derzkiypisatel

— Вы совсем берега потеряли?! — взревела женщина. — У вас что, в квартире слон?

— Знаете, — неуверенно начал мужчина, — с недавних пор танцую.

Ольга Петровна открыла рот и хотела уже что-то сказать, но слова будто застряли в горле.

— Говорят, для нервной системы полезно, — монотонным голосом продолжил мужчина в халате. — А у нас ведь все болезни от нервов.

Мужчина обтёр ладонь о халат и протянул руку Ольге Петровне: — Аркадий Степанович. Можно просто Аркадий.

— Это, конечно же, прекрасно, что вы укрепляете свою нервную систему, — начала Ольга Петровна уже более спокойным голосом, — но у меня, уважаемый Аркадий Степанович, завтра дежурство. Мне вставать в шесть утра.

— Ой, простите, если я доставил вам неудобства. — Он сделал несколько тяжеловесных па, от которых воздух, кажется, пошёл волнами. — Мне безумно нравится техно. Прекрасная музыка, не находите?

— Техно? — Ольга Петровна слегка приблизилась к дверному проёму и заглянула в квартиру. — Вы в своём уме?

— А вы клюкву любите?

Женщина отпрянула назад, а потом как-то неуклюже поправила нависающую на глаза чёлку.

— А при чём здесь клюква? Я не понимаю, для чего вы задаёте мне такие странные вопросы.

— Ну как же! Клюквенное варенье да с чайком — это же прелесть. А вы знаете, какой у меня замечательный чай? Кстати, клюква и для иммунитета хороша.

— Вы меня сейчас в гости приглашаете?

— Только не переживайте. Я человек интеллигентный, спокойный. И уж точно не маньяк.

Ольга Петровна ещё раз ощупала взглядом соседа и ухмыльнулась.

— Да, действительно, на маньяка вы не похожи.

— Ну а я о чём!

Возникла неловкая пауза. Мужчина поправил на животе пояс застиранного халата. Ольга Петровна вдруг заметила, что очки Аркадия Степановича съехали на кончик носа, и увидела его виноватый и какой-то детский взгляд.

— А давайте! Хуже уже не будет.

Мужчина прижался к стене, тем самым освободив проход. Ольга Петровна шагнула внутрь квартиры. Аркадий Степанович тут же сходил в комнату, убавил звук и в наступившей тишине пригласил гостью на кухню. Через несколько минут они пили чай с клюквенным вареньем.

— Я ведь, Аркадий Степанович, когда на ваш этаж поднималась, — Ольга Петровна поднесла ложку варенья ко рту, — думала, что прибью.

Аркадий Степанович внезапно закашлялся и побледнел. Ольга Петровна постучала его по спине.

— А варенье вкусное. Прямо как в детстве. Бабушка всегда варила клюквенное.

— Спасибо. Мне приятно. Между прочим, сделано вот этими вот... — мужчина выставил руки на обозрение.

— А как же супруга? Разве вы не...

— Ой! — он махнул рукой. — Это долгая история. С недавних пор один. Знаете, даже и позвонить-то мне некому. Друзей не нажил, единственный сын на Дальнем Востоке. Да и не общается он со мной уже давно.

— А можно ещё чайку? — Ольга Петровна привстала. — Уж больно вкусный у вас чай.

— Сидите-сидите! Сейчас всё сделаем в лучшем виде. Вы даже глазом моргнуть не успеете.

Аркадий Степанович выпорхнул из-за стола, словно его лишние килограммы куда-то чудесным образом исчезли. Он схватил чайник и наполнил пёструю чашку кипятком.

— А знаете, я ведь тоже всю жизнь одна. У меня, кроме работы, больше никого и нет. Бинты, капельницы, бесконечные перевязки. Кажется, уже полжизни провела в больничных коридорах.

— Давайте я вам ещё варенья добавлю. Так сказать, подслащу вашу нелёгкую жизнь.

— А вы заботливый, — Ольга Петровна скользнула взглядом по аккуратным полочкам, по блестящей плитке фартука. — Да ещё и хозяйственный.

— Приходите завтра, и мы вместе будем танцевать. У меня есть замечательный альбом. Я вас уверяю, вы будете в восторге.

— Да что вы такое говорите, Аркадий Степанович! — женщина смущённо прикрыла ладонью рот и покраснела. — Мне ведь уже не двадцать и даже не тридцать, чтобы дёргаться под эту вашу электронную музыку. Тем более что мы знакомы каких-то полчаса.

