговаривает с девочкой пяти лет. Голос низкий, спокойный, читает ребёнку книжку и поправляет, как надо говорить, а девочка отвечает и смеётся. Родители глухие, отец, со слов матери, в отъезде, а о мужчине мать якобы не знает. Шилова З. П. считает, что ребёнок ночью без присмотра. Добавила, что в ночь на 29 октября мужчина, по её словам, громко сказал в пол: «Спокойной ночи, Зинаида Павловна».

3. Смс, 2 ноября, 10:14

Отдел опеки и попечительства. Кондакова Н. В., по поступившему сообщению будет проведено обследование условий жизни несовершеннолетней Кондаковой В. А. Дата: 5 ноября, 11:00. Просим обеспечить присутствие ребёнка и всех, кто проживает в квартире. Справки по телефону.

4. Переписка Нелли и Артёма Кондаковых, 2 ноября

Нелли, 10:20. Опека придёт в четверг в одиннадцать, соседка всё-таки позвонила. Ты можешь прилететь? Решат, что у нас по ночам чужой мужчина, и Варю заберут до твоего приезда. Мне надо до четверга понять, кто это.

Артём, 11:02. Раньше четырнадцатого не отпустят, я спрашивал мастера, и вертолёт только по графику.

Нелли, 11:03. Соседка говорит, у Вари по ночам мужчина читает про мышонка. Она слышит его через потолок.

Артём, 11:10. Мы эту книжку Варе руками показываем, может, она сама себе читает, а соседке кажется. Она мне в субботу по видео стишок показывала, руками показывала и губами шевелила, и я по губам видел, что слова правильные, все до одного. Я думал, это ты с ней выучила.

Нелли, 11:12. Я с ней стишков не учила, и читать она ещё не умеет. Соседка говорит, он читает на разные голоса. Вчера Варя опять просила почитать голосом, я показала руками, и она отвернулась к стене.

Артём, 11:20. Поставь на телефон расшифровку, которая всё слышит и пишет, и оставь на ночь у Вари, утром прочитаешь. В четверг покажешь им, что ты одна.

Нелли, 11:21. Они просят, чтобы были все, кто живёт в квартире. А ты?

Артём, 11:25. Я возьму у мастера справку, что я на смене. Голосом я им всё равно ничего не скажу.

5. Расшифровка. Телефон у кровати Вари. Ночь на 3 ноября

[Строки из «Сказки о глупом мышонке» С. Я. Маршака.]

01:52. Глупый маленький мышонок отвечает ей спросонок.

[Смех.]

Опять смеёшься. Тут грустно.

Почему грустно?

Потому что мама у него глупая. Зовёт кого попало. Скажи «мышонок».

Мысонок.

Мышонок. Язык наверх.

Мышонок.

Умница. Стала петь мышонку щука.

Это как мама.

Как мама. Рот открывает, а ничего не слышно.

[Смех.]

02:03. А кошка?

Кошка завтра. Спи. Мама у нас не слышит, но может проснуться.

А ты завтра придёшь?

Я всегда прихожу.

6. Нелли Артёму, 3 ноября, 06:12

Я прочитала. Имён там нет, строчки идут подряд, и Варю я узнаю по ошибкам, она до сих пор говорит «мысонок». У него ошибок нет ни одной. Он ей читает и учит говорить «ш», говорит «мама у нас» и сказал ей, что я как щука.

Я сидела в ванной на полу, пока Варя не проснулась. Днём она такая же, рассказывает мне руками про садик и за кашей спорит про колготки. Я спросила, кто ей читает ночью, и она показала: никто, ты же спишь.

Я читала, что расшифровка может придумывать слова из шума, поэтому сегодня ночью позвоню переводчикам. Пусть послушает живой человек, а я посмотрю на его лицо. Ещё я поставила вибрацию на имена, Варя, Нелли и мама, и на каждое такое слово в комнате телефон дрогнет у меня в руке.

Браслет от радионяни настроен на плач и за пять лет ни разу не сработал: Варя у нас по ночам не плачет. В первую ночь в роддоме медсестра сказала мне медленно, чтобы я поняла по губам: ваша не плачет, с ней кто-то сидит. Я тогда решила, что она меня с кем-то путает.

7. Запись видеосеанса службы перевода. 4 ноября, 02:41

[Жестовые реплики даны в переводе службы.]

Абонент. Здравствуйте. Звонить никуда не надо. Мне нужно, чтобы вы послушали комнату. Дочь спит, а соседка говорит, что там кто-то читает. Я поверну телефон.

Переводчик. Мы так не работаем. Вы дома одна?

Абонент. С дочерью. Муж на вахте. Пожалуйста. Мне надо знать, что слышит живой человек.

Переводчик. Хорошо, одну минуту.

[В кадре тёмная детская, видны только кровать и спящий ребёнок.]

Переводчик. Слышу холодильник. Больше ничего.

[02:43. Мужской голос, близко к микрофону. В кадре никого, кроме ребёнка.]

В комнате. Девушка. Вы ведь меня слышите.

[Пауза девять секунд.]

В комнате. Ей не переводите. Она испугается и в четверг всё испортит. Ребёнка заберут, вам это надо?

Абонент. Почему вы молчите? Что там?

Переводчик. Тихо. Девочка спит. Только холодильник.

В комнате. Спасибо.

Абонент. Подождите, побудьте ещё на связи.

[02:47. Переводчик завершает сеанс.]

8. Нелли Артёму, 4 ноября, 03:05

Она сказала, что слышит только холодильник. Холодильник она услышала сразу и сразу мне сказала, а потом слушала ещё почти минуту и не моргала. У неё дёрнулся рот, как от горячего, и только тогда она сказала, что всё тихо, и отключилась.

Я с детства читаю лица слышащих, Артём. Она соврала. Сижу в коридоре и смотрю на дверь Вари, там горит свет, я его больше не выключаю.

9. Служебная записка. Э. А. Галеева, руководителю смены. 4 ноября, 08:30

В ночь на 4 ноября я приняла вызов абонентки Кондаковой Н. В. и дважды нарушила порядок: слушала квартиру без звонка в организацию и перевела абонентке неверно.

В комнате ребёнка говорил мужчина, близко к телефону и спокойно, как говорят с коллегой. Голос взрослый, немного усталый, слово «заберут» он сказал тише остальных. В кадре было пусто, девочка спала на боку и не шевелилась. Он попросил меня не переводить. Абонентке я сказала, что слышу только холодильник.

Я сделала это, потому что поверила ему про четверг: у абонентки в четверг проверка опеки, и глухая мать, которая боится голосов в детской, такую проверку не пройдёт. Решение я приняла за абонентку, и такого права у переводчика нет. Запись сеанса прилагаю.

Прошу больше не направлять меня к этой абонентке.

10. Переписка Нелли и Артёма, 4 ноября, вечер

Нелли, 21:40. Варю уложила в девять. Сяду у неё на полу без света: при свете он молчит, значит, придёт в темноте. Хочу, чтобы в расшифровке были и он, и я, и пусть инспектор прочитает, что мать не спит и мать рядом. Переводчика на проверку я заказала и попросила Галееву, по её лицу я пойму, заговорит он при инспекторе или нет.

Артём, 21:44. С ним не разговаривай.

Нелли, 21:45. Я и не умею. Я напишу, а телефон скажет.

Артём, 21:52. Тогда пиши мне каждые полчаса. Я не усну, телефон при мне.

