derzkiypisatel

— Расскажи мне о нём. Пожалуйста.

— Ну слушай, дружище. Я тогда стоял на витрине небольшого магазинчика и смотрел на мир сквозь заляпанное стекло. Люди проходили мимо и глазели на меня. Иногда брали в руки и трогали мои кнопки. Иногда говорили продавцу, что мой цвет недостаточно хорош. Но я тогда и не знал, что очень скоро, всё изменится.

— Превосходно! Мне очень нравится, как ты рассказываешь.

— Спасибо, утюг! — продолжил телефон. — Это длилось весь день, пока вечером я не увидел её, нашу с тобой хозяйку. Она, не раздумывая, указала на меня, а продавец любезно открыл ей стеклянную дверцу. Её нежные пальцы касались моих упругих кнопок. Она изучала мой внутренний мир, словно любознательный ребёнок, а я любовался её красивыми голубыми глазами. В этот день я обрёл родного мне человека.

— Как романтично, — вздохнул утюг.

— Ну а дальше я не расставался с ней ни на минуту. Мы провели вместе несколько лет. Она везде выставляла меня напоказ и говорила, что я лучший среди конкурентов. Покупала мне чехлы с замочком и протирала салфеткой по вечерам. Я повидал много стран и знал все её секреты. Я будил её по утрам, а в минуты гнева она бросалась мной в мужчин. Но, к счастью, мой корпус крепок, а характер отходчив. Так что зла на неё не держу.

— А что было дальше?! — воскликнул утюг. — Ну же, расскажи!

— Дальше? А дальше в магазинах появились эти проклятые смартфоны, и теперь я лежу здесь в полной темноте среди всякого барахла.

— Да... барахла здесь действительно хоть отбавляй, — захихикал утюг.

— Надеюсь, что когда-нибудь я ещё пригожусь хозяйке, ведь мой аккумулятор бодр, а процессор шевелится так же, как и десять лет назад.

— Да уж... — вздохнул утюг. — Мне, кажется, что я сейчас заплачу. Хотя плакать мне особо нечем. Ведь глаз-то у меня нет.

— Прости, что я заставил тебя страдать.

— Заткнитесь уже! — внезапно раздался писклявый голос.

— Кажется, проснулась тетрадь, — прошептал утюг.

— В ящике ночь, а вы тут устроили сеанс воспоминаний.

— Да у нас уже как две недели ночь, а день длится каких-то несколько секунд, — возмутился телефон. — Нам что, теперь не жить?

— Дикари! — взвизгнула тетрадь. — Управы на вас нет.

Телефон и утюг не стали спорить с разъярённой тетрадью, и через мгновение в ящике воцарилась тишина.

* * *

В одно воскресное утро ящик чуть слышно скрипнул — и свет обрушился внутрь, ослепив спящих обитателей.

— День! День! — наперебой закричали жильцы ящика. — Наступил день.

— Я знал, что про нас не забыли, — сказал телефон.

— Думаю, что это по мою душу, — произнёс старый утюг. — В последний раз я выбирался отсюда в 92-м.

— Ага, размечтались! — возмутилась тетрадь. — Никому вы не нужны, неудачники.

Обитатели ящика умолкли, и наступила волнительная тишина. Они прекрасно знали, что через секунду-другую кто-то из них покинет пристанище. Наконец, женская рука с красным маникюром ухватила старый телефон и исчезла вместе с ним.

— Не поминайте лихом! — закричал на прощание наш герой. — Теперь у меня начнётся новая жизнь!

Ящик сомкнулся, оставив привычный мир позади.

«Ох, как же я скучал по этим рукам, — возбуждённо думал телефон. — Мне кажется, что моё электронное сердце сейчас выскочит из корпуса, и я не успею насладиться моментом».

Оказавшись на свободе, телефон принялся строить планы. Он полагал, что через минуту-другую попадёт на зарядку, а уже через полчаса в него установят новенькую сим-карту. Но в какой-то момент он заметил, что всё пошло не так, как он загадывал. Телефон вдруг увидел ступеньки лестницы и перила, потом тротуар и деревья, а уже через несколько минут перед взором открылась парковка торгового центра.

— Она хочет купить мне новенький чехол, — разволновался телефон. — Как же приятно быть кому-то нужным. Утюг, должно быть, скучает без меня, но ничего не поделаешь, теперь у меня новая жизнь.

На входе в торговый зал телефон поприветствовал раздвижные двери, пожелал хорошего настроения кассе под номером три и сделал комплимент изящному банкомату. Но все они очень странно отреагировали на комплименты. Они просто молчали. В какой-то момент касса не выдержала и крикнула вслед телефону: — Прощай, бедняга!

«Чудные, — подумал телефон. — Должно быть, завидуют мне».

Когда наш герой посмотрел вперёд, он заметил, что приближается к зелёному контейнеру с надписью: «Электронные отходы». Продолговатая прорезь на передней панели контейнера была похожа на тёмную пасть чудовища. Он стоял прямо у входа в магазин бытовой электроники.

— Что происходит?! — встревожился телефон.

Но тревога оказалась ложной. Они проскочили мимо контейнера и попали в торговый зал магазина.

— Какая красота! — удивился телефон.

Новенькие холодильники стояли стройными рядами, а блестящие микроволновки притягивали внимание телефона обилием сенсорных кнопок.

«Как же всё изменилось за эти годы, — думал телефон, глядя на бытовую технику. — Да это же технологии с другой планеты».

Наконец, хозяйка взяла с полки фен и направилась на кассу. Оплатив товар, она вышла из магазина и внезапно остановилась возле зелёного контейнера для электронных отходов. Она медленно, почти нехотя, поднесла руку с телефоном к тёмной пасти чудовища.

— Прошу, не делай этого! – взмолился телефон. — Умоляю, не оставляй меня.

Но рука была непреклонна. На миг пальцы, обхватившие его корпус, сжались чуть крепче.

— Одумалась! — воскликнул телефон. — Я вернусь домой, и всё станет как прежде.

Но, увы, это мгновение оказалось лишь паузой. Пальцы разжались — и телефон полетел в тёмную пропасть.

— Ой! — воскликнул телефон, жёстко приземлившись на дно бака. — Как здесь темно и страшно.

— Все так говорят, — прозвучал монотонный голос в густой темноте.

— Кто здесь?

— Да, дружок, ты не один. Нас много. И все мы оказались в этом месте не по собственной воле. Это последнее в нашей жизни пристанище. Скоро мы попадём на фабрику по переработке электронных отходов, и нас превратят в сырьё.

— В сырьё? — голос телефона задрожал. — Но как же? Как же так?! Я служил ей верой и правдой. Я не подводил хозяйку, даже когда моя батарея была на исходе. Я держался из последних сил, чтобы она могла вызвать такси и уехать домой из ночного бара. Я терпел, когда она в порыве гнева швырялась мной в мужчин. Я любил и люблю её, несмотря на предательство.

— Увы, приятель, все мы здесь брошены близкими.

* * *

Это был обычный будний день. Из радиоприёмника звучала лёгкая музыка. Телефон лежал на столе в свете настольной лампы по соседству с такими же бедолагами. Рядом стояли контейнеры, доверху набитые платами и корпусами, а на стене над столешницей, на специальной металлической панели, висел инструмент.

«Кажется, моя песенка спета, — подумал телефон. — Меня уже не спасёт даже чудо».

Наконец, жилистая мужская рука с золотым кольцом на безымянном пальце ухватила бедолагу за корпус, и уже через секунду он оказался в центре стола на резиновом коврике.

Телефон увидел, как откуда-то сверху к нему приближается отвёртка. Через мгновение он почувствовал холод металла и боль. Быстрым движением рука начала выкручивать винт из корпуса нашего героя.

— Кажется, я умираю, — сказал телефон.

Выкрутив винт, рука принялась за второй, а потом и за третий. Она без устали вращала бездушную отвёртку, пока все винты не оказались на резиновом коврике рядом с телефоном.

— Люди, знайте! — на прощание воскликнул телефон. — Возможно, когда-нибудь вам станет известно, что у нас тоже есть душа. Что мы умеем любить и быть преданными хозяевам. Но боюсь, что это произойдёт нескоро и не со мной. Я ухожу в надежде, что мир всё-таки изменится. Прощайте! Я не держу на вас зла.

Электронная плата, в которой жила душа нашего героя, полетела в контейнер, глухо звякнув о другие, такие же. А рука потянулась к следующему телефону. На резиновый коврик лёг ещё один корпус, потёртый, с царапиной у дисплея. Ещё одна жизнь, обитающая в микросхемах.

А где-то там, в темноте выдвижного ящика, между гарантийным талоном на советский телевизор «Рубин» и техпаспортом давно усопшего пылесоса «Чайка», лежал старый утюг. Он искренне верил, что его приятель обрёл долгожданное счастье. И тихо надеялся, что когда-нибудь и о нём кто-нибудь вспомнит.

На пешеходном переходе Планкин нарвался на скрюченного старичка. Тот был одет не по погоде: светлый, почти белый костюм, тонкие перчатки и шляпа с широкими полями. Но страннее всего была его обувь — белые сланцы, из которых выглядывали мертвенно-бледные пальцы ног. Планкину на секунду показалось, что он почувствовал слабый, едва уловимый аромат озона, как после грозы.

