Поварня находилась справа от хозяйского дома. Пройдя мимо продолжающих упражняться в боевом искусстве, отец Офонасий дошёл до поварни. Алексей Акинфиевич проводил священника взглядом. В поварне стояли чад, жар и угар. Кроме Марии здесь суетились ещё три её помощницы. Готовили еду на следующую половину дня. "Помогай Бог в трудах, Мария, - начал отец Офонасий. - Как бы мне сальцем разжиться, сапоги смазать?" - "Сальцем сапоги? Не жирно ли? Сапоги, батюшка, и дегтем можно". - "Можно, милая. А сальцем лучше. Мне Алексей Акинфиевич посоветовал". - "Только если Алексей Акинфиевич... Там, в туеске, гусиный жир". - "Гусиный? Очень хорошо". Отец Офонасий прошёл, куда указала Мария, нашёл туесок с жиром и стал смазывать сапоги, подцепляя жир палочкой. "Много работы у тебя, Мария?" - спросил отец Офонасий. "Работы хватает. Только чтоб накормить всех, сколько покрутиться надо". - "А это ты сухари сушишь? Хлеб не съедается что ли?" - "Почитай весь съедается, а иногда и остаётся что. Вот Алексей Акинфиевич и велел сушить. На охоту соберется, а то и в поход, не дай Бог". - "Да, сухари в походе всегда штука незаменимая. Пожалуй, возьму один сухарик, милая?" - "Бери, батюшка. От одного не убудет". - "Ах, какой запах. Вкусно. Спаси Бог, Мария". - "На здоровье. Благослови, батюшка".
Из поварни отец Офонасий вышел посасывая сухарь и сразу же попался на глаза Алексею Акинфиевичу, принимающему отчёт Ерофея о ходе пахоты и о других заботах по хозяйству. Алексей Акинфиевич видел, как священник приблизился к ним, остановился, как бы невзначай, приглядывался и прислушивался к разговору. В конце концов на батюшку обратил внимание и Ерофей:"Никак любопытно, отче?" - "Складно говоришь, Ерофей. Заслушаешься. Радеешь о хозяйском", - ответил отец Офонасий и пошёл дальше. Ерофей усмехнулся и, с разрешения помещика, отправился в поварню. Отец Офонасий дошел до конюшни и смотрел, как холопы чистили лошадей. Затем заглянул в небольшую кузню. Здесь было жарче, чем в поварне. Кузнецы лихо, удало, словно играючи, ковали подковы. Посмотрел в хлеву за работниками, дающими корм
свиньям. Много в усадьбе любопытного для отца Офонасия. Удовлетворив своё любопытство, отец Офонасий ушёл в дом и уединился в своей светёлке. Сев на постель, закрыв глаза и тихо намурлыкивая какую-то песню, он прокручивал пережитые и увиденные картины. Хотел ли Пров, хотел ли Харитон поразить его саблей? Не дурачит ли своим хохотом Люба? Вон как дернулась. Правда Ерофей напугал? А Ерофей чего? А Глаша? Что её давит? А холстина? Пахнет. Отец Офонасий вынул из рукава холстину и внимательно осмотрел её. Так, так. Мария. А что Мария? Стряпает да сухари сушит. Вкусные, душистые. Ерофей в поле полдня. Радеет о хозяйском. Все пока. Вот поди ж ты.
Алексей Акинфиевич, придя к отцу Офонасию в светёлку, застал того в раздумьях. "Ты, отец Офонасий, не кручинься, - решил сказать помещик. - Не найдешь татя и перстень и... чёрт с ним". - "Не чертыхайся, Алексей Акинфиевич". - "Ладно. Перстень этот я заполучил под Корелой, когда мы шведа там ошкуривали. Так один там откупился этим перстнем, чтобы я не порешил его. На том и разошлись. Кто знает, может душа его сейчас затосковала об этом перстне. Вот кто-то и лишил меня его. В общем, не переживай. А пошли-ка, отец Офонасий, отужинаем". Они отправились к вечернему столу. И на это раз трапеза была вкусной и обильной. Подали уху, жареную утку, остатки поросенка, соленые грибы. Ужин проходил обычно, как вдруг отец Офонасий увидел, что одна из дочерей, Варвара, украдкой отправила себе в рукав краюху хлеба. Отец Офонасий насторожился. Но больше ничего примечательного не случилось. После недолгой беседы с Алексеем Акинфиевичем по завершении ужина отец Офонасий провел общую вечернюю молитву и отправился к себе, где устроился на лежанку и попробовал еще поразмыслить о деле, но неожиданно уснул.
