Королева тумана⁠⁠

Крышка садится на место с деревянным стуком, и в щели напоследок мелькает белая кроссовка Кайла на ступеньке прицепа. «Миссис Уиткомб, закручиваю», говорит Кайл. «Два удара в стенку, значит, всё в порядке. Три удара или кулаком, и я сразу откручиваю». Гайки-барашки скрипят у меня над самым ухом, одна за другой, всего их шесть. Так закрывают гроб, думаю я и тут же велю себе думать про сидр после номера.

Шипит велосипедный насос, и в лицо толчками бьёт холодный воздух с запахом резины. Кайл отсоединяет шланг, и над головой остаётся пробка с медным рожком, чтобы я слышала, что делается на лужайке.

Музыка глохнет за стенкой. Через рожок доходит только то, что громче разговора или сказано прямо в рожок. В самой бочке слышно, как я сглатываю и как шуршит рукав о подушку.

Ремень у меня на поясе застёгнут пряжкой за спиной: спереди она бликовала в камеру и давила на живот, и я сама попросила Кайла его перевернуть. К среднему обручу, сбоку, прикручен микрофон, он передаёт в колонки мой стук в стенку.

Утром я подписывала договор на капоте, и Дениз из туристического бюро сказала: «Номер идёт семнадцать минут. Выйдете раньше, получите сотню, досидите, будет четыреста». Сын по телефону сказал, что в шестьдесят три в бочки не лезут. Сказал он это по громкой связи, и у него за спиной кто-то засмеялся. Мне в этом месяце как раз исполнилось шестьдесят три, за это бюро меня и выбрало.

* * *

Внутри тесно и мягко, за спиной матрас, на коленях красная атласная подушка в форме сердца, а ноги упираются в доски. Дениз сказала, что у Тейлор была такая же, на счастье, и сама положила её мне на колени. На правой руке мамино кольцо, я не снимаю его с похорон. Я кручу его большим пальцем, крутится оно легко, за лето я похудела.

Дениз читает в микрофон текст со стенда. Учительница Энни Эдсон Тейлор была вдовой и разорилась. В свой шестьдесят третий день рождения, в октябре тысяча девятьсот первого года, она спустилась с Ниагарского водопада в бочке «Королева тумана». Спускалась она на коленях, подоткнув под них подушку, и вылезла живой.

Дениз вставляет от себя шутки, и смех на лужайке доходит до меня, как из соседней комнаты. Кайл того и гляди уйдёт за сидром, а у рожка больше никого. Я на пробу стучу в стенку и слушаю, как доска отдаёт в спину.

Дениз стучит по бочке и громко спрашивает, что бы я сказала Энни Тейлор. «Она же просила за ней не повторять», говорю я. «А я старших никогда не слушала». В рожке смеются, а я прижимаю подушку к щеке.

«Минута первая! Нас смотрят двенадцать тысяч человек, как там наша королева?» кричит Дениз. Я стучу два раза, и по доскам хлопают ладонью, и голос Дениз оказывается у самой пробки. Она говорит потише, прямо в рожок, что на пятнадцатой меня чуть-чуть покачают, для картинки. «Это будет Кайл, вы не пугайтесь».

Потом я снова стучу два раза, с паузой. Из рожка тянет яблоками, ветер дует от фургонов, где продают сидр. Дениз уходит к своему столу у сцены, и голос её теперь звучит из колонки, издалека. У рожка, кажется, никого, и я сжимаю колени: два стакана кофе были зря.

Внутри пахнет лаком и старой бочкой, Кайл брал её у сидроварни под Локпортом. Доски перед лицом гладкие, только на одной сучок величиной с ноготь. Я держу на нём палец, пока Дениз шутит в микрофон про бочку на мели. Потом она спрашивает у толпы, кто полез бы на моё место, и какой-то парень кричит, что за четыреста полез бы.

В третьем классе у меня мальчик заперся в кладовке со швабрами, и его искали час. Я сказала детям, что ничего страшного, там просто темно, и сначала довела урок до звонка. Искать его я пошла последней. Он вышел белый, держался ладонью за правое ухо и до весны ни с кем не разговаривал. Сегодня я вслух обещаю себе, что досижу все семнадцать минут.