Когда они поравнялись, старик остановился, с оценивающим любопытством посмотрел на нашего героя и сказал: — Да будет исполнено! Ступай с богом, сынок.

«Странный дедуля, – подумал Планкин, оказавшись уже на тротуаре. — Может, из психушки сбежал? Ладно, в жизни всякое бывает. Да и не моё это дело, честно говоря. Идёт себе человек, никому особо не мешает».

Пётр Петрович обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на уходящего незнакомца, но его уже не было. Он словно растворился в пространстве.

Недолго думая, Планкин продолжил путь домой. И в тот самый миг, когда Пётр вновь вспомнил о борще, мир оборвался, растворившись в немом белом свете.

* * *

Пётр Петрович пришёл в себя и почувствовал запах хлорки. Первое, что он увидел, была потолочная лампа. Она жужжала и моргала, раздражая отвыкшие от света глаза. Голова трещала от боли.

— Живой, голубчик! — раздался незнакомый голос. — Вы, Планкин, теперь легенда. Человек, который встал на пути метеорита и остался жив! Фантастика!

Над Планкиным нависло большое круглое лицо в очках. Пахнуло луком и табаком. Было хорошо видно морщинки на лбу. В этот самый момент Пётр Петрович плохо соображал, а в голове крутились лишь тревожные мысли. Наконец, он вспомнил борщ, трескучий ледок и старичка в шляпе с широкими полями.

— Это ж надо! – не умолкал возбуждённый доктор. — Вы только представьте, Планкин. Этот космический камень проделал путь в 50 миллионов километров, прошёл сквозь атмосферу Земли, а у вас всего-то лёгкое сотрясение. Да вы, голубчик, в рубашке родились.

– Какой к чёрту метеорит? — разлепив засохшие губы, прохрипел Пётр Петрович. – Какое сотрясение? Господи, да меня же на работе ждут!

Мужчина было привстал, но доктор уверенным движением руки вернул его в горизонтальное положение.

— Тише! Тише! Вам нельзя так волноваться. О работе на недельку-другую придётся забыть. Поправляйтесь, Пётр Петрович. Лечитесь! Вам теперь нужны силы как никогда.

Доктор убрал очки в нагрудный карман, поправил рядом стоящую капельницу и направился к выходу из палаты.

Уже через час вокруг кровати Планкина собрались журналисты. Наш герой жмурился от ярких вспышек фотоаппаратов и не мог понять, что же всё-таки происходит.

— Как вам удалось выжить после встречи с метеоритом? Вы теперь, должно быть, слышите сигналы из космоса! Как вы относитесь к проблеме вымирания богомолов?.. Вы женаты? — сыпались вопросы со всех сторон.

Планкин вёл себя скромно, отвечал неуверенно и говорил, что он вовсе не герой, а обычный технолог с троллейбусного завода.

* * *

Теперь репортёры навещали Планкина каждый божий день, и некогда скромный человек стал обретать силу и уверенность.

«А ведь хорошо быть известным, — думал Пётр Петрович, отвечая на очередной вопрос журналиста. — Разве на заводе меня так ценили и уважали?»

Будучи пациентом городской больницы, Планкин умудрился сняться в нескольких научных подкастах, прорекламировать продукцию какого-то обувного завода и поучаствовать в качестве гостя в телевизионном ток-шоу. Теперь его звали везде, а он не мог отказать, потому что был человеком неконфликтным.

Через несколько дней в больницу приехала супруга Планкина, Татьяна, и обосновалась там до самой его выписки.

Татьяна привезла домашний борщ в том самом пластиковом контейнере. Скромная и неразговорчивая Татьяна вдруг расцвела под вниманием журналистов.

— Да, мы всегда верили, что Петенька — человек уникальный, — говорила Татьяна корреспондентам.

Через некоторое время Планкин подписал жирный контракт с крупным рекламодателем и получил большой аванс. Теперь они с женой посещали столичные рестораны, покупали шмотки в элитных бутиках и пили просекко. Но вместе с тем праздная жизнь пугала нашего героя, и он, являясь от природы человеком скромным, часто тревожился.

* * *

«И всё же недостоин я всего этого богатства, — думал Планкин, лёжа в номере пятизвёздочного отеля, в обнимку с Татьяной. — Всё это как-то нечестно. Да и люди все вокруг пластиковые, фальшивые. Им нужен не я. Им нужна моя чудесная история...»

Внезапно он вспомнил, как Татьяна, тогда ещё просто Таня, жила в заводской общаге и мечтала о единственной вещи — своей комнате, не говоря уж о квартире. Вся Танина роскошь тогда умещалась в новом ситцевом платье.

«И как же там, родной завод? Конец месяца — должно быть, мужики зашиваются от работы. А я здесь, блин, лежу, ничего не делая. Несправедливо всё это, неправильно».

В какой-то момент Пётр Петрович покинул тёплое ложе и вышел на балкон отеля. Облокотившись на стальной бортик, он наблюдал, как внизу по ночному проспекту непрерывно текла река из машин. Они вырастали из темноты, проносились мимо и таяли в ночи на следующем перекрёстке. Это размеренное течение не прерывалось ни на секунду.

«Вот с технологией всё просто и понятно, — думал Планкин, глядя на разноцветные огни города. — Написал, отдал на производство и гуляй себе. Ну, а с этим-то что прикажете делать? Зачем мне все эти блогеры и подкасты? Я устал отвечать на глупые вопросы, устал улыбаться через не могу. Да и на что мне тратить эти деньжища? Детей у меня нет, а жильём, слава богу, обеспечен».

Планкин ещё долго думал о жизни, пока супруга тихонько сопела в уютном номере. В эту ночь он тревожился как никогда. Ближе к утру Планкин твёрдо решил для себя, что вернётся на родной троллейбусный завод и продолжит трудиться технологом. В какой-то момент ему так захотелось написать технологию окраски новых кузовных панелей, что даже свело скулы.

* * *

— Здравствуйте, Пётр Петрович, — сказал директор троллейбусного завода и пожал руку нашему герою. — Добро пожаловать, так сказать, к родным пенатам.

Директор встретил Планкина прямо на проходной и пригласил пройти в свой кабинет.

«Что всё это значит? — думал Планкин, разглядывая мясистый затылок руководителя, пока они шли в заводоуправление. — Лично встретил на проходной. Это на него не похоже».

Наконец, они вошли в роскошный кабинет, и директор распорядился, чтобы немедленно принесли чай с конфетами.

— А мы ведь, Пётр Петрович, табличку именную повесили при входе в кабинет технологов, — сказал директор и подвинул пёструю чашку поближе к Планкину. — Да вы пейте чаёк-то! Пейте! Конфетки мне из Турции привезли. Угощайтесь, дорогой вы мой коллега.

Планкин молча пил чай, озираясь по сторонам.

— И как же мы раньше не разглядели такого человека у себя под носом? — продолжал директор. — Ну, это моё упущение. Да, надо сказать, сплоховал.

Пётр Петрович не знал, как ему реагировать на эти дифирамбы, и поэтому просто молчал.

— Представляете, они ведь теперь каждый день берут у меня интервью! Но вы, Планкин, даже не переживайте. Я вас упомянул как умнейшего человека и опытного специалиста.

— А когда я смогу вернуться к работе? — наконец обратился Планкин к директору. — Должно быть, работы накопилось много за прошедший месяц? Заменить-то меня некому.

— Да что вы, Пётр Петрович! — засмеялся директор. — Ну, какая, к чёрту, работа? Вы теперь уважаемый человек, и мы будем рады всегда видеть вас на заводе в качестве нашего драгоценного гостя.

— Но ведь... — начал Планкин.

— Никаких «но ведь»! — перебил его директор. — Вы только представьте, что скажут лучшие люди города, когда узнают, что вы вновь пишете эти чёртовы бумажки.

— Пожалуй, мне пора, — с грустью в голосе сказал Планкин, поставил на стол пёструю чашку и направился к выходу. — Всего вам наилучшего.

— Мы всегда рады видеть вас, Пётр Петрович! — крикнул директор в спину, уходящему Планкину. — Ах, да! Жду вас в следующую пятницу на концерте в честь вашего героического поступка. Приходите обязательно.

Планкин замешкался в дверях на секунду-другую, махнул рукой и, наконец, вышел в просторный коридор.

«Они больше не видят во мне человека, — думал Планкин, шагая по коридору. — Всех интересует только этот чёртов метеорит и то, как я уцелел. Я не хочу больше так жить. Верните меня в прошлое, туда, где я обычный технолог».

Планкин вышел на крыльцо заводоуправления, вытащил из кармана дорогой смартфон, который намедни приобрёл с супругой в центральном универмаге, и бросил в заплёванную урну.

— Тьфу на тебя! — выругался Пётр Петрович. — Я больше не намерен этого терпеть.

* * *

Планкин приготовил кружку крепкого кофе и сел за свой старенький компьютер.

— Так, что нам тут могут предложить, — еле слышно бубнил себе под нос Пётр Петрович. — Нет, работа вахтой мне не подходит, а вот на ремонтный завод, пожалуй, можно попробовать.

Он листал сайт с вакансиями и записывал что-то в блокнот. Через мгновение Пётр почувствовал, как мягкие руки Татьяны легли на плечи, а её тёплое дыхание коснулось уха.

— Что ты делаешь, Петенька? — обратилась супруга. — Может, тебе принести бутерброд или котлетку?