11. Расшифровка. Телефон в руке у Нелли. Ночь на 5 ноября

01:18. Набрано. Пятое ноября, час восемнадцать. Пишу для опеки. Я, Нелли Кондакова, сижу на полу у кровати дочери, свет выключен, экран на самой низкой яркости. Кроме нас, в квартире никого.

01:31. [Шаги.]

Набрано. Телефон пишет «шаги». Дверь в детскую открыта, я сижу напротив неё и смотрю, там никого. Пол у нас бетонный, под ламинатом, и я всегда чувствую, когда кто-то идёт. Сейчас ничего не чувствую.

01:40. Набрано. Варя лежит лицом к стене, расшифровка пустая. Артёму не пишу, боюсь пропустить строчку.

01:52. Что, не спится?

Набрано. Варя лежит как лежала, я вижу её затылок.

Тебе не спится, Нелли.

Набрано. Телефон дрогнул в руке, он сказал моё имя. Полоска громкости до самого края, так бывает, когда говорят прямо в телефон. Телефон у меня под подбородком.

Набрано и озвучено. Кто вы?

Тише. Разбудишь её своим телефоном.

Набрано и озвучено. Уходите. Это мой ребёнок.

Твой. Она во сне смеётся, тихо, в подушку. Ты этого ни разу не слышала.

Набрано. Как она смеётся, я знаю только по лицу.

01:56. Мама, ты чего не спишь?

Набрано. Варя проснулась. Темно, она меня не видит, руками ей ничего не скажешь.

Набрано и озвучено. Варя, кто с тобой говорит?

Папа.

Набрано и озвучено. Папа на вахте. Папа голосом не говорит.

Тот папа голосом не умеет.

Набрано. Варя поворачивается к двери.

Спи, мышонок. Стала петь мышонку кошка.

Набрано и озвучено. Я знаю, чем там кончается.

Все знают. Ты же сама ей дочитала до конца. Руками.

Набрано. Это правда, летом, на даче. Она спросила, куда делся мышонок, и я не нашла, что ответить.

02:00. Набрано. Включаю свет.

Набрано. Свет горит. Варя спит, щекой на книжке, в комнате только мы. Полоска громкости на нуле.

02:01. Ложись, Нелли. Завтра в одиннадцать я с ними сам поговорю.

12. Переписка Нелли и Артёма, 5 ноября

Нелли, 11:03. Пришла инспектор, одна, с папкой. Галеева в планшете, хотя диспетчер вчера писал, что её не будет. Планшет я ношу за инспектором по квартире.

Нелли, 11:09. Она посмотрела комнату Вари, кухню и ванную, открыла холодильник. Дверь в нашу спальню закрыта, а я её не закрывала.

Нелли, 11:12. Инспектор постучала в спальню и стоит у двери, что-то говорит, я вижу только её спину. Галеева перевела: уточняет, где спит ребёнок.

Артём, 11:13. Кто там?

Нелли, 11:15. Я не знаю. Ручку я не трогаю. Инспектор отошла от двери и пишет в папке.

Нелли, 11:26. Инспектор сидит с Варей на кухне. Варя ей что-то сказала, и инспектор засмеялась. Галеева всё время смотрит мимо камеры.

Нелли, 11:36. Инспектор ушла, вопросов у неё нет. Всё хорошо, Артём.

Нелли, 14:20. Спальню я открыла, когда за ней закрылся лифт. Там никого, постель как я оставила. Варя после обеда уснула, днём, как маленькая, а я сижу на кухне и первый раз за неделю ем.

13. Акт обследования условий жизни. Выписка

Обследование 5 ноября, с 11:00 до 11:35. Акт оформлен 6 ноября.

Двухкомнатная квартира на двенадцатом этаже, чисто, проветрено. У ребёнка отдельная комната, кровать, стол, книги по возрасту.

Проживают: мать, Кондакова Нелли Викторовна, 33 года, инвалид по слуху, работает на дому верстальщицей. Отец, Кондаков Артём Олегович. Дочь, Кондакова Варвара Артёмовна, 5 лет.

Отец работает вахтовым методом, со слов, в настоящее время на межвахтовом отдыхе. Находился во второй комнате, отдыхал, к специалисту не вышел. Через дверь устно пояснил, что по ночам читает дочери вслух, так как мать ребёнка читать вслух не может. Претензий к соседям не имеет.

Ребёнок опрятный, контактный, речь развита по возрасту. На вопрос, кто читает ей перед сном, ответила: «Папа. Голосом».

Перевод на русский жестовый язык дистанционно, по заявке матери: Галеева Э. А. Мать ребёнка с пояснениями отца согласилась, возражений не высказала.

Вывод: сведения о постороннем мужчине не подтвердились. Мужской голос в ночное время принадлежит отцу ребёнка. Условия жизни удовлетворительные, оснований для принятия мер нет.

Специалист Е. В. Воронина.

Сверено с табелем учёта рабочего времени. Пятого ноября с восьми утра А. О. Кондаков был на смене на Ямале.

* * *

Утром я подписывала договор на капоте, и Дениз из туристического бюро сказала: «Номер идёт семнадцать минут. Выйдете раньше, получите сотню, досидите, будет четыреста». Сын по телефону сказал, что в шестьдесят три в бочки не лезут. Сказал он это по громкой связи, и у него за спиной кто-то засмеялся. Мне в этом месяце как раз исполнилось шестьдесят три, за это бюро меня и выбрало.

* * *

Внутри тесно и мягко, за спиной матрас, на коленях красная атласная подушка в форме сердца, а ноги упираются в доски. Дениз сказала, что у Тейлор была такая же, на счастье, и сама положила её мне на колени. На правой руке мамино кольцо, я не снимаю его с похорон. Я кручу его большим пальцем, крутится оно легко, за лето я похудела.

Дениз читает в микрофон текст со стенда. Учительница Энни Эдсон Тейлор была вдовой и разорилась. В свой шестьдесят третий день рождения, в октябре тысяча девятьсот первого года, она спустилась с Ниагарского водопада в бочке «Королева тумана». Спускалась она на коленях, подоткнув под них подушку, и вылезла живой.

Дениз вставляет от себя шутки, и смех на лужайке доходит до меня, как из соседней комнаты. Кайл того и гляди уйдёт за сидром, а у рожка больше никого. Я на пробу стучу в стенку и слушаю, как доска отдаёт в спину.

Дениз стучит по бочке и громко спрашивает, что бы я сказала Энни Тейлор. «Она же просила за ней не повторять», говорю я. «А я старших никогда не слушала». В рожке смеются, а я прижимаю подушку к щеке.

«Минута первая! Нас смотрят двенадцать тысяч человек, как там наша королева?» кричит Дениз. Я стучу два раза, и по доскам хлопают ладонью, и голос Дениз оказывается у самой пробки. Она говорит потише, прямо в рожок, что на пятнадцатой меня чуть-чуть покачают, для картинки. «Это будет Кайл, вы не пугайтесь».

Потом я снова стучу два раза, с паузой. Из рожка тянет яблоками, ветер дует от фургонов, где продают сидр. Дениз уходит к своему столу у сцены, и голос её теперь звучит из колонки, издалека. У рожка, кажется, никого, и я сжимаю колени: два стакана кофе были зря.

Внутри пахнет лаком и старой бочкой, Кайл брал её у сидроварни под Локпортом. Доски перед лицом гладкие, только на одной сучок величиной с ноготь. Я держу на нём палец, пока Дениз шутит в микрофон про бочку на мели. Потом она спрашивает у толпы, кто полез бы на моё место, и какой-то парень кричит, что за четыреста полез бы.