Проснулся отец Офонасий что-то около полуночи. В комнате было тёмно и тихо. Уютно тихо. Отец Офонасий почувствовал острую нужду выйти во двор. По нужде. Он встал и вышел из светелки. Во всем доме было темно и тихо. Пробираясь на ощупь и по памяти по горнице, отец Офонасий с трудом добрался до лестницы, ведущей вниз, в клеть. Священник осторожно спустился, пошарив рукой, нашёл входную дверь и, нащупав засов, сдвинул его и открыл дверь.
Ночь стояла прохладная. Месяц, на который время от время набегали тучи, светил скупо.
Отец Офонасий ошибся и сначала пошёл влево, к поварне, хотя ему к хлеву было ближе мимо людской. Дойдя до поварни, учуяв запах печеного хлеба, он понял свою ошибку и повернул обратно. Так он вернулся к дому и сразу же сначала почувствовал что-то, а потом увидел едва угадываемые очертания человека, вышедшего из дома и двигающегося по крыльцу. Отец Офонасий замер. Человек спустился с крыльца, и стало понятно, что это женщина или девушка. Одна из дочерей Алексея Акинфиевича, понял отец Офонасий, так как даже в потемках идущая не походила на дородную Марфу. Показалось, что в руках девушка несёт какой-то мешочек. Кто? Варвара? Отец Офонасий бесшумно двинулся вслед. А если она тоже по нужде, ожгло вдруг отца Офонасия. Он замедлил шаг и стал отставать. Нет, не может быть, стал соображать отец Офонасий. У них для сего случая должна иметься какая-нибудь посудина в спаленке. Не дело шастать девкам по двору ночью. А эта что потеряла или ищет? Прибавил ходу. Где Федор-караульщик? Отец Офонасий вздрогнул, на него выбежал сторожевой пёс. Обнюхал отца Офонасия и побежал дальше. Странное дело, сторожевые собаки сразу признали и доверились священнику. Отец Офонасий уже слышал впереди лёгкую поступь девушки, но не видел её. А если она на свидание? Подглядывать? Час от часу не легче. Отец Офонасий остановился. А как не на свидание?
Пошёл быстро вперёд, но дева словно растворилась во тьме, и шагов её отец Офонасий не слышал. Упустил. Он подождал немного, прислушался, но тщетно. Тогда он вспомнил о своей нужде, вернее, она требовательно напомнила о себе. Вернулся к хлеву и вошёл во внутрь.
Поправившись с делом, отец Офонасий стал выходить из хлева. Он распахнул дверь и... ударил ею в спину стоящему человеку, в руках мешок. Человек дернулся и быстро развернулся. "Прощения прошу", - сказал отец Офонасий, думая, что натолкнулся на Федора. Но даже при тусклом свете стало ясно, что это не Федор. "Ты кто?" - спросил отец Офонасий, удивляясь числу бродящих по ночи во дворе людей.
"Я то? Я вот кто!" - ответил человек, и крепкий, сногсшибательный удар прилетел в лицо отца Офонасия.
После такого удара священник поднялся не сразу. Понятно, что мужика-драчуна и след прослыл. Отец Офонасий метнулся в одну сторону, в другую и столкнулся с Федором. "Федор, где мужик? Высокий, лохматый, бьёт - будь здоров". Федор уставился на батюшку, соображая, потом сказал:"Дык, нет никого, ни мужиков, ни баб. Померещилось, чай, батюшка". - "Как же, померещилось. Искры из глаз посыпались. Синяк будет. Федор, и мужики, и бабы шлындают у тебя по усадьбе".