— Нет, спасибо, я не голоден.

— А ты слышал, что в филармонии завтра пройдёт светская вечеринка. Я думаю, что нас там будут рады видеть.

— Прекрати, Татьяна! – вспыхнул Планкин. — Я больше ничего не хочу слышать об этих тусовках.

— Не смей так со мной разговаривать! — воскликнула Татьяна. – Меня всю жизнь учили, как экономить на крупах, а не как есть устриц и пить просекко! Я на прошлой вечеринке чуть не плакала от боязни, что возьму не тот бокал или скажу что-нибудь не то. Но я учусь, Планкин! Для тебя это слава, а для меня — навёрстывание. Навёрстывание всей той обычной, хорошей жизни, которой у нас никогда не было.

Пётр Петрович ничего не ответил. Он молча убрал блокнот в карман, выключил компьютер и ушёл в спальню. А Татьяна осталась стоять у стола. На мгновение ей стало стыдно — и за свои слова, и за свою обидную правду.

* * *

На следующее утро Планкин направился на ремонтный завод в надежде получить работу технолога. Но его худшие опасения оправдались. Руководство завода встретило Планкина с почестями, а работники заводоуправления выстроились в очередь, чтобы получить автограф. Сколько ни пытался Планкин убедить директора принять его на работу, у него ничего не получилось. Ему предложили выступить в актовом зале перед работниками ремонтного завода, а ещё пообещали разместить его фотографию в музее предприятия.

В этот день Планкин посетил пять заводов и одну электростанцию, но никто не осмелился принять Планкина на работу. Все лишь жали ему руку и хлопали по плечу.

* * *

Ночью Пётр Петрович проснулся от тихого звука. Жена сидела перед трюмо в шелковом халате и примеряла массивную золотую серьгу, купленную днём. В её руках был потрёпанный журнал из 90-х, который она много лет хранила на антресолях.

Она смотрела то на блестящую безделушку, то на пожелтевшую страницу журнала, и выражение её лица было не радостным, а сосредоточенно-серьёзным.

* * *

Небритый и лохматый, Планкин вышел из подъезда в одно из воскресений. Он решил прогуляться на местный рынок, чтобы прикупить селёдки.

Не раздумывая ни секунды, Пётр Петрович натянул капюшон, низко опустил голову и пустился быстрым шагом по тротуару.

— Человек-легенда! — где-то за спиной раздался детский голос.

Уже через минуту Планкина окружила ватага пацанов. Каждый тыкал в него смартфоном и громко кричал, в надежде получить совместное селфи.

— Пошли вон! — от бессилия рявкнул Планкин и рванул куда глаза глядят.

Он бежал, и ему не хотелось останавливаться, хотелось просто бежать и не думать ни о чём. Слёзы текли по небритым щекам.

— Будь проклят тот день, когда я стал знаменитым! — кричал Планкин. — Я хочу быть прежним! Я жить хочу как все.

Внезапно Пётр Петрович увидел старичка в шляпе с широкими полями. Старик сидел за столиком уличного кафе и пил кофе из картонного стаканчика.

«Кажется, я знаю этого человека, — подумал Планкин. — Точно знаю! Это он встретился мне на пешеходном переходе в тот роковой день. Он ведь тогда что-то сказал. Вот только что? Ни черта не помню. Память совсем стала ни к чёрту после контакта с метеоритом».

Планкин, не теряя ни секунды, рванул в сторону кафе и уже через мгновение оказался рядом со столиком.

— Я понятия не имею, как тебя зовут, но, умоляю, верни меня обратно, — начал было Пётр Петрович.

— Хе-хе! — усмехнулся старик, отхлебнув кофе из картонного стаканчика. — Не по силам тебе роскошная жизнь, Планкин. Слабоват оказался, да и, надо сказать, скромноват.

— Я хочу быть обычным человеком. Хочу носить в пакете контейнер с перекусом. Хочу писать свои бумажки в тесном кабинете. Я только сейчас понял, каким был счастливым.

— То-то и оно, — ухмыльнулся старик. — Ты, Пётр Петрович, умный человек, коли понял суть счастья. А ведь не все понимают. Ой, не все! Вот, например, был у меня один продавец с рынка. Упрямый мужик, жадный. Представляешь, как стал знаменитым, так и не смог с собой совладать. В ресторане сожрал три литра чёрной икры и помер. А вот ещё случай был в прошлом году...

— Всё, хватит! — вспыхнул Планкин и ударил кулаком по столу так, что пустой стаканчик из-под кофе завалился на бок. — Не хочу слушать все эти ваши истории. Верни меня обратно — и точка!

— Ну, обратно, так обратно, — захихикал старичок. — Главное, потом об этом не пожалеть.

Наконец, старик встал из-за стола и внезапно сдул с ладони какой-то белый порошок прямо в лицо Планкину. Яркая вспышка света ослепила героя.

* * *

Планкин вновь возвращался домой. Под ногами трещал ледок, а в голове крутилась мысль о говяжьих котлетках, которые намедни приготовила любимая жена.

«А ведь замечательно сегодня на улице, — думал Планкин, — морозно... Будет здорово, если на заводе к Новому году премию дадут. Ух, и заживём мы тогда с Татьяной».

Планкин шагал по тротуару, размахивая пакетом. Мороз щипал щёки, а в лицо дул колкий ветер. Пётр прикрывал раскрасневшееся лицо уголком своего старого пальто. Было уютно. Было хорошо.

* * *

Татьяна больше не говорила о светских приёмах и тусовках. Она вернулась к борщам и котлетам, но делала это теперь с равнодушным лицом.

Иногда, наводя порядок в старенькой «хрущёвке», она находила смятую визитку какого-нибудь блогера или телевизионщика и долго смотрела на неё, прежде чем выбросить.

А однажды Планкин застал её за странным занятием: она сидела в спальне перед трюмо и аккуратно вклеивала вырезанную из газеты фотографию мужа с метеоритом в их старый альбом.

— Зачем? — спросил Пётр.

— Чтобы не забывать, — не глядя на него, ответила Татьяна. — Что и такое бывает.

И в её голосе не было ни радости, ни сожаления. Была лишь свинцовая, окончательная ясность.

Она закрыла альбом и пошла накрывать на стол. Уже через минуту Пётр Петрович ел наваристый борщ и думал, что жизнь прекрасна и удивительна.

В один из тёплых майских дней она увидела парня с наплечной сумкой. Парень торопился и очень быстро шагал. Его чёрные кудри подпрыгивали на ходу, а лицо сияло молодостью и беспечностью.

«Какой же ты красивый», — подумала наша безымянная героиня.

Теперь она видела его каждый день. Смотрела и мечтала дотронуться до него хотя бы разок. Девушка чувствовала в груди неведомое ранее тепло. Но она понимала, что парень никогда не услышит её голос, как бы она ни старалась.

«За что мне эти страдания? — плакала она по ночам. — Кто я? Кто запер меня в этом месте?»

Прошло несколько месяцев, и парень исчез. Он перестал ходить мимо старого автосервиса. Возможно, сменил работу, а может быть, вообще переехал в другой город. Девушка с баннера потеряла всякий смысл жить дальше, ведь единственный человек, который давал ей этот смысл, попросту пропал. Теперь она была обречена на страдания в полном одиночестве до конца своих дней.

Когда первая снежинка коснулась холодного асфальта, на противоположной стороне дороги остановился грузовичок с потрёпанным тентом. Двое мужчин в красной униформе вытащили из кузова полотнище, свёрнутое в рулон, стремянки и инструмент. Зажужжала дрель. Застучали молотки. И уже через полчаса на стене цеха, напротив, появился новенький рекламный баннер. На нём был изображён рыжий парнишка в красной куртке, с рюкзаком за спиной. Он стоял в лёгком развороте, а его конопатое лицо сияло улыбкой.

— Здравствуй, девушка в наушниках, — поприветствовал парень с новенького баннера нашу одинокую героиню. — Ты очень красивая.

— Боже! — воскликнула девушка. — Ты меня видишь? Ты можешь говорить со мной?

— Ну конечно, могу, — усмехнулся молодой человек. — Я ведь, как и ты, заперт в этом неподвижном изображении.

— Это так грустно... А как же тебя зовут, незнакомец?

— Не знаю... — после недолгой паузы ответил молодой человек. — Ты можешь придумать имя сама. А впрочем, называй меня Рыжий.

— Хорошо, Рыжий, — девушка в наушниках залилась смехом словно колокольчик — Теперь мне не страшно. Теперь у меня есть поблизости родная душа.

Ну а дальше как в сказке: жили они долго и счастливо. Днями напролёт обсуждали прохожих и просто радовались тому, что нашли друг друга.

Возможно, и в вашем парке, что у дома висит такой рекламный баннер. И в следующий раз, когда увидите его, знайте, что это не просто картинка, а живая душа, которая наверняка ищет свою вторую половину.

— Конечно! — воскликнул мальчик, и его лицо вспыхнуло улыбкой.

Женщина убрала кошелёк и фигурку в сумочку и направилась в сторону дороги.

Через полчаса мальчик пересчитал деньги, убрал оставшиеся фигурки в ведро и зашёл в магазин. Васька долго стоял у прилавка сельпо и рассматривал красивые женские сапоги, который стояли на стеллажной полке.