В третьем классе у меня мальчик заперся в кладовке со швабрами, и его искали час. Я сказала детям, что ничего страшного, там просто темно, и сначала довела урок до звонка. Искать его я пошла последней. Он вышел белый, держался ладонью за правое ухо и до весны ни с кем не разговаривал. Сегодня я вслух обещаю себе, что досижу все семнадцать минут.

* * *

На четвёртой минуте бочка мягко качается назад, подушка-сердце съезжает с колен мне на грудь. Я жду, что Кайл сейчас крикнет: перепутал минуту! Бочку ведёт вперёд, ремень на поясе натягивается. Она медленно поворачивается на месте. Желудок едет следом с опозданием.

Я поднимаю кулак, чтобы стукнуть три раза, и держу его в воздухе. Перед глазами сын с его «я же говорил», и руку я опускаю. Утром я сама видела, как прицеп ставили на сухую траву. Такой прицеп можно раскачать только вдвоём.

Через рожок с той стороны, от фургонов с едой, прилетает крик продавца: «Кайл, тебе с корицей?» Кайл громко смеётся у фургона, метрах в тридцати. Смех всё время звучит с одного места.

Бочку кладёт на бок. Ставит. Снова кладёт, и меня мотает от стенки к стенке. Запах сидра пропадает, и из рожка тянет сырым железным холодом, от которого ноют пломбы.

«Минута пятая!» глухо доносится из колонки у сцены. Я стучу два раза и попадаю костяшками в обруч. Вдох короткий. Я обнимаю подушку локтями, чтобы было за что держаться. Под ногами длинно скрипит с подвыванием.

«Минута шестая!» Я бью кулаком в крышку три раза, до гула в запястье. Ещё три. Кричу «Кайл» в рожок над головой. Крышка от микрофона далеко, и из колонки доносятся глухие шлепки. Дениз смеётся: «Наша королева говорит, что у неё всё отлично!» Я бью ещё и между ударами держу паузу, как у доски с маркером, когда класс не слушает.

«Минута седьмая!» Кулак лежит на подушке, а колонка у сцены передаёт людям на лужайке два удара, сухих, с паузой. У правого уха тихо. Наверное, я задела стенку коленом. Я прячу кулак под подушку, а Дениз говорит: «Видите, как часы!» Толпа хохочет так, что слышно даже мне.

Следующую минуту объявляют без паузы, Дениз уже частит. Слова слипаются, и скоро от них остаётся одно длинное «…ая!», а там и его съедает шум в ушах.

Я пробую встать, и ремень меня держит. Я упираюсь затылком в крышку и давлю до хруста в шее.

* * *

Бочка цепляется дном за камень. Рывок. Я вишу вниз головой, вся тяжесть в ремне, подушка на лице. Так не бывает, бочка стоит на прицепе, Кайл при мне подбивал под колёса красные упоры. Камень отпускает дно.

Меня переворачивает. Тащит вперёд, всё быстрее, боком по камням. Доски гудят, и гул отдаётся в зубах.

«Минута…» доносит рожок, и голос Дениз пропадает. Стучу три раза туда, где она была.

Медный рожок над головой я нахожу на ощупь и прижимаюсь к нему ухом. Медь холодная, рожок молчит. Ногти скребут по крышке. В голове кто-то спокойный говорит, что кольцо с меня будут снимать с мылом.

Я шарю за спиной по гладкой коже ремня и ищу пряжку. Пальцы доходят до середины спины, и там гладкая кожа без шва уходит прямо в доски. Я убираю руку и держусь за подушку.

Руки сами перекладывают подушку с груди под колени, и ремня хватает как раз на то, чтобы встать на неё коленями, лбом в доски. Ноги складываются, а я и не знала, что они ещё так умеют. Бочка замирает, гул вместе с ней, а потом исчезает низ.

Ремень врезается под рёбра. Уши закладывает. Я падаю долго. Успеваю подумать, что сыну позвонит Дениз, и жду, когда бочка ударится о воду. За досками со всех сторон ревёт вода, она падает вместе со мной. Тёплое расползается подо мной по матрасу, и я не могу его остановить.

Как бочка входит в воду, я почти не чувствую. Меня уносит глубоко вниз, и гул обрывается. Вишу. Темно. Я трогаю веки: открыты. Вода вокруг стоит, и ей нет конца ни в какую сторону, сколько ни слушай.

Вода давит на доски со всех сторон ровно, как ладонь на крышку кастрюли, и доски поскрипывают. Сердце стучит всё реже, и голос внутри говорит, что стучать здесь некому и можно не стучать. Я его слушаюсь.

Я перестаю дышать и прижимаю оба кулака к груди. Сухо, с паузой, у самого уха в доску стучат два раза. Оба мои кулака на груди. Через паузу у уха стучат ещё два раза, и кольцо впивается в палец.

Я кричу. Бью коленом в доски, бью и бью. Кричу «откройте», и голос срывается.

И бочку подхватывает. Крутит на месте и бьёт меня плечом о доски. Я колочу в крышку без всякого порядка.

* * *

Пила визжит над головой уже давно, я слышу её сквозь звон в ушах, а теперь в темноте появляется полоска серого света. Крышка отходит. Красный, весь в опилках, Кайл лезет ко мне по пояс и шарит у меня за спиной. Пряжку он находит сразу, там, где я сама просила, и расстёгивает ремень одним рывком. Он кричит кому-то через плечо, что барашки сняли, а крышку от сырости повело и посадило в паз.

Меня вытягивают под мышки, на руки чужим людям. Ноги не держат, и двое пожарных несут меня до травы. Кто-то накидывает мне на плечи куртку, она пахнет бензином. Рядом девочка лет пяти спрашивает у матери, страшно ли было тёте, и мать отвечает, что тётя у нас молодец. За спиной у Кайла Дениз не опускает телефон и кричит в микрофон: «Тринадцатая!»

Меня усаживают на траву у колеса прицепа, на чей-то плед, а тело всё ещё падает. Я держусь рукой за колесо, в правом ухе вода. Наклоняю голову, как после бассейна, а вода не выливается, и ухо не слышит ничего. Я прижимаю к уху ладонь и так и сижу. Джинсы мокрые насквозь. Я тяну на колени второй плед, с логотипом бюро.

Музыка на лужайке снова играет, и кто-то под неё уже хлопает. Студентка-волонтёр суёт мне бутылку воды из ящика со льдом. Какой-то мужчина в бейсболке снимает меня на телефон, совсем близко, и просит помахать. Я машу ему левой рукой и пью, вода отдаёт мокрым камнем.

Дениз прижимается щекой к моей щеке, для камеры. Мою сумку, которую она держала весь номер, Дениз отдаёт мне в левую руку. Правая сжата в кулак, костяшки на ней распухли, и мамино кольцо больше не проворачивается.

Кайл садится рядом на плед и говорит мне в левое ухо, глядя на прицеп.

«Я пришёл на восьмой, с сидром. Приложил ухо к доскам, а вы там кричите, чтобы открыли. Мы думали, вы шутите, Дениз так и сказала в эфир».

Он трёт лоб рукавом. «А из колонки стук, два раза, ровно, каждую минуту. Пожарные сначала полезли с ломом, и лом крышку не взял. Пилил один пожарный, усатый, а я держал бочку. Дениз всё считала, у неё эфир до семнадцатой».

Парамедик из пожарной машины светит мне в глаза фонариком и просит снять свитер. Он приподнимает край футболки: поперёк живота багровая вздутая полоса точно по ремню. Потом оттягивает ворот, на плечах красные пятна, к вечеру это будут синяки. Он спрашивает, сколько мне лет и какой сегодня день. Я отвечаю правильно, а он долго смотрит на Кайла, потом на меня и что-то пишет в планшете. Кайл смотрит в траву и говорит, что бочку никто не трогал: прицеп на упорах, и качать даже не стали, Дениз передумала.