Федор пробормотал что-то невнятное в ответ и собрался уйти от неудобного разговора. "Погоди, Фёдор, - остановил его отец Офонасий. - Можно ли где здесь перемахнуть через тын легко?" Федор подумал недолго и ответил: "Дык, у хлева куча навозная. Рядышком с тыном. Сигай через тын - не хочу". - "Ага, пошли-ка, поглядим".
Они вернулись к хлеву. За его углом натолкнулись на кучу навоза, громоздящуюся более чем на половину высоты тына. "Здесь он, шельма, перескочил, - решил отец Офонасий. - Думаю, при свете и следы его на навозе легко найдём. Так. А харчи хозяин здесь же нашёл?"- "Дык, где-то здесь, в соломе". - "А ты чего, Федор, все дыкаешь? Почайский?" - "Почайский, - расплылся в улыбке Федор. - Моих-то никого не осталось. Татары угнали. Прибился я здесь. А в Почайке ближний сродственник мне Пахом". - "Вон как". И между ними затеплилось что-то единящее, и завязался разговор о Почайке, общих знакомых, общих заботах и делах давно минувших дней.
Утром усадьба пробудилась и подалась к ежедневным, будничным заботам. Отец Офонасий, смущая помещика подбитым глазом, посвятил Алексея Акинфиевича в события ночи. На стене светёлки прибавился берестяной лоскут с рисунком.
Рисунок Помещик помрачнел. "Чем далее, тем более не нравится мне это дело, - сказал он. - Может, прекратить? Шут с ним, с перстнем. А за дочерьми я сам послежу". - "Может и прав бы ты
был, Алексей Акинфиевич, кабы само по себе происходило. А как тут... и пришлый замешан. Как бы большей беды не случилось".
Только Алексей Акинфиевич собрался с мыслями что-то ответить, в дверь светёлки постучали. На пороге появился Ерофей. Отдышавшись, он сказал: "Такая новость, хозяин, у Поганкина леса, где наша пашня, мужики мертвяка нашли. Собрались было сев начинать, а глядь - мертвяк. Убиенный. Похоже, зарезали. Не из наших мёртвый". - "Из каковских?" - "Неведомо. Может, беглый. Там ещё вещи разбросаны. Мы не стали трогать. Может, отец Офонасий посмотрит?" Отец Офонасий живо откликнулся: "Непременно посмотрим, непременно".
И они, отец Офонасий, Алексей Акинфиевич, Ерофей, отправились к Поганкиному лесу, находящемуся в версте от усадьбы. Мертвец лежал на боку, скорчившись, одна рука вытянута вперёд, другая подвернута под тело. По внешнему виду отец Офонасий не мог уверенно сказать, что это был встреченный им ночью мужик. Однако изношенные лапти покойника оказались измазаны навозом. "Ты был у хлева", - сделал вывод отец Офонасий. "Вот и нет пришлого", - отозвался Алексей Акинфиевич. Отец Офонасий огляделся - мешка нигде не было. Видимо, унес кто-то мешок. Могли, конечно, и мужики позариться. Отец Офонасий осмотрелся ещё. Чуть в стороне лежали шапка убитого и какой-то кусок бересты. Подняв бересту, священник увидел, что это самодельные ножны. "Ножа не было?" - спросил он. Нет, никто ножа не видел. А если взяли, то не признаются. Так, а это что? Отец Офонасий наклонился и поднял... сухарик.. Рядом с местом, где лежал сухарик, было сильно накрошено.