— Да нет же! Вы напрасно сомневаетесь, — мужчина протянул руку и коснулся её ладони. — Это очень увлекает, поверьте.

Она выпрямилась и поджала губы.

— Знаете что, Аркадий Степанович! Не нравится мне ваше техно, и танцевать я не люблю.

Мужчина улыбнулся.

— Ой! — воскликнула Ольга Петровна и вскочила с табурета, будто кто-то нарочно ткнул её швейной иглой. — Завтра на дежурство, а я тут с вами прохлаждаюсь. Всё, пора!

Она вышла на площадку и, не сказав больше ни слова, заторопилась вниз по лестнице. Аркадий Степанович хотел было что-то сказать, но тут же осёкся. Он ещё какое-то время стоял на пороге и вслушивался в тишину. Где-то у соседей залаяла собака, а уже через мгновение загудел лифт.

— Хороша, — сказал Аркадий Степанович и провёл ладонью по лысой макушке, пригладив редкие волосы.

Он вернулся на кухню, убрал со стола в мойку пёстрые чашки и совершенно случайно увидел золотую серёжку. Она лежала на полу рядом с ножкой стола.

— Пу-пу-пу... — мужчина почесал затылок.

Наконец, он наклонился и подобрал крохотный кусочек драгоценного металла. Лицо его при этом стало багровым. Он потёр серёжку о халат, поднёс к свету и, прищурившись, прошептал: — Ну что ж, Аркадий... Завтра будет чудный день.

Мальчишка не обратил внимания на скрюченную старушку. Он замедлил шаг, пнул ржавую урну и рванул вперёд. Ирина Андреевна осуждающе покачала головой и продолжила свой ритуал.

— А Мишенька мой уже как год в сырой земле. Пока жив был, всё здесь пропадал. Утром проснётся, позавтракает — и сразу к вам с пакетом пшена.

Какое-то время она молча смотрела на голубей, оперевшись на трость.

— Скоро и я там лягу, с Мишенькой рядом.

Женщина отвернулась от ветра и, достав платок, долго сморкалась, пряча лицо. В тот же миг один из голубей спорхнул с коробки и подошёл прямо к ногам. Ирина Андреевна брезгливо отшатнулась.

— Всё-всё, нету больше ничего. — Дрожащими руками она смяла пакет в комок. — И куда вас девать, бестолковых? Мне хоть и тяжело, а всё равно иду. Мишенька-то мой всё видит.

Ирина Андреевна сунула скомканный пакет в карман.

— Ну вот и славно, а сейчас мне пора...

Она посильнее запахнула пальто, крепче сжала трость и, постукивая ею по асфальту, побрела домой.

— Ну, конечно, в кредит, — усмехнулся Футоркин. — Я же не миллионер.

— А ставка какая?

— Двадцать годовых. Так это ещё по-божески. Бывает и хуже.

— Ого! Да ты с ума, что ли, сошёл под такой процент деньги-то брать? До конца жизни не рассчитаешься.

— Рассчитаюсь. Ты за меня не переживай.

Из подъезда вышел местный пропойца Андрюша. Он неспешно почесал небритый подбородок, слегка надвинул кепку на глаза и прогулочным шагом направился к машине.

— А коробка-то какая? — без лишних прелюдий вмешался Андрюша, дохнув на присутствующих перегаром.

— Вариатор, — ответил Футоркин. — Коробка как коробка.

— Слабые они, — заключил Андрюша. — Сыплются как проклятые.

— А тебе-то откуда знать? — усмехнулся Футоркин. — У тебя же, Андрюша, машины отродясь не было.

— Так это... в интернете прочитал.

В тишине двора брякнула оконная рама, и все присутствующие обратили взоры на ветхий фасад дома.

— Наворовал, а теперь хвастается! — высунув пышный бюст в оконный проём, прокричала Евдокия Петровна. — Тьфу на тебя, сантехник проклятый!

— Да вы что! Да я же...

— Не спорь с ней, — сказал Долгоносов. — Она женщина старая, одинокая. Да и с головой давно уже не дружит.

Оконная створка брякнула ещё раз, и мужики вернулись к обсуждению покупки.

— Ты теперь у нас первый парень на районе, — сказал Михалыч, зыркнув на виновника торжества поверх очков. — Мы, в отличие от тебя, люди простые, машины новые не покупаем.