Отпиленная крышка лежит у колеса. Срез у неё тёмный, с края капает, хотя день сухой. Кайл берёт крышку и кладёт её на бочку, чтобы дети не лезли, и возвращается ко мне на плед. Дениз поднимает телефон над головой, для всех двенадцати тысяч в трансляции, и кричит: «Минута семнадцатая!»

С пледа мне видно бочку, она стоит на прицепе одна, под крышкой. Колонка у сцены доносит до моего левого уха три удара. Они громкие и чистые, костяшками изнутри, в доску прямо под микрофоном, и после каждого пауза. На третьем Кайл поднимает глаза на колонку, потом на бочку. Сумка у ног. Оба кулака лежат у меня на коленях, я на них смотрю.

«Королева передаёт, что всё отлично, ребята!» кричит Дениз, и все хлопают.

Она пробирается ко мне сквозь толпу и суёт белый конверт. «Вы же досидели, в трансляции всё слышно». Там все четыреста долларов, я чувствую пачку через бумагу. Кайл встаёт, забирается на прицеп и садится на крышку.

* * *

У этого рассказа есть озвучка. Послушать можно по ссылке в профиле.

У нас в Ёсино это зовут кимацури. Когда собираешь урожай, на дереве у дома оставляешь одну хурму, и висит она до зимы, пока сама не упадёт или птицы её не доедят. Бабушка моя говорила, это дереву спасибо, кормило же. Дерево у дома сажал ещё прадед, и ствол у него внизу такой, что не обхватишь.

В семь лет я за той хурмой полез, и бабушка стащила меня с ветки за ногу и до ужина со мной не разговаривала. Наутро наше дерево лежало макушкой на моём окне, и листья прилипли к стеклу всей изнанкой, с прожилками. Я до обеда сидел на футоне, поджав ноги, и даже в уборную не пошёл. Бабушка постояла у окна и сказала: «Признало. Теперь тебе за ним смотреть».

Дерево кланяется хозяину дважды за жизнь: первый раз, когда признаёт, второй, когда приходит за своим. Это тоже её слова. Смотрю я за ним скоро семьдесят лет.

Вон, солнце уже к горе пошло, давайте спустимся к тропинке, там я вам покажу, как срезать. Срезайте коротко, над самой чашечкой, а то хвостик соседние поколет, и в коробке они потекут. Корзину взяли? Держите её на поясе, руки свободны будут. Кладите черенком вверх, по одной, чтобы не бились. Корзину потом высыплем в ящик у ворот, кооперативная машина утром заберёт.

Соседке моей было под девяносто, и прошлой осенью ноги у неё отказали совсем, так что собирать ей помогали мы с Нисимурой. Последнюю на её дереве мы оставили, как положено, крупную, чистую. Я тогда собирал подарочную коробку для начальника моего зятя, там шесть мест, и в шестое ничего приличного не ложилось. Вечером я пришёл к её дереву с секатором, срезал ту, последнюю, и утром отвёз на приёмку вместе с остальными. Подарочные коробки у нас кооператив сам отправляет.

Через неделю я встал ночью попить и посмотрел на дом Окада-сан за бамбуком. Дерево у неё стояло согнутое, макушкой до окна, и ветки лежали на стекле. Ветра не было, и бамбук у меня во дворе не шелохнулся. Бабушка сказала бы, что это второй раз. Ещё через неделю приехал сын из Кобе и увёз её к себе.

Я звоню ей по воскресеньям, и она всякий раз вежливо спрашивает, кто я такой и откуда у меня её номер. Про сливу у ворот и синий ящик она только смеётся, а сын говорит, что и мужа она теперь зовёт чужим именем.

* * *

Э, на дереве у дома ни одной не трогайте, руку уберите, простите. Там в этом году всё висит, собираем мы только здесь, у тропинки.

Потом был Нисимура, его дом ниже по дороге, где ставни задвинуты наглухо. Человек он был весёлый, на празднике пел громче всех и всегда мимо. В начале декабря на его ветке остался ровный черенок, срезанный наискось, а сам Нисимура к дереву не подходил. Наутро у него на окне налипли листья. В январе он упал во дворе, и когда его выносили на носилках, укрытого до подбородка, он был живой и ругался. Бабушка про такое говорила, что дерево его вынесло.

Из больницы в Годзё его потом перевели в дом престарелых. Той зимой опустели ещё пять домов, и из девяти на склоне остались мой и Ямаситы.

В тот вечер, когда Нисимуру увезли, я глянул на своё дерево. На макушке, где висела моя кимацури, торчал голый черенок, срезанный наискось. Секатор мой лежал в сарае, в масле. Я и без бабушки понял, за кем оно теперь придёт.

Ночью я дошёл до кооператива, ключ от холодильного склада у меня остался с тех пор, как я там был бригадиром. Хурма там до февраля лежит, каждая запаяна в пакет, и на ленте у пакета номер того, кто стоял на запайке. Сезонники у нас каждый год новые, кто там стоял, уже не найдёшь. Я взял один пакет из крайнего контейнера и закопал у корней своего дерева. Сказал дереву, что это от нового хозяина, и поклонился ему, как бабушка учила.

Вон Ямасита едет с поля на своём грузовичке, помашите ему, а он от нас отвернулся. Раньше мы с ним каждый вечер у колокола курили. На прошлой неделе и у него остался такой черенок, хотя секатора никто не брал, и со мной он с тех пор не здоровается.

Подождите, это дочь звонит.

Да, слышу, завтра к обеду сама приедешь, хорошо. Лекарства я сам соберу, ты приезжай. Да, насовсем.

Вы на меня так не глядите, я ей с марта обещаю, она всё едет и в этот раз, наверное, доедет.

* * *

Повернитесь-ка к дому и наведите на моё окно, вон то, слева от двери, и приблизьте. Видите на стекле мутное пятно, с ладонь величиной? Оно с комнатной стороны, я его и уксусом тёр, и газетой, а оно с января не сходит.

В январе, через неделю после пакета, я ночью проснулся, а в комнате темно, хотя луна была полная и с вечера светила мне прямо в лицо. Снаружи к стеклу прижались зелёные листья, лист к листу, а с ноября на дереве не было ни одного. Макушка легла прямо напротив меня, пустая, с голым черенком, так близко, что от моего дыхания на стекле появлялось пятно. Пятно закрывало черенок, потом сходило, и он опять был там. Я стоял босиком у окна, пока ноги не закоченели.

Утром листья ушли, и пакет лежал поверх земли, целый, хотя закапывал я его на локоть. Оно тогда приходило поглядеть, а кланяться не стало, ему другого назвали. Пакет я закопал обратно.

Я тут, с вами, и в доме у меня никого нет. А вы на экран гляньте: пятно наплывает и сходит, как от дыхания. Задержите-ка дыхание. Видите, сошло, и стекло чистое. Теперь выдохните.

Наплыло. Ещё раз задержите. Сошло. Я-то всё это время дышу, слышите, как сиплю?

К февралю я уже разговаривал с диктором прогноза вслух. Летом я собрался к дочери и вызвал такси из Годзё на шесть утра. До восьми я просидел у ворот на чемодане, а диспетчер потом сказал, что заказа от меня не было и номера моего у них нет. В тот вечер, когда я увидел черенок у Ямаситы, я до темноты просидел на крыльце, а ночью дом трещал от холода, и я не спал.