"Наверное, мешок выворачивали, что-то искали". Отец Офонасий положил сухарик в рот. "Такие сухари, Алексей Акинфиевич, у тебя в поварне сушили. Очень вкусные'. - "Мария?" - нахмурился Алексей Акинфиевич. "Сушила Мария, а с остальным разбираться надо". Отец Офонасий осмотрел тщательно все вокруг, но больше ничего не нашёл. Тогда он взял мертвеца за плечо и перевернул его на спину. "Скорее всего на шайку нарвался, что пошаливать стала", - сказал Ерофей. Лицо покойника исказила боль. Кровавое пятно расплылось по левой стороне зипуна. "А удар-то умелый", - сказал Алексей Акинфиевич. "А могла женщина ударить?" - спросил отец Офонасий. "Какая с ножом ловка". Все перекрестились над покойником. "Упокой, Господи, душу раба твоего. Отходили твои ноженьки по земле, отбегали. Ради чего ты суетился? Нам то не вемо. На что жизнь свою потратил, и как она с тобой обошлась? Не вемо. Пусть грехи твои будут не тяжкими, а остальное тебе проститься, и душа успокоится и да пребудет в мире. Аминь"
Отец Офонасий наклонился и стал ощупывать одежду на убитом. "Дай нож, Алексей Акинфиевич", - попросил он. Алексей Акинфиевич подал нож с чеканной рукоятью. Отец Офонасий вспорол полу зипуна, что-то вынул и зажал в кулаке. Вернув помещику нож, он разжал кулак и спросил: "Он? В потайной полости спрятал". - "Он", - ответил Алексей Акинфиевич. На ладони отца Офонасия лежал золотой перстень с красивым сапфиром василькового цвета. Алексей Акинфиевич взял перстень, повертел меж пальцев и спрятал. "Что с мертвяком будем делать?" - "Надо в уезд сообщить", - сказал отец Офонасий. "Сообщим, - пообещал Алексей Акинфиевич. - Как же у него перстень оказался? Да ладно. Считай, что твоё дело окончено, батюшка. Хватит, и так настрадался. Вон глаз-то заплыл". - "Как скажешь, Алексей Акинфиевич. Дозволь только мне с Варварой переговорить. В твоём присутствии. Лучше будет, если прояснить все неясности. И тебе спокойнее будет. Коли нет вины, не будешь мыслями мучиться. Если вина - простишь". Алексей Акинфиевич поразмыслил и ответил так: "Упрям ты, батюшка. Добро. Переговоришь".
Вернувшись в усадьбу, Алексей Акинфиевич позвал Варвару. "Давай, Варюша, поговорим. Отец Офонасий говорит, будто ты хлеб в рукав прятала. Или, может, не так?" Варвара выстрелила в отца Офонасия взглядом, сердитым и в то же время испуганным. "Какой хлеб? Не брала я ничего". - "А вот батюшка говорит, что брала". Варя опять зыркнула глазами на священника. "Вчера за ужином, - объяснил отец Офонасий. - Варя, скажи как есть".
Варвара задумались, потом махнула рукой решительно: "Ладно, так и быть. Для гадания я взяла". - "Какого гадания?" - "Помнишь, тятя, недавно коробейник к нам заходил?" - "Офеня? Помню. Ленты для вас покупал у него да бусы, да ещё что". - "Как ты ушёл, тятя, за деньгами, мы с сестрами одни остались. Вот этот офеня и говорит нам, великая беда де скоро придёт на нашу землю. Такая великая, что живые мертвым будут завидовать. Да так говорил, ажно страх нас взял. Анфиска возьми и спроси, что, мол, за беда? А офеня отвечает, я вам не скажу, не поверите, а сами погадайте и увидите. И научил пойти в полночь в баню с мешочком, в котором всякая всячина сложена. А потом из мешочка, не глядя, вынуть одну вещицу, и она-то подскажет, что за беда будет". - "А хлеб на что?" - "Хлеб для банника. Разве не знаешь, тятя? Надо хлеб солью посыпать и положить в бане для банника. Тогда все ладно будет". - "Понятно. И не страшно было тебе ночью в баню идти?" - "Страшно. А я и не ходила". - "Как не ходила?!" - "Да так. Страшно ведь". - "Гм. Кого же я видел тогда?" - озадачился отец Офонасий. "А ты и её видел, батюшка?" - "Кого её?" - "Ну, Дуню. Евдокию. Это она ходила гадать. Мы с Анфиской побоялись. А так узнать хотелось. Вот и взяла хлеб. Да только Евдокия решилась",
Позвали Евдокию с Анфисой. Да, хлеб взяла Варвара, а гадать в баню ходила Евдокия. Там, у бани, отец Офонасий и потерял её. Алексей Акинфиевич засмеялся: "Ну, дочери мои разлюбезные, вон вы чем втихомолку занимаетесь. А мы-то подозревали с отцом Офонасием. Думаю, батюшка не будет строг за гадание?"- "Лёгкую епитимью все же наложу, - сказал отец Офонасий. - Общение с бесами до добра не доводит, а лишние молитвы да поклоны только на пользу". - "Сие так, сие так, - вынужден был поддержать Алексей Акинфиевич, - молитва всегда на пользу. Ну, ступайте. За рукоделье какое примитесь". - "Хорошо, тятя". И девушки поднялись с лавки уходить. "Евдокия, - встрепенулся вдруг отец Офонасий, - ты гадание-то исполнила?" - "Да", - робко ответила Евдокия. "Так что же вышло?" - "Кость обглоданную вынула. А она сулит... великий голод".