* * *

На четвёртой минуте бочка мягко качается назад, подушка-сердце съезжает с колен мне на грудь. Я жду, что Кайл сейчас крикнет: перепутал минуту! Бочку ведёт вперёд, ремень на поясе натягивается. Она медленно поворачивается на месте. Желудок едет следом с опозданием.

Я поднимаю кулак, чтобы стукнуть три раза, и держу его в воздухе. Перед глазами сын с его «я же говорил», и руку я опускаю. Утром я сама видела, как прицеп ставили на сухую траву. Такой прицеп можно раскачать только вдвоём.

Через рожок с той стороны, от фургонов с едой, прилетает крик продавца: «Кайл, тебе с корицей?» Кайл громко смеётся у фургона, метрах в тридцати. Смех всё время звучит с одного места.

Бочку кладёт на бок. Ставит. Снова кладёт, и меня мотает от стенки к стенке. Запах сидра пропадает, и из рожка тянет сырым железным холодом, от которого ноют пломбы.

«Минута пятая!» глухо доносится из колонки у сцены. Я стучу два раза и попадаю костяшками в обруч. Вдох короткий. Я обнимаю подушку локтями, чтобы было за что держаться. Под ногами длинно скрипит с подвыванием.

«Минута шестая!» Я бью кулаком в крышку три раза, до гула в запястье. Ещё три. Кричу «Кайл» в рожок над головой. Крышка от микрофона далеко, и из колонки доносятся глухие шлепки. Дениз смеётся: «Наша королева говорит, что у неё всё отлично!» Я бью ещё и между ударами держу паузу, как у доски с маркером, когда класс не слушает.

«Минута седьмая!» Кулак лежит на подушке, а колонка у сцены передаёт людям на лужайке два удара, сухих, с паузой. У правого уха тихо. Наверное, я задела стенку коленом. Я прячу кулак под подушку, а Дениз говорит: «Видите, как часы!» Толпа хохочет так, что слышно даже мне.

Следующую минуту объявляют без паузы, Дениз уже частит. Слова слипаются, и скоро от них остаётся одно длинное «…ая!», а там и его съедает шум в ушах.

Я пробую встать, и ремень меня держит. Я упираюсь затылком в крышку и давлю до хруста в шее.

* * *

Бочка цепляется дном за камень. Рывок. Я вишу вниз головой, вся тяжесть в ремне, подушка на лице. Так не бывает, бочка стоит на прицепе, Кайл при мне подбивал под колёса красные упоры. Камень отпускает дно.

Меня переворачивает. Тащит вперёд, всё быстрее, боком по камням. Доски гудят, и гул отдаётся в зубах.

«Минута…» доносит рожок, и голос Дениз пропадает. Стучу три раза туда, где она была.

Медный рожок над головой я нахожу на ощупь и прижимаюсь к нему ухом. Медь холодная, рожок молчит. Ногти скребут по крышке. В голове кто-то спокойный говорит, что кольцо с меня будут снимать с мылом.

Я шарю за спиной по гладкой коже ремня и ищу пряжку. Пальцы доходят до середины спины, и там гладкая кожа без шва уходит прямо в доски. Я убираю руку и держусь за подушку.

Руки сами перекладывают подушку с груди под колени, и ремня хватает как раз на то, чтобы встать на неё коленями, лбом в доски. Ноги складываются, а я и не знала, что они ещё так умеют. Бочка замирает, гул вместе с ней, а потом исчезает низ.

Ремень врезается под рёбра. Уши закладывает. Я падаю долго. Успеваю подумать, что сыну позвонит Дениз, и жду, когда бочка ударится о воду. За досками со всех сторон ревёт вода, она падает вместе со мной. Тёплое расползается подо мной по матрасу, и я не могу его остановить.

Как бочка входит в воду, я почти не чувствую. Меня уносит глубоко вниз, и гул обрывается. Вишу. Темно. Я трогаю веки: открыты. Вода вокруг стоит, и ей нет конца ни в какую сторону, сколько ни слушай.

Вода давит на доски со всех сторон ровно, как ладонь на крышку кастрюли, и доски поскрипывают. Сердце стучит всё реже, и голос внутри говорит, что стучать здесь некому и можно не стучать. Я его слушаюсь.

Я перестаю дышать и прижимаю оба кулака к груди. Сухо, с паузой, у самого уха в доску стучат два раза. Оба мои кулака на груди. Через паузу у уха стучат ещё два раза, и кольцо впивается в палец.