Который час у вас, без десяти пять? Тогда я пойду в дом, а вы станьте вот тут, под окном, и снимайте окно и меня в нём. Сегодня оно ко мне придёт, а завтра поеду к дочери на своих ногах.

* * *

Слышите меня через стекло? Крона пошла, видите, вся, макушкой ко мне. Ни одна ветка не трещит, хотя светло ещё, днём оно так никогда. Листья легли на стекло, и та, тёмная, с макушки, висит прямо напротив меня, у рамы. За спиной у меня алтарь, табличка отца, бабушкина, и я им сейчас поклонился, вам через окно этого не видно.

Задвижку я открыл, рама идёт туго, листья её держат. Рама подалась на ладонь, в щель вас видно по пояс. Я кладу руку на листья, они холодные и мокрые. Землёй пахнуло, сырой, из-под корней, прямо в комнату.

Слышите, шуршит по всему склону? Это листья трутся друг о друга, во всех садах разом, до самого храма.

Оно и к вам опустилось. На плечах у вас ветки, на голове тоже, мне в щель всё видно, и стряхивать ничего не надо. Вы щекой дёрнули, там лист, не трогайте его.

Вы дышите часто, я слышу, дышите тише. У вас по вороту ветки шевелятся, как пальцы, когда ищут пуговицу. Одна, тонкая, с почкой, пошла вам за шиворот. Вон плечо у вас вздрогнуло. Идёт по спине, я по лицу вижу, теперь по руке. Из правого рукава у запястья вылез кончик с почкой.

Если к глазу ползёт, не моргайте. Сколько надо, столько оно и будет на вас смотреть, а вы стойте и снимайте. Всё, руку с листьев убираю.

Ушло, все листья сразу, и мне в комнату сыплется сор. Макушка пустая, черенок срезан наискось. Гляньте к себе в корзину. Сверху, черенком вверх, лежит та, тёмная, с макушки.

Лист у вас за шиворотом остался, пусть сам выпадет.

Я выхожу, а вот и колокол, долгий, слышите? Наверное, он попадёт к вам в запись, а у меня сор на плечах, стряхните, пожалуйста.

* * *

Вы опять на серый сели, колени-то трясутся. Ладно, я на синем посижу, это ящик моей… Чей это ящик, вы не помните? Я же вам говорил, ладно.

В сад ко мне вы первый раз поднялись в начале октября, снимать, и спросили, не тяжело ли мне тут одному. Я сказал, что дом после меня будет пустовать, вот бы кто пожил, а вы из вежливости ответили: «Может быть». В тот вечер я сходил к корням, а пакет лежал поверх земли пустой, и лента с номером на нём срезана наискось. А сегодня вы сами сели на мой ящик и взяли мою корзину, кооперативная вон под деревом лежит. Дереву хватило.

Номер на той ленте я в январе при фонаре разглядел и запомнил. В октябре я увидел его у вас на бейдже, и в тот же день вы попросились снимать мой сад. Вы и прошлой осенью у нас работали, сперва ящики на конвейер ставили, а в ноябре вас перевели на запайку, только меня не запомнили.

Бабушка говорила, что своих дерево или проводит, или вынесет. Меня оно сегодня проводило.

Дочь хотела подписать бумаги с агентом из Осаки, а я ей сказал, что в доме будет жить человек. Внук обещал летом пожить, да так и не приехал.

Дом я держу ради алтаря с табличками, а отец у меня лежит на этом… Ну, где все наши лежат, на горке за храмом. Надо, чтобы в доме жили и кто-то ходил туда, на горку. Крышу перекрывали при отце, и платить за дом никому не надо.

Ставни открывайте каждое утро, дочь будет проверять по фотографиям. Урожай срезайте, как я показал, а на дереве у дома оставляйте одну, на макушке. У нас это зовут… Да неважно это, вы главное одну оставляйте.

Если ночью на стекле листья, к окну не подходите, оно этого не любит. После колокола в сад не выходите, и секатор мой возьмите, я его вчера наточил, пальцы берегите.

Дочь приедет завтра к обеду, моя… Как же её зовут. Ну, из Нагои, вы же слышали, как я с ней по телефону говорил.

Позовёт вас в город мать или девушка, а вы ей говорите, что подумаете. Автобус ваш в шесть, только не торопитесь, сегодня он всё равно не придёт.

Ключ от дома под серым ящиком, я его туда ещё утром положил. И гляньте на моё окно. Пятно опять наплывает, а я вот тут, с вами. Теперь это ваше окно.

* * *

У этого рассказа есть озвучка. Послушать можно по ссылке в профиле.

Мимо с кофе проходит Прия Раман, практикующая медсестра, старшая на смене. Она говорит, что в прошлом году за весь вечер они нашли одну скрепку и один молочный зуб в карамельном яблоке. Зуб оказался той самой девочки, которая принесла пакет: выпал, когда она кусала яблоко. Прия торопится, дома её ждут двое детей в костюмах пчёл, и в восемь она поведёт их по соседям собирать конфеты. Барб говорит, что знает эту историю, она сама делала тот снимок.

18:20. Осталось час сорок

Очередь стоит от двери до кулера с водой. Барб берёт пакет у девочки в костюме пчелы, шести лет, с усиками на ободке, и кладёт пакет на стол плашмя. Она расправляет его ладонью, чтобы конфеты не лежали в два слоя, потому что в два слоя на снимке выходит каша, и уходит за ширму. Щелчок, и через секунду на мониторе серая россыпь: батончики, леденцы, жевательные мишки в обёртках, белые прямоугольники фольги. В батончике у левого края лежит игла.

Тонкая, светлая, сантиметра четыре, с ушком на одном конце, игла видна так ясно, что Барб сначала думает, что это царапина на детекторе. Она говорит девочке и её матери, что сейчас посмотрит поближе, выходит к столу, берёт батончик в перчатках и разрезает его скальпелем вдоль. Нуга, арахис, шоколад, больше ничего. Барб режет батончик поперёк на пять кусков и раскатывает каждый пальцем. Иглы нет.

Она снимает пакет второй раз, уже без батончика. Теперь игла лежит в другой конфете, в шоколадном яйце в фольге у правого края, ушком вверх.

Барб стоит и смотрит в монитор, пока мать девочки не окликает её. Барб говорит, что аппарат сегодня шалит и это артефакт, так бывает, когда детектор перегревается, и отдаёт пакет. Потом она спрашивает, где они собирали конфеты, просто чтобы знать, и голос у неё выходит ровный, рабочий. Девочка говорит, что на Ридж-стрит, там дают большие.

18:44. Осталось час шестнадцать

Ридж-стрит в Мерсер-Бридж одна. Она поднимается в гору от церкви Святой Ядвиги и кончается тупиком у старых гаражей. Барб выросла на этой улице, в доме номер одиннадцать, который мать продала в девяностом. На Ридж-стрит она не была лет двадцать и объезжает её по Миллер-авеню, хотя так дольше. Почему так, Барб давно себе не отвечает.

Мамина подушечка для иголок до сих пор лежит у Барб дома, в швейном столике. Ящик с ней Барб не выдвигала со дня похорон. Подушечка сшита в виде помидора из красного сукна, выцветшего до розового, с зелёным фетровым хвостиком, и в ней иглы, воткнутые матерью аккуратно, по номерам.

Барб снимает следующий пакет, и следующий, и ещё восемь, и все чистые. Потом мальчик в маске хоккейного вратаря кладёт на стол наволочку, до половины полную конфет. На снимке игла лежит в леденце на палочке, внутри твёрдого шарика, где её не может быть никак. Барб спрашивает, где он собирал, и мальчик говорит, что начинал с Ридж-стрит, потому что там дома стоят тесно и можно обойти их быстро.