Всем стало почему-то не по себе, и какое-то время никто не вымолвил ни слова, не шелохнулся. Первым опомнился Алексей Акинфиевич: "Все это вилами на воде писано. Не думайте об этом. Землицу мы вспахали ладом, семена посеяли. Что-то да вырастет. И запасы у нас имеются. Откуда голод? Да ещё великий. И не думайте.
Ступайте. Делом займитесь". - "Слушаемся, батюшка". Девушки ушли.
"Спасибо, отец Офонасий. И правда, легче стало на душе. А так бы думал невесть что", - признался Алексей Акинфиевич.
Привезли мертвеца, и он лежал пока на подводе, покрытый рогожей. Дворня подходила, смотрела на покойника, крестились. Жил - не жил, а умер - покойник. Отец Офонасий разорвал бересту с изображением убитого мужика. Некоторые из дворни осмеливались заглянуть под рогожу. То же самое сделали подошедшие Пров и Харитон. Потом что-то сосредоточено обсуждали вдвоем, и опять, как в прошлый раз, обратили взгляды на окно светёлки отца Офонасия. Священник отошел от окна. Подошли Люба и Глаша. Они смотрели на подводу с покойником издали, но Глаша вдруг заплакала, утирая слёзы краем платка. Люба даже не пыталась успокоить её, и вскоре увела подругу в поварню.
Из поварни пришла Мария, стояла недолго, затем подошла к Ерофею и о чем-то коротко переговорила с ним. Тут же откуда-то появился Федор. Он заглянул под рогожу, внимательно, не торопясь, рассмотрел покойника. Отойдя, разговаривал с Ерофеем, что-то доказывал.
Алексей Акинфиевич подошёл к священнику: "Теперь-то, батюшка, твоё дело, думаю, окончено. Перстень вернули, дочерей моих разъяснили. Покойника отвезут в уезд. Лиха беда умереть, а там похоронят. Все". - "Не совсем. Кто-то ведь был в пособниках у убиенного. Кто-то его порешил у Поганкина леса". Отец Офонасий ткнул пальцем в кусок бересты на стене с перевёрнутым вопросительным знаком. Тогда его так писали. Алексей Акинфиевич продолжил своё: "Пособник, чаю, теперь угомонится. Его теперь не выявишь. Если в бега не подастся". - "Да теперь, после рассказа твоих дочерей, проще пареной репы. Я ведь почти наверняка знаю, кто пособник", - заявил отец Офонасий спокойно. "Как так?! Знаешь? Что же, и скажешь кто?" - "Чуть-чуть погодя, Алексей Акинфиевич. Сегодня скажу, потерпи немного. Вернее, он, пособник, сам себя должен проявить, я думаю". - "Чудно, отец Офонасий. Ходил, ходил зубы заглядывал - и знаешь пособника". - "Мне только движение нужно, - задумчиво сказал отец Офонасий. - Пройдусь я по усадьбе, Алексей Акинфиевич. Ничего, если где от твоего имени говорить буду?" - "Худого, мыслю, не скажешь, а от доброго и сам не откажусь". - "Дело".