— Чего тебе, Васька? — наконец обратилась к нему пышногрудая продавщица Марья Петровна.

— Ничего, — ответил Васька и потупил взгляд.

— Коли ничего — марш на улицу! Тут тебе не музей. Понял?

Васька шмыгнул сопливым носом и направился к выходу.

— И передай своей мамаше, — сказала вслед Марья Петровна, — чтобы долг за июнь закрыла. У нас тут не благотворительный фонд.

Угрюмый и усталый Васька направился к своему дому, который стоял на конце деревни. С моря тянуло прохладой, а живот то и дело урчал от голода. Он шёл по дороге и смотрел на старый маяк.

«Но этого не хватит даже на подошву, — думал мальчишка, размахивая ведром. — Я просто обязан успеть ко дню рождения мамы. Ох, как же она обрадуется. А может, украсть? Нет, это не выход. Папа бы такое точно не одобрил».

* * *

Пройдя метров сто по дороге, мальчик увидел толпу пацанов. Они двигались прямо на него.

– Только этого мне не хватало, – прошептал мальчишка и сжал в руке свёрнутые в трубочку купюры. — Не отдам. Это моё. Это для мамы.

— Эй, Васька-бичара! — кто-то выкрикнул из толпы.

— Лови его, пацаны! — раздался возглас, и толпа бросилась прямо на Ваську.

Мальчик заметался, словно загнанный зверёк. Чья-то нога выбила из руки ведро, а следом прилетел кулак прямо в глаз.

— Не отдам! — взмолился мальчишка. — Это для мамки.

— А ну, дай сюда! — рыжий пацан лет тринадцати вырвал из Васькиной руки деньги.

— Я вас прошу, верните, — разрыдался мальчик. — Это для мамки.

— Свободен, — усмехнувшись, сказал рыжий и толкнул Ваську в грудь.

Мальчик потерял равновесие, замахал руками. И тут же шлёпнулся в придорожную канаву.

— Ух, шпана! — внезапно прозвучал хриплый мужской голос.

Из дома напротив выскочил пожилой мужчина в тельняшке. В руках он сжимал черенок от лопаты.

— Отошли от мальчишки! — выругался он. — Я вам сейчас все рога поотшибаю.

Мужчина занёс над головой черенок и бросился на пацанов.

— Валим отсюда! — закричал рыжий. — Это Петрович. Он с кукухой не дружит. Мозги давно всё пропил.

Когда толпа занырнула в ближайший переулок, Петрович успокоился и подошёл к Ваське: — Ну ты как, цел?

Васька сидел на траве, обхватив коленки руками.

— Деньги забрали, гады... — хныкал мальчишка, и его плечи вздрагивали. — Я ведь копил... Для мамки... Я же обещал...

Мальчик не сдержался, упал лицом в траву и заревел.

— Это они могут, паразиты такие.

Петрович некоторое время стоял и смотрел, как Васька заливается слезами.

— Ладно, давай прекращай эти сопли, — сказал Петрович и протянул руку мальчонке. — Ты ведь мужик, а мужики не плачут.

Мальчик встал, шмыгнул носом и смахнул слёзы рукавом рубахи.

– Ну а деньги-то тебе зачем?

— Этого я не могу сказать. Папке слово дал. Иначе не получится ничего.

— Папке? — задумался Петрович и почесал густую щетину. — Да, хороший мужик был твой папка. Справедливый. Мы с ним вместе на одном корабле ходили.

— Андрей Петрович, а правда, что маяк наш когда-то работал?

— Ещё как работал. Много кораблей спас этот великан.

— А ты что задумал, Васька? — Петрович с прищуром посмотрел на мальчишку.

— Ничего, — ответил мальчик. — Так, просто спрашиваю.

— На маяк не суйся. Пропадёшь.

«Мне бы только фонарик раздобыть и лодку, – думал Васька, глядя Петровичу в глаза. — С папкой я бы горы свернул».

Петрович достал из нагрудного кармана рубахи пачку «Беломора» и закурил. Он молча выпускал дым и смотрел на мальчика.

— Кажется, я знаю, как тебе помочь, Васька, — наконец сказал Петрович. — Есть у меня один дружок. Когда-то вместе работали. Мужик нормальный, но жадный немного.

Мальчик уже окончательно успокоился и внимательно слушал, что говорит ему Петрович.

— Ты сети чистить умеешь?

— Не знаю, — пожал плечами Васька.

— Ничего, научишься. Когда-то я тоже ни черта не умел.

— Мне папка всегда говорил, что я сильный.

— Слушай внимательно: на Причальной улице стоит дом с синими наличниками. Завтра после школы туда подойдёшь. Скажешь, что от Петровича.

— Ага, понял.

— Но учти, работа тяжёлая. Да и денег ты много не заработаешь.

— Я не подведу. Спасибо Вам, дядя Андрей.

* * *

Васька сдержал своё слово и на следующий же день после уроков побежал на улицу Причальную искать дом с синими наличниками. Мальчик сразу же получил работу. Нужно было чистить и ремонтировать старые рыболовные сети.

Теперь каждый день после школы мальчик бежал на Причальную. Голодный. Усталый. Он часами напролёт вручную распутывал старые, просмолённые сети, вычищал из них гниющие остатки водорослей и дохлой рыбы. Тем временем его одноклассники играли в футбол или просто гуляли по берегу, наслаждаясь солнцем.

Руки мальчишки покрывались липкой, вонючей смолой и кровью от порезов леской. Пахло стоялой водой и разложением.

За этот адский труд мальчик получал копейки, но он не отчаивался и каждый божий день исправно приходил к дому с синими наличниками.

Когда появлялась свободная минутка, он смотрел на заброшенный маяк и мечтал. Дом находился на возвышенности, и маяк был хорошо виден.

* * *

В одно воскресное утро Васька проснулся раньше обычного. Мать была на смене на рыбоперерабатывающем заводе, поэтому он сам приготовил себе яичницу и помыл посуду.

Позавтракав, он пересчитал деньги, сидя на кровати, и тут же спрятал их в тайник.

«Через неделю я соберу нужную сумму, — думал Васька, лёжа на панцирной кровати. — Мама обрадуется и будет много улыбаться. Ну а чего она в жизни-то видела? Вот, именно – ничего. Рыбьи кости да кишки. А я всё смогу, я сильный. Если бы отец был рядом, то он бы гордился мной. А ведь он не умер. Всё они врут. Я точно знаю, что он вернётся из рейса домой. Просто ему нужно помочь».

* * *

Васька всю неделю чистил и ремонтировал рыболовные сети после уроков. Старый знакомый Петровича оказался человеком порядочным. И несмотря на свою жадность, заплатил мальчишке больше, чем обещал. В пятницу вечером Васька достал деньги из тайника и пересчитал.

— Всё сходится, — обрадовался мальчишка. — Завтра же пойду в сельпо!

На следующий день он помыл посуду, забрал деньги из тайника и отправился в небольшое путешествие.

«Лишь бы на этих чертей не нарваться, — думал Васька, спешно шагая по дороге. — Ох, как же мамка обрадуется».

Он нырнул в переулок, чтобы срезать путь, и уже через десять минут оказался у входа в сельпо. Не раздумывая ни секунды, Васька распахнул дверь в торговый зал магазина и шагнул в царство изобилия. В магазине было прохладно. Холодильники монотонно урчали. Марья Петровна, склонившись над прилавком, что-то записывала в тетрадь.

«Какая красота», — думал Васька, разглядывая стеллажи с товаром.

Внезапно он увидел трюковый самокат и замер. Мальчик долго не мог сдвинуться с места, а лишь шмыгал сопливым носом и тёр ладошками щёки. Наконец, Васька вспомнил, для чего он пришёл в магазин и неуверенно подошёл к кассе.

— Тётя Маша, мне, пожалуйста, женские сапоги, размер тридцать семь, — сказал мальчик и указал на них пальцем.

— Васька, зачем они тебе? – удивилась продавец.

— Это подарок, — ответил Васька. — Вы только маме не рассказывайте. Иначе сюрприз не получится.

— Ладно, — ответила Марья Петровна, и её лицо засветилось улыбкой. — У тебя хоть деньги-то есть, мужичок?

— Обижаете, тётя Маша, — сказал Васька и достал из кармана свёрток примятых купюр. — Вы ещё долг наш закройте. Тут много.

— Ну, хорошо, давай свои денежки. Я сейчас коробку в цветную бумагу заверну. Чтобы красивше было.

Васька шёл по деревне, гордо подняв подбородок и сжимая в руках коробку с новенькими сапогами. Он представлял, что папа всё видит и улыбается. Ему казалось, что даже бабульки на лавочке знают и одобряют его поступок.

* * *

Васька беззвучно открыл калитку, проскочил двор и оказался на солнечной веранде. Ему даже пришлось пригнуться, чтобы мама не заметила его из окна. Он сбросил потрёпанные кроссовки, поправил причёску и вошёл в дом.

— Мамочка! — воскликнул мальчик. — Я хочу... Я давно хотел... Тьфу ты! В общем, это тебе, мама. С днём рождения!

Он поставил коробку на стол и сделал шаг назад.

Мама на мгновение онемела. — Что это? — наконец выдохнула она, побледнев от неожиданности.

— Ну же, открывай скорее.