На этот раз Барб не разрезает леденец. Она поворачивает поддон на девяносто градусов, так что наволочка ложится поперёк, и снимает снова. Игла теперь в ириске. Барб поворачивает поддон ещё раз, и игла уходит в мармелад. Тогда она высыпает конфеты из наволочки на стол и спрашивает мальчика, что ему дали в каком доме. Всего он не помнит, но леденец, ириску и мармелад помнит: их дали в одном доме, на самом верху улицы, где тыква на крыльце обмотана гирляндой. Барб знает этот дом.

19:05. Осталось пятьдесят пять минут

К семи у неё шесть пакетов с иглой из сорока, и в каждом игла лежит в том, что дали на самом верху Ридж-стрит. Тэйлор, девятнадцатилетняя регистраторша с кольцом в брови, ведёт страницу клиники в родительской группе Мерсер-Бридж и каждые полчаса пишет туда, что всё чисто, приходите, ждём. Ей скучно, и комментарии она читает Барб вслух, потому что думает, что Барб это насмешит.

Кто-то пишет, что в клинике на Мейн-стрит, говорят, что-то нашли. Кто-то спрашивает, на какой улице. Кто-то пишет, что мама ему рассказывала, как в восемьдесят втором на Ридж-стрит одна старуха совала иголки в попкорн, и про это писали в газете. Кто-то спрашивает, в каком доме она жила, и кто-то называет номер: восемнадцать. Тэйлор говорит, что это, кажется, дом Ковальчиков, у них маленький ребёнок, а с их старшей дочкой она училась в школе.

«Ничего не пиши про клинику, кроме часов работы», говорит Барб.

«Я и не пишу», обиженно отвечает Тэйлор.

Восемьдесят второй год Барб помнит лучше, чем прошлую неделю. В сентябре в Чикаго кто-то отравил таблетки в аптеке, и всю осень по телевизору говорили, что на Хэллоуин будут умирать дети. Учительница в восьмом классе показывала им фотографию лезвия в яблоке. Барб было тринадцать. На самом верху Ридж-стрит, в доме восемнадцать, жила миссис Домбровская, одинокая вдова в длинном шерстяном пальто, которое она носила в любую погоду, с платком на голове. Каждый год она сама делала для детей попкорновые шары в вощёной бумаге. Мать Барб не любила миссис Домбровскую за то, что та не ходила в церковь Святой Ядвиги.

В Хэллоуин восемьдесят второго Барб вытащила из маминого помидора одну иглу, воткнула её в попкорновый шар, который ей дала миссис Домбровская, и за ужином закричала, что укололась. Потом были полицейский на кухне, фотография в газете, где Барб держала шар, и учительница, которая поставила её перед классом. Окна миссис Домбровской закидали яйцами, и к её калитке больше никто никогда не подходил. Она умерла в девяносто третьем, и нашли её не сразу.

19:23. Осталось тридцать семь минут

Прия заглядывает за ширму и спрашивает, что с аппаратом и почему очередь уже до улицы. Барб показывает ей снимок. Прия смотрит долго и говорит, что это похоже на дефект детектора, битые пиксели в линию. Такое бывает, завтра надо написать сервисникам, а пакеты всё равно надо отдавать, ведь в самих конфетах ничего нет, Барб же резала.

«Посмотри на ушко», говорит Барб.

Прия спрашивает, какое ушко: она видит на снимке только светлую полосу. Барб видит ушко на каждом снимке, маленький тёмный овал на конце, как у тех игл, в которые мать вдевала нитку у окна, щурясь и держа кончик нитки в зубах.

Очередь движется. Барб снимает, отдаёт, снимает. Девочка-пчела приходит второй раз, с тем же пакетом и с матерью, которая кладёт пакет на стол и говорит только: «Снимите ещё раз, пожалуйста». Барб снимает его. Игла лежит у правого края, в мармеладном черве, и в её ушко вдета нитка, которой в первый раз не было.

19:40. Осталось двадцать минут

Из коридора тянет карамелью: кто-то из родителей принёс медсёстрам яблоки в карамели с ярмарки. Барб снимает пакет мальчика в костюме астронавта, чистый, потом пакет двух мальчиков-близнецов в одинаковых плащах, тоже чистый. Плечи у неё ноют, как ныли в первый год работы, когда она ещё не умела правильно стоять у стола. В очереди стоит женщина без ребёнка и без пакета, в длинном шерстяном пальто не по погоде, с седыми волосами, убранными под платок. Барб думает, что это чья-то бабушка и она ждёт внуков.

Барб выводит на монитор снимок близнецов, увеличивает и ищет. Чисто. Тут она замечает, что женщина в пальто стоит у неё за плечом и смотрит в монитор, хотя посторонним за ширму нельзя. От пальто пахнет нафталином и попкорном. Барб открывает рот, чтобы попросить её выйти, но женщина уже уходит из-за ширмы. Барб поворачивается к монитору, чтобы закрыть снимок, и видит между двумя белыми прямоугольниками фольги, там, где на поддоне ничего не лежит, тонкий тёмный канал.

Он ровный, сантиметра четыре, с овальным расширением на одном конце, там, где у иглы ушко. На снимке всё, что лежит на поддоне, светлее пустого места. Канал темнее пустоты. Так не бывает, Барб знает это с первого года работы. Тёмный ореол бывает у края фольги, он обводит её тонкой каймой по контуру. Этот канал прямой, с ушком, и лежит между прямоугольниками, ни одного не касаясь. Барб всё равно выходит к столу. Она убирает пакет и ведёт пальцем в перчатке там, где на снимке шёл канал. Пластик гладкий и целый. Барб снимает пустой поддон, и снимок ровный, серый. Она кладёт пакет обратно, как он лежал, снимает ещё раз, и канал опять между фольгой, на том же месте.

Такой канал остаётся в туго набитой подушечке, когда из неё вытаскивают иглу. В тот вечер восемьдесят второго Барб взяла из помидора иглу седьмого номера. Седьмые мать втыкала у самого хвостика, потому что шила ими чаще всего, и их длину Барб знает лучше, чем длину собственных пальцев. Близнецы ждут у стола, и на её вопрос один из них говорит, что они ходили только по Пулавски-стрит, потому что на Ридж-стрит мама их сегодня не пустила. На Пулавски-стрит живёт сама Барб.

Барб проходит мимо очереди к стеклянным дверям и смотрит на Мейн-стрит, налево и направо. Там скелеты, принцессы, отец с коляской, обмотанной гирляндой, двое подростков в одинаковых масках. Женщины в длинном пальто нет. Тэйлор говорит, что никого такого не помнит, тут за вечер прошло человек двести, и спрашивает, может, это была чья-то бабушка.

19:52. Осталось восемь минут

Остаются последние пять пакетов. Барб снимает первые три, и во всех трёх иглы, все с ниткой, и все в конфетах из дома восемнадцать на Ридж-стрит, где теперь живут Ковальчики с маленьким ребёнком. Тэйлор читает вслух, что в группе кто-то предлагает сходить туда сегодня после восьми, посмотреть, что за люди. Кто-то другой отвечает, что яйца в супермаркете «Уайс» продаются до одиннадцати.