— А знаете что?! — вспыхнул Футоркин. — Я как-нибудь и без вашего мнения проживу. Отходим, товарищи! Отходим. Это вам не музейный экспонат, чтобы на него смотреть.

Он закрыл машину и пошёл домой, оставив зевак наедине.

* * *

Теперь каждый сосед при встрече старался уколоть нашего героя: — Ну как, не сломалась ещё? — Поди, кредит-то нечем платить? — Хорошая машина, но ржавеет быстро!

Кое-кто и здороваться перестал. Вечером соберутся мужики во дворе в шашки поиграть, а Футоркина не зовут. Но Семён Футоркин не отчаивался. Утром развозил своих: детей — в школу, жену — на работу. Вечером забирал.

Любил он в выходные с машиной во дворе возиться. Натрёт капот тряпкой — тот блестит, как лёд на солнце. А потом Футоркин отойдёт на пару шагов от неё и любуется. Вот только мужики на лавочке недобро на него поглядывают. Шепчутся и пальцем указывают.

* * *

В одно из воскресений Футоркин возвращался домой из гостей. Шёл дождь. Дворники бегали по стеклу. Играла лёгкая музыка. Футоркин, откинувшись в кресло и положив руку на подлокотник, смотрел на мелькающую разметку. Машина покачивалась на дорожных волнах, рассекая плотную пелену дождя. Он догнал фуру и, не медля ни секунды, пошёл на обгон. Кроссовер взревел и начал набирать скорость. Через мгновение колёса попали в глубокую колею, и машину развернуло на мокром асфальте, а после ударило о дорожное ограждение.

Футоркин пришёл в себя от холодных капель дождя. Из динамиков продолжала играть та же мягкая музыка. Он выставил руку вперёд, туда, где секундой ранее было лобовое стекло, и потрогал воздух. Теперь дождь беспрепятственно проникал в салон. Переднюю панель покрывали капли воды.

— Живой... — сказал Футоркин. — Я живой...

Он обхватил голову руками, то ли от боли, то ли от досады, и громко зарычал: — Что ж я натворил-то?! Что ж я наделал-то?!

Он гладил развороченный руль и плакал: — Только жить начал по-человечески, и тут тебе такое.

* * *

Теперь Футоркин часами сидел у окна, глядя в сумерки двора. Он по привычке искал в кармане ключи, но они давно висели на гвоздике у двери, как бесполезный сувенир. Семён ждал, что там, внизу, во мраке привычно и весело мигнут «поворотники». Но внизу чернел только бесформенный силуэт под рваным брезентом.

Стал Футоркин выпивать и с женой любимой ругаться. Выйдет во двор с пакетом мусора, а мужики из беседки кричат: — Семён, айда с нами в шашки играть! Ну, хорош уже страдать!

— Вы давайте как-нибудь без меня, — отвечал Футоркин.

Бывало, встретит на лестнице Андрюшу, так тот, несмотря на вечный туман в голове, сразу же сигареты достаёт из кармана и протягивает: — Закури, Семён. Мне не жалко.

Однажды вечером Футоркин увидел Евдокию Петровну. Она стояла, подбоченясь, и качала головой, глядя на остатки машины, покрытые брезентом. А через неделю нежданно Евдокия Петровна заявилась в гости к Футоркиным. Пришла она с пирогами и сказала: — Если помощь какая нужна, то я рядом. Могу денег занять. У меня вон на похороны отложено.

* * *

Прошёл месяц, и Футоркин продал остатки своей «лайбы» на запчасти, а на вырученные деньги купил старенький «Жигуль». Как во двор приехал, так сразу собрались зеваки.

— А коробка какая? — немедля спросил Андрюша.

— Механическая, — ответил Футоркин.

— Хорошая коробка, — сказал Андрюша и хлопнул ладонью по капоту. — Надёжная!

— А тебе-то откуда знать? — засмеялся Футоркин. — У тебя машины отродясь не было. Опять в интернете прочитал?

— Ну почему ж сразу в интернете? Я в машинах немножко разбираюсь. Не дурак.

— И цвет что надо, — вмешался в разговор Михалыч, поправляя очки. — У меня в девяносто первом такого же цвета «жигулёнок» был. Я на нём всю страну объехал.

— Хорошая машина, — крикнула, высунувшись из окна, Евдокия Петровна. — Крепкая. Не то что эти иномарки картонные.

— Приходи сегодня в шашки играть, — сказал Долгоносов. — Обязательно приходи.