Васька замер. Дыхание почти остановилось. Ему хотелось, чтобы мама поскорее открыла коробку. Она спешно разорвала упаковочную бумагу, и на свет появилась роскошная пара кожаных сапог.

— Ты украл деньги? — спросила мама и осуждающе посмотрела на сына.

— Я заработал, мам! — воскликнул Васька. — Ты ведь хотела такие.

Женщина прикрыла лицо руками и выбежала на веранду. Сквозь тонкую дверь было слышно, как она плачет. Недолго думая, мальчик вышел за ней.

— Что с тобой, мам?

— Отец бы гордился тобой, сынок, — сквозь слёзы сказала мама.

— Я скучаю по папе. Надеюсь, он слышит меня.

Наконец, мама расцеловала Ваську и усадила за стол есть гречневую кашу. Васька ел гречку и шмыгал носом, а мама наблюдала за ним, подперев рукой подбородок.

* * *

Завернувшись в старое, пропахшее морским ветром одеяло, Васька закрыл глаза и попытался уснуть.

Сон накатил на него, как тёплая волна. И вот он уже был не в своей холодной комнатёнке, а на берегу моря. А рядом с ним, крепко взяв его за руку, стоял папа.

— Папка, — прошептал мальчик.

— Ну, здравствуй, мужчина, — сказал отец и потрепал Ваську по голове.

— Я знал, что вновь увижу тебя, папа. Знал!

— Понимаешь, сынок, я просто не мог тебя не навестить.

С моря дул юго-западный ветер. Он вздымал волосы и мягко гладил щёки.

— Я скучаю, папа... Очень скучаю...

Отец приобнял Ваську и крепко прижал к себе. Какое-то время они молча смотрели на старый маяк.

— Ты обещал научить меня вязать морские узлы, — наконец сказал мальчик. — А ещё говорил, что мы самая счастливая семья.

— Конечно, сынок. Мы действительно самая счастливая семья. И знай, что я всегда буду рядом.

— Мама часто плачет и говорит, что ты погиб. Но я-то знаю, что это не так. Просто твой корабль сбился с курса и не может найти путь домой. Я помогу, пап. Обязательно помогу.

— Береги маму, сынок. Она хрупкая и слабая.

Внезапно небо почернело, поднялся шторм. Словно стена, огромная волна обрушилась на берег, безжалостно поглотив мальчика и его отца.

* * *

Когда солнечный свет расползся по деревянным половицам, Васька открыл глаза. Он долго смотрел, как на ветру шевелится пёстрая занавеска.

— Кажется, я знаю, как тебе помочь, папа, — шёпотом сказал мальчишка.

Недолго думая, он вскочил с кровати, надел штаны и футболку, и уже через минуту оказался на дороге.

— Я должен найти Петровича. Уж он-то знает, как туда попасть.

Мальчик рванул вперёд, не жалея сил. Пёстрые фасады домишек мелькали перед глазами. Сердце стучало в груди, словно молот по наковальне. Он видел старый маяк и думал о том, что сказал отец.

— Стой! — откуда-то из переулка донёсся голос.

«Только этого мне сейчас не хватало», — подумал мальчик.

Из переулка выскочил тот самый рыжий, который в прошлый раз столкнул Ваську в канаву. Мальчик почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а ладони вмиг стали влажными.

— Деньги давай, бичара! — выкрикнул рыжий и показал Ваське грязный кулак. — Щас как вмажу!

— У меня нет денег, — выдавил Васька, отступая на шаг и чувствуя, как дрожат его колени.

Рыжий схватил его за ворот футболки. Ткань больно впилась в шею. Мальчик уловил запах дешёвого табака от его одежды.

— Ты, видимо, плохо меня понял? — он притянул Ваську к себе. — Придётся объяснять доходчиво.

В глазах потемнело. Васька инстинктивно посмотрел на старый маяк, вспомнил ночной разговор с отцом. И тогда он рванулся с места, изо всех сил толкнув рыжего в грудь. Тот, не ожидая такого, ахнул, отлетел и шлёпнулся в грязь.

— Я тебя найду, урод! — заорал он вслед, захлёбываясь от злости.

Но Васька уже не слышал. Он бежал с тупым стуком в висках. Желание поскорее рассказать Петровичу о своём плане гнало его вперёд.

Наконец, мальчик толкнул облезлую калитку и вошёл в крохотный дворик, заросший травою. Петрович сидел в небольшой беседке, окутанной виноградной лозой, и курил «Беломор».

— Дядя Андрей! — воскликнул Васька, едва отдышавшись. — Кажется, я знаю, как спасти папу.

— И как же это сделать? — удивился Андрей Петрович. — Ты ведь отлично знаешь, что твой отец погиб.

— Он не погиб! — вспыхнул мальчишка. — Его корабль сбился с курса. И он просто не может найти дорогу домой.

Петрович затушил папиросу и почесал седую щетину.

— Чудной ты, Васька, — улыбнулся мужчина. — Ох и чудной.

— Ну тогда я один пойду на маяк. И ваша помощь мне вовсе не нужна.

— На маяк ни ногой! — рявкнул Петрович и стукнул кулаком по деревянному столу так, что в пепельнице подпрыгнул окурок. — Только попробуй туда сунуться.

— А вот и попробую, — сказал Васька и направился к калитке.

— Ох и упрямый ты пацан, — сказал Петрович и покачал головой. — Дать бы тебе ремня.

Когда Васька уже было собрался закрыть за собой калитку, Петрович окликнул его: — Ладно, твоя взяла!

Мальчик вернулся, и они обсудили план действий. Было решено выдвигаться вечером, когда деревня уснёт. Петрович ещё раз попытался отговорить мальчишку от этой дурной затеи, но Васька был непреклонен.

* * *

Наконец, они вышли на берег и увидели маяк — раненый великан, застывший в вечном ожидании.

— Как же красиво... — прошептал Васька.

Мальчик не раз видел этот маяк, но сегодня он показался ему особенно дивным.

— Когда-то его свет служил ориентиром многим кораблям, — сказал Петрович.

На мгновение мальчик остановился и некоторое время просто смотрел на величественное сооружение.

— Ну что встал, — рявкнул Петрович и толкнул мальчишку в спину. — Нужно торопиться, пока не поднялась волна.

Они отвязали старую деревянную лодку и подтащили её к берегу. Когда спустили на воду, то сразу же обнаружили течь в месте крепления киля.

— Хулиган ты, Васька, — причитал Петрович, налегая на вёсла. — А я дурак старый, что согласился на эту авантюру.

Заброшенный маяк находился в ста метрах от берега, а морская вода постепенно заполняла лодку. Нужно было торопиться.

— Да я и сам смогу! — вспыхнул мальчишка. — Вы мне только лодку оставьте и ждите на берегу.

— Ишь ты какой! Чтобы потом твоя мамка меня до конца жизни проклинала? Волна накатит и найдут тебя, дурачка, через месяц.

— Я с любой волной справлюсь. Мне папка всегда говорил, что я сильный.

— Сильный, сильный... но сейчас я тебя одного не отпущу. Я хоть и пьяница, но ум имею ясный.

Когда они причалили к маяку, море начало волноваться. Петрович привязал лодку, и они вошли внутрь. Чугунная винтовая лестница вздымалась в густую темноту. В воздухе витал запах влажного камня и гниющих водорослей. Слышался плеск волн.

— Смелее, — сказал Петрович. — Небось испугался?

Подойдя к первой ступеньке, мальчик застыл в нерешительности.

– Ничего я не боюсь, — сказал Васька и рванул вверх по лестнице.

Грохот стали эхом отражался от каменных стен. Уже через несколько минут они оказались в маячной комнате. Ну а дальше по вертикальному трапу, прикреплённому к стене, проникли в фонарную. Стеклянный купол фонарной комнаты был ослеплён слоями пыли и птичьего помёта.

— Ничего не получится, — опустив глаза, сказал Васька. — Слишком грязное стекло.

— Давай вниз, — скомандовал Петрович.

Они вернулись в маячную и через небольшую дверь вышли на узкую смотровую галерею, опоясывающую шпиль маяка, и их тут же охватил порывистый морской ветер. Он вздымал волосы, яростно трепал одежду и обжигал щёки. Ржавое ограждение скрипело.

— Я уже здесь, папа... — прошептал мальчишка. — Я помогу тебе найти дорогу домой.

— Ну что, стоишь как истукан! — рявкнул Петрович. — Давай, действуй!

Мальчик вытащил из внутреннего кармана небольшой фонарь и, прикрывая ладонью, подал в сторону ночного моря три коротких вспышки.

— Ну же, папа. Дай знать, что видишь меня.

Петрович достал из кармана «Беломор», и в воздухе запахло табачным дымом. Через несколько секунд мальчик повторил три коротких вспышки и принялся ждать, нервно всматриваясь в темноту.

— Ну как же так?! — сказал дрожащим голосом мальчишка, и его глаза наполнились блеском. — Я ведь думал, что помогу тебе, папа.

В припадке бессильного гнева Васька, размахнувшись, швырнул фонарик прочь от себя и заплакал. Петрович затушил папиросу о кирпичную стену маяка, подошёл поближе к мальчишке и похлопал его по плечу: — Не расстраивайся, Васька. В жизни так бывает. Ты поверь мне, я знаю, о чём говорю.

Как только Петрович произнёс последнее слово — на горизонте появился огонёк. Неясный. Мигающий.