Барб выходит из-за ширмы. Прия собирает сумку, Тэйлор выключает компьютер на стойке. Барб говорит громко, так, что слышит и последняя мать в очереди, с ребёнком в костюме лягушки:

«В восемьдесят втором иголку в попкорн воткнула я. Мне было тринадцать. Миссис Домбровская ни при чём, никакой старухи с иголками на Ридж-стрит не было, и Ковальчики тоже ни при чём. Тэйлор, напиши это в группу. Сейчас, от клиники, с моей фамилией».

Тэйлор смотрит на Прию, и та молча кивает. Тэйлор снова включает компьютер и пишет, медленно, переспрашивая, как пишется Домбровская, и Барб диктует ей по буквам. Мать в очереди берёт своего лягушонка за руку и выходит, не дождавшись снимка. У Барб разом отпускает плечи, шею и спину, так, что ей приходится опереться о стойку. Тянет только в одном пальце, в указательном, от подушечки до среднего сустава.

Последние два пакета чистые. Барб снимает каждый по три раза, поворачивая поддон, и на снимках только серая россыпь, фольга и обёртки, ни одной светлой полоски. Последний снимок она долго не закрывает, увеличивает конфету за конфетой, и там ничего нет.

20:00. Конец акции

Прия гасит свет в кабинете и обнимает Барб за плечи. «Вот видишь, аппарат остыл», говорит она. «С остальным разберёмся в понедельник. Ты молодец. Начальству я ничего не скажу». Она убегает к своим пчёлам. Тэйлор говорит, что под постом уже сорок комментариев, и спрашивает, читать ли их. Барб говорит, что не надо, и отпускает её домой: кабинет она закроет сама.

20:15

Барб снова включает в кабинете свет. В сумке гудит телефон, и Барб достаёт его. Тэйлор пишет ей лично: «Барб, не читайте группу. Там пишут, что вы и тогда всё придумали, и сегодня придумали. Я удалила пост, но его уже скопировали. Простите». Барб кладёт телефон на стол экраном вниз.

Каждый вечер, перед тем как выключить аппарат, она снимает пустой поддон, и сегодня снимок тоже ровный, серый. Палец тянет по-прежнему. Себя снимать нельзя, этому учат в первый же день, и за двадцать девять лет Барб ни разу этого не делала. Она стягивает одну перчатку, кладёт ладонь на поддон и расставляет пальцы. Она остаётся у стола, без ширмы, и другой рукой нажимает кнопку на шнуре.

На мониторе её кисть, серая, кости светлее мягких тканей вокруг. В указательном пальце, вдоль кости, лежит игла, светлая и ровная, ушком к самой подушечке. Сантиметра четыре, седьмой номер. Барб прижимает подушечку большим пальцем. Кожа там тёплая и целая, и под ней ничего не прощупывается.

Она сгибает палец, кладёт руку обратно на поддон и снимает ещё раз. На новом снимке палец согнут. Игла лежит в нём прямая, поперёк сгиба.

* * *

У этого рассказа есть озвучка. Послушать можно по ссылке в профиле.

Вы приехали в субботу, на неделю школьных каникул. Её мать третью неделю на газовой платформе в Северном море, у неё вахта до конца месяца, и первого ноября в два часа дня ты должен стоять с Мэйзи на перроне в Бристоле, когда придёт поезд из Абердина, на котором она едет домой. Отпуск ты выпросил у начальника в обмен на рождественские смены. Коттедж ты снял по объявлению, потому что на фотографиях был камин и лестница с низким потолком, о который ты в первый же вечер дважды ударился головой. Ещё тебе хотелось увезти Мэйзи туда, где она не будет каждый вечер сидеть у планшета и ждать звонка с платформы, и где ты сможешь узнать её заново, потому что дома её всегда знала мать, а ты уходил в семь и приходил к ужину. За лето она выросла на полголовы, стала говорить «вообще-то» и перестала держать тебя за руку на улице. Тебе нужна одна хорошая неделя, вот и всё, чтобы она потом рассказывала в школе, что у папы было весело. Первые два дня она скучала, листала на диване книжку про лошадей и спрашивала, когда можно будет позвонить маме на платформу. На третий день вы пошли через дорогу за яйцами, и Мэвис спросила у неё, умеет ли она петь, и позвала вырезать панки.

Мэвис возвращается со свечами в бумажном пакете и показывает, как продеть в стенки фонаря проволочную ручку. Ей за семьдесят, у неё ферма через дорогу и прилавок у ворот, где она продаёт яйца и свёклу в коробке для честных денег. Пока ты возишься с проволокой, она рассказывает, что когда-то, лет двести или триста назад, мужчины из этих мест ушли на ярмарку в соседнее село и к ночи не вернулись, напились, и женщины вырезали из свёклы фонари и пошли за ними через поля. С тех пор в последний четверг октября дети ходят по деревне с панки, поют и просят свечку.

«А мужья нашлись?» спрашивает Мэйзи.

Мэвис смотрит на неё дольше, чем нужно для ответа, и говорит, что почти все.

* * *

К шести стемнело. У церкви собралось человек сорок, дети с фонарями, родители с телефонами, двое мужчин в светоотражающих жилетах, которые будут останавливать машины на перекрёстке. Свёклы у всех разные: у кого-то совы и кошки, у кого-то целые деревни с крышами и окнами, у мальчика лет одиннадцати вырезан трактор с колёсами и выхлопной трубой. Свечи горят внутри розовым и оранжевым светом, и стенки фонарей просвечивают насквозь, так что видно, как дрожит пламя. У Мэйзи кривая звезда, и она держит фонарь на вытянутой руке, обеими руками за проволоку, и молчит, потому что никого здесь не знает и все дети вокруг говорят на своём сомерсетском, с длинными «р».

Потом кто-то из взрослых начинает песню, и дети подхватывают. Ты слышал её в машине на записи, которую нашёл в интернете, но вживую она другая: в ней пять или шесть строчек, и поют её громко, почти кричат, без мелодии, на одной ноте и с притопом. Сегодня ночь панки, сегодня ночь панки, дайте свечку, дайте свет, а нет свечки, дайте пенни, Адам и Ева не поверили бы, что сегодня ночь панки. На втором круге Мэйзи начинает шевелить губами, на третьем поёт, тихо, путает слова и вместо «не поверили бы» поёт «не поверят никогда», и никто её не поправляет. Потом она поёт громче, и к концу улицы, где кончаются дома и начинается живая изгородь, она кричит про Адама и Еву вместе со всеми и оборачивается на тебя, чтобы проверить, слышишь ли ты.

Ты слышишь. Ты идёшь сзади, чуть в стороне, держишь руки в карманах куртки и думаешь, что вот она, эта неделя, вот ради чего были рождественские смены и разговор с начальником. Ради этой улицы и этого розового света.

* * *

От церкви к пабу идут по переулку, узкому, между двумя изгородями выше человеческого роста, где нет ни одного фонаря и под ногами хлюпает. Огни растягиваются цепочкой, и ты видишь впереди только качающиеся розовые пятна на уровне детского пояса, двадцать, тридцать одинаковых пятен, и спины родителей, тёмные и широкие. Мэйзи шла прямо перед тобой. Ты смотришь, куда ступаешь, обходишь лужу, поднимаешь голову, и перед тобой мальчик с трактором.

Ты зовёшь её, не громко. Потом громче. Огни впереди качаются, песня идёт по кругу, и никто не оборачивается. Ты обгоняешь двоих, троих, заглядываешь в лица, освещённые снизу, и все они чужие, и у всех в руках свёклы, и в темноте у переулка не разобрать, где звезда, где сова, где кривая звезда с загнутым лучом. Ты проталкиваешься вперёд, задеваешь чьё-то плечо, извиняешься и уже набираешь воздуху, чтобы крикнуть так, как кричат, когда теряют ребёнка, и тут Мэйзи берёт тебя за руку.