Я кричу. Бью коленом в доски, бью и бью. Кричу «откройте», и голос срывается.

И бочку подхватывает. Крутит на месте и бьёт меня плечом о доски. Я колочу в крышку без всякого порядка.

* * *

Пила визжит над головой уже давно, я слышу её сквозь звон в ушах, а теперь в темноте появляется полоска серого света. Крышка отходит. Красный, весь в опилках, Кайл лезет ко мне по пояс и шарит у меня за спиной. Пряжку он находит сразу, там, где я сама просила, и расстёгивает ремень одним рывком. Он кричит кому-то через плечо, что барашки сняли, а крышку от сырости повело и посадило в паз.

Меня вытягивают под мышки, на руки чужим людям. Ноги не держат, и двое пожарных несут меня до травы. Кто-то накидывает мне на плечи куртку, она пахнет бензином. Рядом девочка лет пяти спрашивает у матери, страшно ли было тёте, и мать отвечает, что тётя у нас молодец. За спиной у Кайла Дениз не опускает телефон и кричит в микрофон: «Тринадцатая!»

Меня усаживают на траву у колеса прицепа, на чей-то плед, а тело всё ещё падает. Я держусь рукой за колесо, в правом ухе вода. Наклоняю голову, как после бассейна, а вода не выливается, и ухо не слышит ничего. Я прижимаю к уху ладонь и так и сижу. Джинсы мокрые насквозь. Я тяну на колени второй плед, с логотипом бюро.

Музыка на лужайке снова играет, и кто-то под неё уже хлопает. Студентка-волонтёр суёт мне бутылку воды из ящика со льдом. Какой-то мужчина в бейсболке снимает меня на телефон, совсем близко, и просит помахать. Я машу ему левой рукой и пью, вода отдаёт мокрым камнем.

Дениз прижимается щекой к моей щеке, для камеры. Мою сумку, которую она держала весь номер, Дениз отдаёт мне в левую руку. Правая сжата в кулак, костяшки на ней распухли, и мамино кольцо больше не проворачивается.

Кайл садится рядом на плед и говорит мне в левое ухо, глядя на прицеп.

«Я пришёл на восьмой, с сидром. Приложил ухо к доскам, а вы там кричите, чтобы открыли. Мы думали, вы шутите, Дениз так и сказала в эфир».

Он трёт лоб рукавом. «А из колонки стук, два раза, ровно, каждую минуту. Пожарные сначала полезли с ломом, и лом крышку не взял. Пилил один пожарный, усатый, а я держал бочку. Дениз всё считала, у неё эфир до семнадцатой».

Парамедик из пожарной машины светит мне в глаза фонариком и просит снять свитер. Он приподнимает край футболки: поперёк живота багровая вздутая полоса точно по ремню. Потом оттягивает ворот, на плечах красные пятна, к вечеру это будут синяки. Он спрашивает, сколько мне лет и какой сегодня день. Я отвечаю правильно, а он долго смотрит на Кайла, потом на меня и что-то пишет в планшете. Кайл смотрит в траву и говорит, что бочку никто не трогал: прицеп на упорах, и качать даже не стали, Дениз передумала.

Отпиленная крышка лежит у колеса. Срез у неё тёмный, с края капает, хотя день сухой. Кайл берёт крышку и кладёт её на бочку, чтобы дети не лезли, и возвращается ко мне на плед. Дениз поднимает телефон над головой, для всех двенадцати тысяч в трансляции, и кричит: «Минута семнадцатая!»

С пледа мне видно бочку, она стоит на прицепе одна, под крышкой. Колонка у сцены доносит до моего левого уха три удара. Они громкие и чистые, костяшками изнутри, в доску прямо под микрофоном, и после каждого пауза. На третьем Кайл поднимает глаза на колонку, потом на бочку. Сумка у ног. Оба кулака лежат у меня на коленях, я на них смотрю.

«Королева передаёт, что всё отлично, ребята!» кричит Дениз, и все хлопают.

Она пробирается ко мне сквозь толпу и суёт белый конверт. «Вы же досидели, в трансляции всё слышно». Там все четыреста долларов, я чувствую пачку через бумагу. Кайл встаёт, забирается на прицеп и садится на крышку.

* * *

У этого рассказа есть озвучка. Послушать можно по ссылке в профиле.