— Это он? — дрожащим голосом спросил Васька. — Это папа?

Мужчина помолчал секунду-другую, глядя то на огонёк, то на лицо мальчика.

— Может, и он... — наконец, хрипло произнёс Петрович. — Кто его знает... Море большое. Всякое бывает.

Они ещё долго смотрели на исчезающую точку на горизонте, пока море неустанно шумело, и каждый из них думал о своём.

Но девочка словно не слышала крик мужчины: она продолжала подбрасывать мяч. Михаил рванул к калитке, но было уже поздно. Машина приблизилась к девочке, и до удара оставалось каких-то несколько секунд.

Раздался щелчок. Кусок доски с ржавой проушиной вылетел из фасада. Гремя цепью, Алый перелетел через забор и рванул на асфальт.

Он сшиб Соню лапами, и девчушка укатилась в придорожную лебеду. Раздался шлепок. Собака взвизгнула. Бездыханное тело пса отбросило от стального капота и ударило о бетонную ногу ЛЭП.

Через несколько секунд Михаил оказался на дороге. Бешеный «Жигуль» исчез, свернув в переулок. Перед взором мужчины открылась жуткая картина: Соня молча сидела в траве, обхватив коленки руками, а неподалёку лежало обмякшее тело овчарки. Лицо девочки было бледное, а поджатые губы отдавали синевой.

Через мгновение раздался вопль, и девочка упала лицом в траву. Судорожные вздохи разрывали тишину, а тонкие плечи содрогались в такт беззвучным рыданиям. Потом, собрав всю свою волю, она медленно приподнялась. Тяжёлые, будто налитые свинцом, колени поволокли её к телу овчарки.

Она подползла и стала гладить его густую шерсть. Сквозь сдавленное горло прорвался шёпот: — Бедная ты моя собачка...

Через минуту на улицу выбежали родители Сони. Мама кричала и металась из стороны в сторону, а беспокойный отец пытался оттащить девочку от мёртвой собаки. Соня сопротивлялась и обнимала переломанное тело Алого.

— Урод! — выругался Михаил, наблюдая за тем, как девчушка оплакивает пса. — Попадёшься мне, я тебе всю морду разобью!

Когда родители всё же смогли оттащить напуганного ребёнка, Михаил подошёл к мёртвому другу, встал на колени и некоторое время просто молчал.

Уже через несколько минут он тащил его домой на руках, а безжизненная голова пса свисала, наводя ужас на супругу Таню, которая наблюдала за происходящим из окна.

* * *

Михаил лежал на диване и молча смотрел в потолок.

— Миш, может, чаю? — прозвучал приглушённый голос за дверью. — Я знаю, что тебе тяжело.

Он не хотел отвечать и не хотел, чтобы Таня видела его слёзы. Всё же через несколько часов он нашёл в себе силы покинуть комнату. Михаил вышел во двор и долго перебирал доски, которые хранились в штабеле. Ему хотелось отобрать лучшие доски: ровные, без сучков.

Несколько часов подряд он пилил и строгал, а потом из дома принёс кусок байкового одеяла и обил стенки гробика. В завершение положил подушку в изголовье. Михаил похоронил Алого во дворе, под черёмухой. Поставил табличку с надписью и ещё долго сидел у могилки.

Вечером Михаил, по старой привычке, налил борщ в тарелку, взял говяжью кость и вышел на улицу. Он аккуратно положил кость в пустую миску Алого, а сам устроился рядом на чурбаке. Михаил ел борщ, изредка обращаясь к невидимому собеседнику.

— Я знаю: ты ни секунды не сомневался, когда увидел, что девочка в беде.

Он смахнул слезу рукавом и продолжил.

— Ты подарил ей свою собачью жизнь, Алюся. Я бы, наверное, не смог, а ты это сделал. Ты герой, дружище.

На следующий день Михаил запил. Он пил несколько недель подряд и почти не общался с Татьяной. Дни слились в тягучий серый туман. Он почти не спал, а если и спал, то в его снах снова и снова раздавался пронзительный визг тормозов и перед глазами мелькал отблеск стального капота. Двор, где он похоронил друга, стал казаться чужим. Михаил избегал его, проводя время в душной комнате, и только густой запах вчерашнего перегара свидетельствовал о существовании Михаила.

* * *

В одно воскресное утро Михаил решил подремонтировать теплицу. Он возился с дверью, как вдруг за спиной прозвучал голос Сони: — Дядя Миша... а я не одна.

— Угу, — буркнул Михаил и даже не подал виду, что ему интересно.

— Ну, дядя Миша! — уже более настойчиво сказала Соня. — Посмотри, что у меня тут.

Он всё же решил откликнуться на призывы Сони и повернулся в её сторону. Она держала большую картонную коробку и улыбалась. Михаил бросил шуруповёрт под помидорный куст и подошёл к Соне.

— Ну? — сказал он и вопросительно посмотрел на сельскую принцессу с огромной коробкой в руках. — Давай показывай, что ты мне принесла.

Девочка заметалась в нерешительности, сжимая в руках коробку.

— Сонька, а ведь коробка-то больше тебя. Да ещё и наверняка тяжёлая. Ёжик там, что ли?

— Сейчас-сейчас, дядя Миша! — суетилась Соня. — Сейчас покажу. Ты только не уходи никуда. Хорошо? Договорились?

Наконец, она поставила коробку на тропинку и открыла крышку.

— Ну как тебе, дядя Миша? — у Сони перехватило дыхание на последнем слоге.

Мужчина молча смотрел на постояльца коробки и сразу же заметил, что девочка побледнела. Наконец, Михаил склонился, протянул руку и взял щенка за загривок. Тот тут же закряхтел

— Ну и морда, — хрипло усмехнулся мужчина. — Совсем маленький.

— Это тебе, дядя Миша. Папа сегодня привёз из города и велел принести его сюда.

— Нет, — сказал Михаил и положил щенка в коробку.

Девочка от неожиданности застыла и не могла больше сказать ни слова. Уже через секунду зажужжал шуруповёрт, и Михаил продолжил чинить.

Соня схватила коробку, поджала губы и рванула к теплице. Лицо её выражало решительность.

— Я сказал, нет, — прохрипел дядя Миша. — Уходи.

— Слабак ты, дядя Миша! — воскликнула девчушка. — Испугался щенка.

Мужчина на мгновение потерял дар речи и выронил шуруповёрт. Он никак не ожидал услышать от маленькой хрупкой девчушки такие обидные слова.

— Да я тебе знаешь, что... — было начал дядя Миша.

Он не успел договорить, как вдруг Соня закричала: — Я не уйду отсюда, пока ты, дядя Миша, не примешь щеночка!

— Далеко пойдёшь, — хрипло усмехнулся мужчина.

Он сел на берёзовый чурбак и закурил.

— Ладно, твоя взяла. Оставляй своего медвежонка.

— Правда?! — взвизгнула девочка, и её лицо вспыхнуло улыбкой.

— Да правда, правда, — ответил дядя Миша. — И как же мы его назовём?

— Это же Алый! Разве не видно?

— Алый... — загрустил было мужчина. — Нет, это не Алый. Алый — герой, а это непонятно кто.

— Но ведь он обязательно станет героем, когда подрастёт. Я в этом уверена.

Щенок кряхтел, скулил и всем своим видом показывал недовольство.

— Ладно, дадим ему шанс. Надеюсь, что он не опозорит имя героя.

— Ура! — воскликнула Соня.

— Ты мне поможешь? — дядя Миша наклонился к девочке и строго посмотрел на неё исподлобья. — Одному с этим медведем мне не справиться.

— Конечно! — девочка твёрдо упёрла руки в боки и выпрямилась во весь свой маленький рост. — Ещё как помогу!

— На цепь его сажать рановато. Пожалуй, пока поживёт в доме.

Теперь Соня каждый вечер приходила к Алому в гости и приносила вкусняшку. Пёс быстро окреп и со временем переехал на улицу.

И вот Михаил снова сидел на берёзовом чурбаке, но уже не в одиночестве. Рядом на подстилке из сена лежал Алый. Второй. Новый. Но уже такой же родной.

* * *

Прошли годы, девочка выросла, окончила школу и уехала в город, чтобы учиться дальше. Но когда Соня возвращалась в родную деревню, она всегда находила время, чтобы проведать пса. Алый сбивал её с ног огромными лапами, а она хохотала и называла его лохматым дураком. Обычно Соня привозила из города гостинцы для своего друга. Пёс веселился и скакал вокруг неё как заведённый. Михаил никогда не мешал их общению, а просто наблюдал и радовался, что у Алого есть ещё одна родная душа.

Она стояла у плиты с полотенцем на плече, а в красной кастрюле бурлил борщ. Аромат овощной поджарки витал в воздухе.

— У меня, знаешь ли, и документ официальный имеется.

Из кармана брюк Кабачков вынул небрежно сложенный в несколько раз лист. Петрович развернул его, задумчиво пробежал глазами и лишь затем показал жене.

— На вот, смотри! Тут же чёрным по белому написано: Леонид Петрович Кабачков — последний пьющий человек на планете Земля. И печать целого института стоит. Вот!

— В том-то всё и дело, что последний, — Люда устало вытерла руки полотенцем. — У других вон мужья... ну, просто мужья. Трезвые. Работящие. Хоть бы раз ты что-то в дом принёс, а не из дома...