Отец Офонасий пошёл во двор, возбуждённо бормоча: "Ах ты, совушка-сова, ты большая голова, ты на дереве сидела, головую ты вертела, с дерева свалилася, в яму покатилася".
Первым делом он посетил поварню. Мария и её помощницы, как и обычно, были в работе. Мария ловко разделывала большим ножом мясо барана. Тут же хлопотали и Люба с Глашей. Священник подступил к Любе: "А что, Любушка-голубушка, сплела мне лапти? Мне ведь скоро домой собираться". Люба засмеялась: "Не забыл про лапоточки-то, батюшка. Один сплела, завтра второй завершу". - "Точно, не обманешь?" Люба опять засмеялась: " Как можно?" Тогда отец Офонасий повернулся к Глаше: "Никак ты опять плакала, дочка? Покойник так тебя расстроил?" Глаша вздрогнула, ничего не ответила, посмотрела на Любу и потупилась. Люба в этот раз не засмеялась, а как-то криво усмехнулась: "Что же делать, батюшка. Наша Глаша и над пропащей птичкой плачет и больную собачку или кошечку пожалеет". - "Божья душа, Божья душа", - внимательно глядя на Глашу, сказал отец Офонасий. В это время к ним подошла Мария: "Отец Офонасий, ты не за сухариками пришёл?" - "И от сухарика не откажусь. А только Алексей Акинфиевич велел передать, чтобы ты угощение какое приготовила для губного целовальника". - "Целовальника? Когда же он появится?" - "Сегодня вечером или завтра утром". - "Это из-за покойника?" - "Из-за него болезного. Но не только. Он здесь розыск и облаву должен устроить. У убитого ведь подручный имелся. Ничего, от Никодима не уйдешь, не скроешься". - "Вот прибавил ты мне забот, батюшка. Не было сороки, а гости у порога", - озабоченность сказала Мария. - "Сухарик-то дашь, Мария?" - "Бери, батюшка. На здоровье. Благослови перед уходом".
Алексей Акинфиевич распоряжался возле подводы с телом мертвого. Тело он велел перевезти на задний двор и опустить в ледник, погреб для скоропортящихся припасов. Лошадь чувствовала покойника и вела себя беспокойно. Собаки то поскуливали, то тревожно рычали. Алексей Акинфиевич сделал ещё несколько распоряжений и собрался идти в дом, как увидел выходящим из поварни отца Офонасия. Алексей Акинфиевич усмехнулся. Отец Офонасий по выходу сунул в рот что-то, очевидно, сухарь. Алексей Акинфиевич решил подождать священника и пошутить с ним, мол, не поешь толком, будешь волком. Отец Офонасий и направился в сторону помещика, но тут ему преградил путь Пров и заговорил с батюшкой. К ним вскоре, как бы невзначай, подошёл со стороны Харитон, который, однако, в разговор почти не вступал, а больше зыркал вокруг, как бы следя, чтобы кто-либо нежелательный не подошёл к ним.
Алексей Акинфиевич, делая вид, словно не замечает их беседы, посматривал за ними боковым зрением. Отец же Офонасий, Пров и Харитон, потолковав ещё некоторое время, двинулись куда-то. Причём Алексею Акинфиевичу показалось, что священник идёт нехотя. Это не только напрягло помещика, но и осердило. То, что его холопы смеют замышлять тайное дело, да ещё принуждать к чему-то человека, приглашенного им, хозяином усадьбы, сильно прогневило Алексея Акинфиевича. Однако, несмотря на вскинувшийся в нем гнев, помещик решил не набрасываться с бранью на холопов, а проследить их и уличить в проступке. Он отвернулся от заложивших крюк, чтобы не идти близко от хозяина, холопов со священником, потом повернулся им вслед и увидел, как они прошли до людской избы, только не вошли в неё, а зашли за угол. Алексей Акинфиевич поспешил к ним, подхватив по пути валявшийся дрын, помышляя проучить им, в случае надобности, забывшихся холопов, а то и прийти на выручку священнику. Приблизившись к углу людской, он заслышал голоса. Беседовали. Ровно, без угроз и резких звуков. Показался даже женский голос. Это немного охладило Алексея Акинфиевича. За углом же он увидел все тех же холопов и отца Офонасия, разговаривающих с Мартой, дворовой девкой Алексея Акинфиевича. При появлении помещика все обратились к нему.