Вечером Семён сидел в беседке с мужиками и двигал шашки. Мужики, как всегда, травили байки, а Семён всё поглядывал на старенький «Жигуль» и вздыхал.

— Ты чего, Семён? — спросил Долгоносов.

— Да так, ничего...

— А у вас, Антонина Сергеевна, сумка очень красивая, — сказал Алексей Петрович, но при этом глаза его были устремлены на витрину с градусниками и тонометрами. Он стоял, заложив руки за спину, выпятив грудь.

— Должно быть, в этой замечательной сумочке вы носите души покорённых вашей красотою мужчин?

— А вы, Алексей Петрович, зачем сюда пришли?! — Антонина Сергеевна нахмурилась, и её взгляд стал пристальным и недобрым.

— Ну, как же зачем? — мужчина слегка приосанился, а потом внезапно схватился за живот. — Так, у меня же это самое... — закряхтел он. — Тьфу ты! Боксировал утром и потянул мышцу. Говорят, от растяжения мазь хорошо помогает, противовоспалительная.

— Ну вот и покупайте свою мазь!

Какое-то время они молчали. Алексей Петрович изучал ассортимент, а Антонина Сергеевна задумчиво держала кошелёк в руке.

— Уж очень у вас брошка необычная, Антонина Сергеевна. Небось фамильная драгоценность?

— А вам-то что? Может, и драгоценность. Может, и фамильная.

— Не сердитесь. Я всего лишь полюбопытствовал.

Антонина Сергеевна забрала сдачу, положила кошелёк в сумочку и направилась к выходу. Перед выходом она остановилась, заглянула в сумочку, а потом резко толкнула дверь и вышла на улицу.

— Доченька, милая, — прошептал Алексей Петрович, склонившись к кассе. — Мне бы что-нибудь от диареи. Со вчера не отпускает, зараза такая. Крутит, сил нет терпеть. Только чтобы недорого и побыстрее.

— А как же мазь от растяжения? — улыбнулась девушка-фармацевт.

— Да это я так, разговор поддержать, — прошептал Петрович и посмотрел на дверь.

— А между прочим, врать нехорошо. Тем более в вашем-то возрасте.

— Да знаю я, знаю!

Пока девушка искала нужные таблетки, Алексей Петрович стоял у кассы, нервно постукивая пальцами по прилавку.

— Антонина Сергеевна — женщина статная, — выждав несколько секунд, сказал Алексей Петрович. — Женщина-загадка.

— Какой же вы всё-таки романтик, — девушка положила на прилавок пачку таблеток. — Вот, возьмите. Пейте много воды и никакого алкоголя. И вот ещё что, боксом не увлекайтесь. В вашем возрасте это опасно.

— Да какой там бокс, — Алексей Петрович ухмыльнулся, махнул рукой, а потом вновь схватился за живот. — Мне бы до дому дойти без происшествий.

— Ну, ничего, не расстраивайтесь. Зато вы весёлый и умеете дарить женщинам комплименты.

— Спасибо тебе, доченька, — сказал Алексей Петрович и положил коробочку с таблетками в нагрудный карман. — Помогла старику.

— Да что вы! Я ж всегда рада.

Алексей Петрович вышел из аптеки и, прижимая руку к животу, побрёл по тротуару. Поравнявшись с автобусной остановкой, он заметил Антонину Сергеевну. Она сидела на лавочке, положив сумочку на колени, и смотрела куда-то вдаль. Наш герой тотчас выпрямился и расправил плечи, его сморщенное лицо разгладилось, и неспешным прогулочным шагом он прошёл мимо остановки.

Мальчик виновато опустил глаза и поплёлся в кухню.

— А брат-то твой в столице кем работает? — обратился к Валентину Михалычу сухощавый мужчина с большим носом. — Небось, бизнесмен какой или учёный?

Мужчину этого звали Пётр Петрович. Трудился он лесником в местном лесхозе. Была у него одна особенность: если где-то в деревне намечалось застолье, то каким-то чудесным образом он всегда оказывался среди гостей.

— Может, и бизнесмен, — приосанившись, ответил Валентин Михалыч. — Может, и учёный. Тебе-то, Петрович, зачем знать?

— Да я же просто спросил, — смутился лесник.

— Да не бизнесмен он, — засмеялась хозяйка Татьяна Петровна. — И уж точно не учёный. Раньше он работал главврачом в какой-то столичной больнице, а сейчас даже и не знаю где.