Она посмотрела на него с обидой.

— Ты мне «Айфон» когда обещал? А путёвку в Анапу? Хоть разочек бы почувствовать себя как все.

— Дура! Да меня беречь нужно. Я ж единственный экземпляр. Сейчас вся мировая наука заинтересована, чтобы я, так сказать, пил.

— Ты лучше бы на завод возвращался. Там поди станок твой токарный уже на запчасти растащили. А ты тут сидишь, спаситель хренов.

Леонид Петрович молча наполнил цветастую пиалу водкой, запрокинул голову и выпил содержимое до дна. Морщинистое лицо на мгновение скукожилось, а в глазах появился блеск.

— Так я же для науки стараюсь, Люда. Возможно, меня к награде представят ещё при жизни.

— Да ну тебя к чёрту, вместе с наукой, — воскликнула супруга Кабачкова, кинула в мужа полотенце и тут же выбежала из кухни.

— Они говорят, что из моей крови им какой-то там белок нужно получить! — крикнул вслед убегающей жене Петрович. — А для этого я должен бухать как кочегар. Наука ведь дело тонкое.

«Может, она меня не любит? — подумал Петрович и ещё немного плеснул в пиалу прозрачной жидкости. — Одни «Айфоны» на уме, да путёвки эти. Нет, любит. Она у меня хорошая. Не всякая баба выдержит такого, как я. Точно любит».

Когда Люда вернулась на кухню, Петрович уже спал в стареньком кресле. Люда накрыла его пледом и выключила свет.

* * *

В лаборатории было тихо. Петрович сидел в специальном кресле, а из головы торчали провода. Владлен Владленыч, так звали профессора, смотрел в монитор, сидя за рабочим столом, и что-то записывал в блокнот.

– Да не могу я больше так, – сказал Леонид Петрович, осушив очередной стакан армянского коньяка. — Даже ради науки не могу. Понимаете, профессор?

— Да поймите же вы и меня, голубчик, – ответил профессор, поправляя очки на переносице. – На вас смотрит весь мир. Вы наша единственная надежда.

В воздухе повисла неудобная пауза. Владлен Владленыч встал из-за стола, заложил руки за спину и начал расхаживать по кабинету, изредка посматривая на подопечного.

— Понимаете, Леонид Петрович, — заговорил профессор после непродолжительной паузы. — Этот коварный вирус интегрировал в ДНК человека новый, нерабочий вариант гена ALDH2.

Петрович смотрел на профессора сквозь алкогольную пелену и толком не понимал, чего хочет от него человек в белом халате.

— Зачем мне всё это? — наконец спросил Кабачков. — Для чего мне забивать этим голову? Я всё равно ни черта не смыслю в этих ваших генетических вопросах. Вот резьбу на валу нарезать — это да, я могу.

— Из вашей крови, голубчик, мы должны получить специальный белок-катализатор, который при попадании в организм нейтрализует ацетальдегид.

Кабачков закрыл глаза, а потом воткнул в голову постоянно выпадающий красный провод датчика.

— Погубит меня ваша наука, профессор. Я уже на коньяк смотреть не могу, а вино вызывает изжогу. Про водку я вообще молчу — от водки дурным становлюсь сразу.

— Ну это ничего. Так сказать, побочный эффект. Вам же памятник поставят при жизни, если вы спасёте человечество.

— Да идите вы к чёрту с памятником! Конечно, поставят мне памятник. Вот только на кладбище. И эпитафию напишут: «Спился ради всего человечества».

Профессор подошёл к специальной установке, в которой сидел Кабачков.

— Дай-ка я, голубчик, реакцию проверю. Потерпи немного.

Он достал из нагрудного кармана небольшой фонарик и принялся поочерёдно направлять луч света в каждый глаз Кабачкова.

— Всё прекрасно, — пробурчал себе под нос Владлен Владленыч.

Он убрал фонарик в нагрудный карман и вернулся за стол.

— Вот раньше, профессор, бывало как: утром проснёшься с бодуна, наскребёшь мелочишку по карманам и в магазин. А денег в аккурат на чекушку беленькой. Но зато какая ценность в этой чекушке. Выпьешь сто грамм и смотришь на неё, предвкушаешь остатки. Жить сразу же не терпится. Можно и поговорить по душам. А сейчас, когда всего в достатке, пить больше не хочется. Ну нет трудностей и страданий, а потому вся ценность теряется. Понимаете?

— Нужно ещё потерпеть ради науки, Леонид Петрович. Экономики крупнейших стран мира трещат по швам. Больницы вон переполнены людьми с абстинентным синдромом. Здравоохранение перегружено. Вы хоть понимаете масштаб проблемы?

— Ну а мне то что? Я рыжий, что ли, за всех отдуваться?

— Я сегодня же поговорю с начальством. Думаю, они пойдут на встречу и выделят для вас «Мерседес» с водителем и ежемесячное пособие. Постараюсь, чтобы вы не в чём не нуждались.

«Ну тут сам бог велел потерпеть ради науки, — подумал Леонид Петрович. — Всё же хороший мужик, этот профессор. Глаза у него честные, да и дело своё знает. А Людка-то как обрадуется. Может, и пилить меня будет меньше».

* * *

На следующий день соседи Кабачковых обсуждали чёрный «Мерседес», на котором привезли Леонида Петровича из института. Люда сияла как мартовский лёд, когда к их деревянному бараку подкатила роскошная машина и при всём честном народе водитель открыл заднюю дверь, чтобы выпустить Кабачкова. Людмила смотрела не столько на машину, сколько на соседок, на их открытые рты.

— Ну, а я тебе что говорил? — сказал Петрович, выходя из «Мерседеса». — Я теперь человек уважаемый. Обо мне даже в газете написали.

«Наконец-то!» — кричало всё её естество.

— Какой же ты у меня красивый, Лёня, — сказала Люда, и глаза её наполнились блеском.

— На вот, — Петрович протянул пакет, забитый всякой всячиной. — Ананасы тут, колбаска копчёная. Так, всего помаленьку.

«Интересно, — думал Петрович, разглядывая счастливые глаза жены. — Это её так «Мерседес» впечатлил или она за меня действительно рада?»

Когда супруги поднялись на этаж, Леонид приобнял жену за талию, но она одёрнула его руку, сказав: «Не сейчас, Лёня. Ты же пьяный. У нас гости будут, ты давай... держись».

Вечером в семье Кабачковых был праздничный ужин. Пришли соседи по этажу. Леонид Петрович был облачён в старый свадебный костюм, а Людмила надела красивое платье, которое было куплено для поездки на море.

За столом обсуждали мировой кризис и калитку палисадника, которую на прошлой неделе сломали малолетние хулиганы из соседнего дома. Петрович пил коньяк, закусывая консервированными ананасами, а круглолицый сосед из восьмой квартиры пристально наблюдал за процессом. В какой-то момент Петровичу стало совестно, и он убрал бутылку от греха подальше.

* * *

— Когда метеорит-то этот бахнул, я ж в охотничьей заимке был. Совершенно один. Полез в погреб за огурцами и услышал грохот.

Рассказывал Петрович молоденькой лаборантке, развалившись в красном дерматиновом кресле. Профессор Владлен Владленыч задерживался, и Петровичу ничего не оставалось, как ожидать профессора в коридоре института. Благо рядом была симпатичная лаборантка Наташа, которая с удовольствием слушала истории Петровича.

— Как интересно вы рассказываете, Леонид Петрович, — сказала Наташа. — Вам бы романы писать.

Она сидела на соседнем диване, подперев подбородок рукой, и слушала хриплый голос собеседника. Их разговор прервал Владлен Владленыч. Он подошёл к кабинету под номером 13 и отпер ключом дверь.

— Нус, прошу, — сказал профессор и поманил рукой Петровича. — Вы, наша гордость и надежда.

— Да какая там гордость, — пробубнил себе под нос Кабачков и вошёл в кабинет.

«Хороша Наташка, — думал Петрович, глядя профессору в глаза, пока тот пристёгивал его ремнями к креслу. — Красивая, должно быть, умная, коли работает в институте, но я Людку люблю. Людка зрелая и мудрая. Людка меня с полуслова понимает».

— С чего сегодня начнём, голубчик? — улыбнулся профессор, покончив с ремнями. — Армянский пять звёзд или, быть может, бразильский ром?

— Да мне всё равно. Хотя нет, давай водочки. Устал я от коньяков этих.

Профессор налил в гранёный стакан грамм сто пятьдесят и поднёс к губам Петровича. Когда с водкой было покончено, профессор принялся нажимать разноцветные кнопки на главном пульте управления. Что-то зажужжало и запищало в стальной утробе установки. Петрович напрягся, а лицо его при этом стало красным. На морщинистом лбу набухла вена.

Уже через час спаситель мира ехал домой. Откинувшись в удобном кресле, Леонид Петрович смотрел на мир из окна «Мерседеса». Серые угрюмые лица горожан и закрытые алкомаркеты напоминали Петровичу о недавней трагедии. Лёгкая музыка ласкала слух. Машина покачивалася на дорожных волнах, убаюкивая усталого Кабачкова.

«Ничего, скоро всё изменится. Я обязательно справлюсь, а по-другому и быть не может».