"О чем толкуете?" - был вопрос Алексея Акинфиевича. Харитон с Провом переглянулись и замялись с ответом. Марта вдруг смутилась.
Объяснять взялся отец Офонасий: "Да вот оно как, Алексей Акинфиевич. Любит Харитон Марту, а Марта любит Харитона. Давно уже. Желают они, Алексей Акинфиевич, обвенчаться. Как ты знаешь, Алексей Акинфиевич, Марта хоть и христианка, но веры лютеранской. Поэтому, чтобы соединиться с Харитоном, имеет желание креститься по нашему православному обычаю. Что ты скажешь на это, Алексей Акинфиевич?" Помещик сдвинут брови: "Думаю, Харитон и Пров, вам следовало, как добрым слугам, поперву со мной все обговорить, а не тихие сговоры устраивать да батюшку в полон брать и тайно увлекать". - "Прости, хозяин. Оплошали", - тут же повинились холопы. "То-то же! Ну да знаю ваш случай. Ладно. Со своей стороны чинить препятствий не буду". - "Спаси Бог, хозяин", - поблагодарил Харитон. "Добро, - ответил Алексей Акинфиевич и обратился к Марте уже шутливо. - А ты, Марта, чего не благодаришь или не рада?" - "Спасибо", - робко, с акцентом, произнесла Марта и покраснела. "Ну, подробности потом обговорите. Пошли, отец Офонасий", - позвал священника помещик, приставляя к стене непонадобившийся дрын. Тут к хозяину подошёл холоп Прошка и стал что-то усердно нашептывать тому на ухо. Алексей Акинфиевич слушал какое-то время, вдруг схватил оставленный дрын и огрел Прошку по спине. Прошла охнул и бросился бежать. "И чтоб не подходил ко мне больше со своими ябедами, - крикнул ему вслед Алексей Акинфиевич, а остальным объяснил. - Просил по делу доносить, если что стоящее, а он ходит и ходит целый день и собирает негодное". - "Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет. Таков и Прошка", - сказал, кривя губы, Пров...
Алексей Акинфиевич и отец Офонасий пошли к дому. " Вон какие у тебя, Алексей Акинфиевич, случаи случаются"' - сказал отец Офонасий, имея в виду случай с Мартой и Харитоном. "Ты ещё не все про них знаешь, хоть и понял, конечно, что Марта не нашего роду-племени. Под той же Корелой к нам Марта попала. Да взял-то её в полон Пров. При себе держал вроде постирухи, прачки. Только не сложилось у них с Мартой. А Харитон как ошалел, когда Марту увидел. И та к нему. И что ты думаешь? Пров уступил Марту Харитону. И даже дружба у них не врозь. Но не это главное. Сколько лет прошло, а Харитон не охладел к Марте. Надо же!
Теперь вот и обвенчаться хочет". - "Славно, славно"! - только и сказал отец Офонасий.
Когда же они подошли к дому, Алексей Акинфиевич хитро посмотрел на отца Офонасия и спросил: "Ну а про приезд и розыск целовальника ты, батюшка, им успел ввернуть?" - "Или я дела не знаю?" - ответил вопросом на вопрос с хитрой же улыбкой отец Офонасий. Алексей Акинфиевич, пожалуй, не так бы веселился выходкам священника, знай он, что отец Офонасий уже намекал про целовальника и дочерям помещика. Отец Офонасий продолжал работать, как бы мы сейчас сказали, упорно и методично, стремясь захватить граблями расследования всю площадку действа.
В целом, как сказал отец Офонасий Алексею Акинфиевичу, все было готово, вернее даже, созрело к тому, чтобы разрешиться. Требовался лишь толчок.