Она стоит рядом, слева, с фонарём в правой руке, спокойная. Ты спрашиваешь, где она была, и она отвечает, что здесь, что шла за девочкой с совами, и спрашивает, почему у тебя такое лицо. Ты говоришь «ничего» и сжимаешь её пальцы. Она не отнимает руку, и ты так этому рад, что больше ни о чём не спрашиваешь.

* * *

У паба процессия останавливается, хозяин выносит детям мешок конфет, и ты смотришь, как Мэйзи тянется в мешок, не выпуская фонаря. Хозяин спрашивает, чья это кривая звезда, и Мэйзи говорит, что её, особенная, и получает лишнюю конфету. Ты стоишь у двери паба с пинтой, которую тебе сунули в руку, и фотографируешь её, и на снимке она смеётся, и ты отправляешь его на платформу, её матери, без подписи. Ответ приходит через сорок минут, когда у них там ловит связь: «Я её такой весёлой с лета не видела».

* * *

Обратно идут тем же переулком. У последнего дома он поворачивает, и в этом месте изгородь слева обрывается, и за ней открывается поле. Оно чёрное, без единого огня до самого горизонта, где над холмами стоит слабое зарево от трассы, и от него тянет мокрой землёй, той же, что пахла на кухне розовыми стружками. Дети поют про свечку и свет. Мэйзи рядом поёт тоже, ты слышишь её голос у своего локтя, тонкий и чуть хриплый к концу вечера.

На строчке про Адама и Еву песня обрывается. Все голоса замолкают разом, на одном слоге, все дети и родители, и в переулке становится так тихо, что ты слышишь, как потрескивают свечи в свёклах и как с изгороди капает. Огни перестают качаться. Ты видишь, что все стоят и смотрят в одну сторону, в поле, и те, кто впереди, повернули к тебе розовые от свечей лица и молчат.

И в этой тишине, из темноты за обрывом изгороди, из чёрного поля, голос Мэйзи допевает строчку. Тонкий, чуть хриплый, с той самой ошибкой, которую она делала на третьем круге, когда вместо «не поверили бы» пела «не поверят никогда». Девочка рядом молчит. Ты чувствуешь её пальцы в своей ладони, сухие и холодные, и она не поёт, у неё закрыт рот, ты смотришь на неё сверху и видишь это.

Потом кто-то впереди смеётся, кто-то из взрослых говорит «ну всё, пошли, пошли», песня начинается снова с первой строчки, огни качаются и уходят за поворот. Никто из соседей на тебя не смотрит. Мэвис стоит у последнего дома, без фонаря, и смотрит на девочку, которую ты держишь за руку, и ничего не говорит.

Ты не идёшь в поле. Ты держишь руку крепче и идёшь домой.

* * *

Дома ты ставишь чайник и включаешь все лампы. Мэйзи сидит на диване под пледом и ест конфеты из паба, по одной, аккуратно разворачивая фантики и складывая их квадратиками. Ты моешь ей руки над раковиной, и руки у неё сухие, совсем сухие, хотя весь вечер она держала мокрую свёклу, и пахнут холодом и землёй, и пахнут так, даже когда ты трёшь их мылом с лавандой второй раз. Она терпит и смотрит на тебя.

Ты спрашиваешь её о Бристоле, осторожно, между делом, и она помнит всё: как зовут учительницу, какой код у калитки дома, что кот соседки боится пылесоса. Ты спрашиваешь, помнит ли она, как вы резали звезду. Она думает и говорит, что не помнит. Говорит, что звезда уже была.

Панки стоит на подоконнике. Ты задуваешь свечу в одиннадцать. В полночь, когда ты спускаешься попить воды, свеча горит, ровная, высокая, той же длины, что вечером на кухне.

* * *

Утром она ест овсянку, которую всегда ненавидела, ест всю тарелку и благодарит, и ты стоишь у плиты с ложкой и не знаешь, что сказать. Ночью ты дважды заходил к ней, и оба раза она спала на спине, ровно, с руками поверх одеяла, а дома, сколько ты помнишь, она спала свернувшись, лицом в подушку, и сбрасывала одеяло на пол.

Тридцатого днём ты сам идёшь через дорогу к Мэвис. Мэйзи остаётся рисовать за столом, ты запираешь её, хотя раньше никогда не запирал. Мэвис стоит у прилавка с яйцами и, когда ты спрашиваешь, что значит «почти все», долго перекладывает коробки. Потом говорит, что тех, кого искали в поле до рассвета, находили, а тех, за кем не пошли, жёны забирали домой с дороги, и это были очень хорошие мужья, тихие, никогда больше не пили. «Пока там поют, сходить ещё можно», говорит она и протягивает тебе коробку яиц, за которые ты не заплатил.

Тридцать первого Мэйзи с утра спрашивает, пойдёте ли вы вечером снова. Хэллоуин, говорит она, в деревне все пойдут по домам, и надо взять панки и отдать свет. Ты спрашиваешь, кому отдать. Она пожимает плечами и говорит, что так надо, что ей сказали.

Ты говоришь «нет». Ты говоришь, что вы останетесь дома, будете смотреть кино, жечь камин и есть пиццу из Йовила, и она соглашается сразу, без спора, с той же ровной послушностью, с какой давала мыть себе руки. Весь вечер в дверь стучат дети в костюмах, и ты не открываешь, гасишь свет в прихожей, сидишь с ней на диване и смотришь мультфильм, который она уже видела. Она смеётся в нужных местах. Ты смотришь на неё и понимаешь, что не помнишь, как она смеялась раньше, ты никогда не обращал на это внимания. В телефоне у тебя есть видео с августа, пляж в Уэстоне, она бежит от волны и визжит. Ты включаешь его без звука, потом со звуком, совсем тихо, прикрыв динамик ладонью. Мэйзи поворачивает голову на визг и смотрит на экран спокойно и с интересом.

«Это я?» спрашивает она.

Около полуночи в поле за деревней поют. Издалека, тонко, один голос, без притопа, ту самую песню, со строчкой «не поверят никогда». Ты встаёшь, подходишь к двери и проверяешь замок, хотя запер его ещё в девять. Мэвис сказала: пока там поют, сходить ещё можно. Ты стоишь в прихожей, держась за ручку, и не открываешь. Ты говоришь себе, что это ветер и чья-то чужая девочка, которую не уложили спать, что голоса у детей в восемь лет все похожи. Ты думаешь о той, что спит наверху, о том, как она берёт тебя за руку на улице, не спорит, ест овсянку и смеётся в нужных местах. Ещё ты думаешь о том, что завтра в два часа ты будешь стоять с ней на перроне, и мать, которая три недели видела её только в планшете, выйдет из вагона, присядет перед ней на корточки и посмотрит ей в лицо. Ручку ты отпускаешь, когда песня кончается. Мэйзи спит наверху. Свеча на подоконнике горит.

* * *

Утром первого ноября ты открываешь дверь, чтобы взять молоко, которое привозит фермер, и на крыльце рядом с бутылкой стоит второй панки. Свёкла та же, тёмно-розовая, с землёй на боку, и на ней вырезана та же звезда, кривая, с длинным лучом, загнутым вниз, лучом, который ты сам загнул неверным движением ножа на кухне у Мэвис. Изнутри пахнет стеарином и холодом. Ты берёшь его за проволоку и заглядываешь в звезду.

Свеча в нём выгорела до самого дна.

* * *

У этого рассказа есть озвучка. Послушать можно по ссылке в профиле.