— Главный врач? — Петрович округлил глаза, а его брови поползли под самые волосы. — Значит, брат твой — человек уважаемый, коли целой больницей руководил.

К столу вновь подбежал белокурый мальчишка. Он ловко стянул с блюда несколько кусочков колбасы и рванул на кухню.

— Тебе что дедушка сказал?! — хотела было рявкнуть хозяйка, но голос её сам собой смягчился. Она посмотрела на часы и бессильно махнула рукой.

— Да ладно тебе, Татьяна, — вмешалась в разговор пышная, розовощёкая гостья. — Ребёнок же.

Гостья эта сидела рядом с запечённым гусем, а звали её Люда. Она работала продавцом в местном сельпо, и каждый житель деревни был вписан в её долговую тетрадь.

— А ты, Людка, не лезь, — возмутилась хозяйка Татьяна Петровна. — Своих вон воспитывай.

Разговор за столом не смолкал — голоса Петровича и Люды заполняли собой всё пространство. Валентин Михалыч то и дело поглядывал на часы. Воздух в избушке был тёплым и сытым.

— Он, поди, водку-то не пьёт? — заговорил Пётр Петрович, вытирая большой красный нос клетчатым платком. — К коньякам дорогим приучен?

— Пьёт... не пьёт... — заворчал хозяин. — Мы люди простые. Коньяков не держим.

— А у нас в магазине есть, — вмешалась в разговор Люда. — «Три звезды», хороший.

— Да хоть пять! — Валентин Михалыч поправил пышные усы. — Мы к водке приучены. Нам ваши клопы не нужны.

В комнату вошла хозяйка с парящим чугунком.

— Картошечка? — поинтересовался Валентин Михалыч. — Давай, Таня, ставь её сюда. Поближе к блюду с колбасой.

— Надо его с музыкой встретить, — Пётр Петрович невзначай ухватил с большого блюда кусочек колбасы. — У тебя, Михалыч, помнится, гармонь была?

Хозяйка пристально посмотрела на гостя, который жевал только что добытый кусочек, но ничего не сказала.

— Можно и с музыкой. Всё же десять лет его не видел. Как поругались с ним, так наши пути и разошлись.

— А вот возьмёт ваш гость и не приедет, — вмешалась в разговор продавщица Люда. — Весь день ждём, а его всё нет.

— Приедет, — Валентин Михалыч поправил тугой галстук. — Брат держит слово. Он человек серьёзный.

— А давай по маленькой? — предложил лесник Пётр Петрович. — Пока Татьяна на кухне. Чтобы ждать было веселее.

После сказанных слов нос лесника сделался багрово-красным, а глаза заблестели.

— Это можно, — Валентин Михалыч улыбнулся. — По маленькой никогда не повредит.

— Я всё слышу! — донёсся голос из кухни. — Чего это вы там удумали?

Несмотря на слова хозяйки, мужчины выпили. Пётр Петрович вновь взял кусочек колбасы, и блюдо заметно опустело.

— Как приедет гость, ты ему, Валентин Михалыч, намекни, что я женщина свободная, — захихикала Люда.

— Так, глядишь, в столицу меня заберёт. Буду там просекко пить и ходить в театр.

— Да на кой ты ему сдалась? — вклинился в диалог лесник Пётр Петрович. — Там, в столице, поинтереснее есть.

— Ну ты и хам, — возмутилась Люда. — Ещё раз попросишь «под запись» — не дам.

— А я и сам не возьму!

Долго ещё соседи перемывали кости столичному визитёру. А между тем время шло, еда остывала, и тема для разговора была на исходе.

На деревню опустился вечер. Валентин Михалыч молча вышел на крыльцо и дошёл до ворот. Темнота стояла глухая, только на другом конце лениво лаяли собаки. Дорога из леса была пуста — ни огней, ни звука мотора. Он постоял пару минут, глядя в пустоту, поправил тугой галстук и, тяжело вздохнув, вернулся в избу.

— Пойду я, пожалуй, — лесник Пётр Петрович встал из-за стола, когда хозяин вернулся. — Завтра в деляну утром. Да и чего ждать у моря погоды?

— Ну, как знаешь, — буркнул Валентин Михалыч, не поднимая глаз. — Если в деляну утром, то тогда, конечно.

Слова его будто застряли в густых усах. Говорил он медленно, устало. Лесник, пошатываясь, подошёл к Валентину Михалычу, положил ему руку на плечо и сказал: — А ты не серчай, Михалыч... Не серчай...