* * *

Две недели подряд Петрович провёл в лаборатории. Он пил коньяк, вино, шампанское и даже портвейн «Три топора». Профессор трудился не покладая рук. Они не единожды были близки к заветному результату, но каждый раз, когда они подбирались к разгадке, всё внезапно становилось ещё запутанней. Будто какая-то невидимая сила мешала им это сделать. Профессору даже звонили сверху и просили ускориться.

Тяжко было Петровичу все эти дни, но он держался. И единственное, что занимало его замутнённый разум, когда он сидел в специальном кресле установки, это отношения с Людой. Он не мог понять, чего она всё-таки хочет. И нужен ли он ей без «Мерседеса» и гонорара.

Когда профессор сообщил Петровичу, что ближайшую неделю, придётся безвылазно просидеть в лаборатории, Петрович послал светилу на три буквы и сказал, что больше не хочет спасать человечество, а хочет просто жить, как раньше: ходить каждое утро на любимый завод и ездить по выходным на охоту или рыбалку. Профессор назвал его сумасшедшим и безответственным, но недолго думая Петрович собрал свои вещи и уехал домой на такси.

* * *

— Всё, Людка! — сказал Петрович, оперевшись на косяк входной двери. — Теперь я человек новый. Нет больше места в моей жизни алкоголю. Всё именно так, как ты хотела.

— Тшшш! — зашипела Людмила и схватила Петровича за грудки, — Соседи услышат же. Ты совсем дурной?

Она затянула мужа в квартиру и закрыла дверь.

— Да плевать я хотел на этих соседей.

— А как же человечество? — спросила Люда. — А как же лаборатория и деньги, которые мы получали каждый день?

— Люда, ты, наверное, меня не так поняла? Я хочу начать новую жизнь. Хочу жить как сосед Васька из шестой квартиры. Приходить хочу трезвым домой, видеть семью, а не бутылку.

— Нет, Лёня! — она схватилась за голову, — Я думала, что это наш шанс! Наконец-то выбраться, Лёня! Купить дом, чтобы не жить вот так, в стыде и запахе! Чтобы не бояться, что ты свалишься где-нибудь под забором.

Голос Люды сорвался.

— Чтобы не считать каждую копейку на еду! Я ж думала, что это тебя изменит, Лёня! А ты!

— Люда! Да пойми же.

— Ты мне давай не Людкай. Понял? Именно ты забрал лучшие годы моей жизни. И теперь, когда всё вроде бы наладилось, ты заявляешь, что хочешь начать новую жизнь. Ты, Кабачков, никогда не бросишь пить. Всё это просто слова, которые я слышала миллион раз.

Петрович не выдержал такого напора, махнул рукой и ушёл в спальню. Он больше не хотел слушать наставления жены.

«Сбегу, — думал Петрович, глядя в потолок своей спальни. — Ночь придёт, рвану в Якутию и затеряюсь в тайге. Уж там меня ни одна падла не найдёт. Буду в землянке жить и писать стихи. Буду охотиться на зверя. Рыбалкой, наконец-то, займусь всерьёз. Ведь никто не хочет понять, что в душе моей творится. Всем только и надо, чтобы я спасал человечество. А меня-то кто спасёт? Я ж ведь тоже человек».

Петрович ещё долго думал о жизни, разглядывая в сумраке комнаты старую советскую люстру. Люда так и не пришла к нему в спальню. По-видимому, легла в кухне на маленький диванчик, который они купили по случаю фарфоровой свадьбы.

Когда на часах было три, Петрович встал с кровати. Он быстренько нашёл дорожную сумку и скидал в неё самые необходимые вещи. Перед выходом из дома Кабачков зашёл в кухню, по привычке открыл холодильник и увидел бутылку коньяка. Люда крепко спала на диванчике.

— Один раз — не водолаз, — прошептал Петрович. – Можно на дорожку стопочку пропустить через организм для храбрости.

* * *

Когда утренний свет расползся по затёртому линолеуму, Петрович открыл глаза. Сквозь пелену он увидел силуэт до боли знакомой советской люстры. Он лежал на полу рядом с открытой дорожной сумкой. Неподалёку валялась пустая бутылка.

— Слабак... — прошептал Петрович и схватился руками за голову. — Даже уйти, как мужчина не смог.

Петрович неспешно принял вертикальное положение и отправился на звук телевизора. Когда он вошёл в кухню, Люда сидела на диване с тарелкой пельменей, щедро приправленных майонезом. Рядом на диване валялась пустая упаковка из-под пирожного «Картошка».

– Проснулся? — сказала Люда, не отрывая взгляда от телевизора. — Почему не ушёл? Небось силы закончились в самый ответственный момент? Или, может быть, меня пожалел?

Петрович сел в кресло, вздохнул и провёл рукой по седым волосам.

– Ты знаешь, Люда, я же только ради тебя согласился на эту авантюру. Думал, что ежели стану знаменитым и богатым, то ты меня любить будешь больше. Ведь какой нормальной бабе нужен токарь-алкоголик?

— А лаборантша эта молоденькая?! — её голос начал срываться на крик. — Разве у тебя с ней ничего не было?!

— Какая лаборантша?

— Ты мне тут дурачком не прикидывайся. Мне соседка из восьмой квартиры уже рассказала, чем вы там в институте своём занимаетесь.

«Вот же кретин! — думал Кабачков, не отводя взгляда от разъярённых глаз супруги. — И винить тут некого. Не следовало языком молоть перед мужиками».

— Люда, я ведь ей в отцы гожусь. Да и зачем мне она, когда... — он не успел договорить.

В этот момент они оба заметили: фоновый шум телевизора, на который они уже как десять минут не обращали внимания, изменился. На экране появилась заставка с надписью «Срочный выпуск».

— Прямое включение! — зазвучал взволнованный голос диктора. – Внимание всем! Только что стало известно о том, что молодой учёный из Новосибирска создал первую эффективную вакцину против злополучного вируса. У человечества появился реальный шанс на спасение. Уже через неделю вакцина станет доступна во всех странах планеты.

— Во как оно бывает в жизни, – сказал Петрович и потупил взгляд. — Выходит теперь я не герой, а обычный токарь‐алкоголик с троллейбусного завода.

В воздухе повисла неудобная пауза.

— Теперь ты меня бросишь?

— Дурак ты, Лёнька, — сказала Люда, и глаза её заблестели. — Я могла сделать это гораздо раньше, но не сделала.

Внезапно Кабачков вскочил с кресла, подбежал к дивану и подхватил Людмилу. Тарелка с пельменями перевернулась, и всё содержимое оказалось на ковре. Он начал кружить её, а она кричала, просила вернуть на землю, но Петрович был непреклонен. Домашние тапочки слетели, а волосы растрепались. Кабачков ощутил давно забытое чувство счастья.

— Ничего, Людка! — кричал Петрович. — Вот теперь-то мы заживём. Я многое понял за эти дни.

— Да что ты понял, балда?

— Всё понял, Люда. Всё! Вернусь на завод, пить брошу, и жизнь потихоньку наладится. Главное, что мы вместе, Люда. Понимаешь?

Наконец, он вернул жену на диван и немного успокоился.

— Правда? — вопросительно посмотрела на него Люда. — Ты правда так считаешь?

— Ну, конечно! А по-другому и быть не может.

* * *

Петрович сдержал клятву. Он навсегда порвал с вином и вернулся на родной троллейбусный. У них с Людой всё было ладно и спокойно. Жили они скромно, откладывая каждую свободную копеечку на поездку в Анапу.

Вот такая история приключилась в небольшом сибирском городке. Хотите — верьте, хотите — нет.

Я надел свои шорты с дыркой, нашёл на балконе шпатель, бутылку с пульверизатором и, недолго думая, приступил к работе. Намочил обои, и дело пошло. Через полчаса остались только участки рядом с потолком. Я притащил стремянку, залез и начал шуровать шпателем туда-сюда: отдирать засохшую бумагу возле направляющей планки. В какой-то момент отвлёкся на телефон, шпатель соскочил со стены и вошёл в снежную гладь потолка.

— Едрит твою налево! — выругался я. — Людка меня прикончит.

— Руки-крюки! И что же делать-то теперь?

«Ну как же сразу-то не догадался, — подумал я. — Где-то у меня оставался клей».

Я слез со стремянки и пошёл на балкон искать. Через пять минут клей был найден. Я стремительно вскочил на стремянку и взялся за дело.

— Ща, вылечим. Будет как в аптеке. Людка даже ничего не поймёт.

Я обильно нанёс прозрачную жидкость и соединил рвань. Подождав две секунды, попытался отпустить, но не тут-то было — мои пальцы приклеились, и у меня началась паника.

«А если Людка зайдёт сейчас в кухню и всё увидит?»

Мне сильно захотелось утолить нужду.

— Милый! — донёсся голос Люды из комнаты. — У тебя всё нормально?

— Да, всё хорошо.

Я вновь попытался отсоединить пальцы от потолка, но ничего не получилось. В какой-то момент моя нога затекла, я немного повернулся и стремянка поехала в сторону.

— Едрит твою налево! — закричал я и полетел головой в сторону керамической варочной панели. Кусок потолка оторвался вслед за моей рукой.

Очнулся в больничной палате. Рядом сидела Люда и гладила меня по голове.

— Нет больше у нас потолка на кухне, — сказала Люда и улыбнулась. — Люблю я тебя, Жукорупов. Хоть и руки у тебя не из того места, но всё равно ты хороший.