— Пожалуй, и я пойду, — сказала продавщица Люда. — В гостях хорошо, а дома ещё лучше.

— Я сейчас вам с собой гуся запечённого положу, — засуетилась хозяйка Татьяна Петровна. — Да блинов.

— Ну вот... — мальчишка шмыгнул носом и надулся. — Значит, подарков не будет...

— Чего тебе здесь надо? — нахмурившись, заворчала Татьяна Петровна. — Марш в кровать!

Постепенно гости разошлись. Шум стих. В опустевшей избе витал сладковато-кислый запах недавнего застолья. Хозяин сидел за столом в полумраке комнаты, а Татьяна Петровна мыла посуду на кухне. На большом белом блюде лежал последний кусочек колбасы. В комнате стояла такая тишина, что отчётливо слышалось тиканье настенных часов. Ослабив ненавистный галстук, Валентин Михалыч взял со стола скомканную салфетку и крепко сжал её в кулаке.

— Ну и хрен с тобой... братец...

Посмотрев на часы, он вилкой поддел последний кусочек колбасы и отправил его в рот. Разжевал — и лицо исказилось.

— Совсем заветрилась, зараза. Тьфу ты!

Они долго молчали. Было слышно, как тикают настенные часы.

— Вот весь ты — как этот самовар! — Светлана горько усмехнулась. — Чуть тронь — сразу кипишь.

— А ты не трогай. Глядишь, и кипеть не придётся.

Светлана снова поправила волосы. Загудел старый холодильник.

— Лёшка скучает по тебе. Часто спрашивает.

— Ну так пусть приходит, коли скучает. Я никогда не против.

— Паш, а давай чайку? А?

— Чайку, говоришь? Это всегда пожалуйста.

Павел нащупал вилку, перемотанную чёрной изолентой, и воткнул в розетку над столом. Через несколько минут самовар зашипел.

– А помнишь, как нам его подарили? — Светлана подпёрла подбородок ладонью и заглянула Павлу в глаза.

— Хороший самовар, крепкий. Двадцать лет прошло, а всё пыхтит. Не чета нынешним одноразовым чайникам.

— Бог ты мой! — воскликнула она. — А ведь и правда, двадцать лет пролетело.

Павел встал, чтобы взять чашки из серванта.

— Вскипел. Тебе сахару сколько?

— Одну...

Он повернул латунный верток, и кипяток с шумом наполнил чашку. Плотный пар ударил в лицо.

Они пили чай молча. Звон ложек изредка нарушал тишину. Когда чашки опустели, Светлана встала.

— Пойду я, Паш. Пора.

Она взяла овчинный полушубок и направилась к выходу.

— А чё приходила-то?

Светлана застыла. Секунду она стояла в нерешительности, глядя в обитую дерматином дверь. Потом резко толкнула её и вышла в сени.

— А хурма, говорят, для сердца полезна! — крикнул Павел вслед. — В интернете писали...

Дверь хлопнула. Павел остался один. На кончике латунного носика набухла капля. Наконец, она сорвалась и разбилась о жесть подноса. Павел поднял глаза — за окном пошёл снег.

Павел не отвечал. Было слышно, как он ровно дышит.

— Да так, ничего... Красивая. 

Он вздохнул и откинулся на подстилку из соломы.

— Знаешь, Светка, вот если бы я был волшебником, а не трактористом, то я бы...

— Фантазёр! — залилась смехом Светка, не дав ему договорить.

— То я бы все эти чёртовы тучи разогнал. Чтобы ни одна капля не испортила твою красивую причёску. А потом...

— Что потом? Дурко ты, Пашка. Катьку — одноклассницу мою мужик вон замуж позвал, а ты тучи разгонять собрался.

Павел вновь привстал на локоть, а свободной рукой нащупал её волосы. Он долго смотрел на Светку сквозь густую темноту, не проронив ни слова.

— Ну, и чего?

— А потом я бы звезду тебе подарил, — сказал Пашка и указал пальцем на брешь, через которую было видно кусочек звёздного неба. — Вон ту! Видишь?

— Ну и на кой мне звезда?

Пашка не ответил. Внезапно он ухватил Светку за талию, прижал к себе и поцеловал. 

— Ну, теперь поняла? 

— Чего поняла? — засмеялась Светка.

— Да ничего. Ладно, давай спать. Утром в лесхоз, а мне ещё домой нужно заскочить.

Пашка накрыл Светку пиджаком, крепко прижал к себе, и по крыше застучал дождь.