— Очередная душа, — сказал он, не поднимая головы. — Сергей Моисеевич Цин. Год смерти — 2024. Причина — упал с лестницы, поправляя антенну.
Накир, его коллега, ввёл данные. Кристалл мигнул.
— Идентификация… Э–э–э. В графе «Вероисповедание» — «Атеист. Но в целом неплохой человек». В графе «Национальность/Культурный код» — русский, иудейские корни, практиковал цигун. Карма… тьфу, то есть баланс деяний: 78% позитивных, 22% нейтрально–негативных.
— Опять микс. Ни наш, ни твой. Смотри: свинину ел, но по пятницам; в мечеть не ходил, но соседу–старику помогал; про Будду читал, но как философию. И главное — в анкете собственноручно написал: «Верю в человечность, а не в бога».
— Правила чёткие, — сказал Накир голосом, каким читают один и тот же ответ в сотый раз. — Если не мусульманин — к соседям. Но он и не христианин, и не иудей практикующий. Куда его? В «общую светскую секцию»? Там ещё с советских времён очередь до Сириуса.
Мункар вздохнул. В углу кабинета тикали часы, которые никто не заводил. Они просто тикали, даже стрелки не двигались. С 1973 года.
Мункар постучал в стенку. Она была тонкой, и за ней слышались голоса — грузинские, громкие, счастливые. Кто–то спорил о вине.
— Михаил! — крикнул он. — У нас опять ваш.
Из–за перегородки показалось лицо архангела Михаила. Оно было усталым, но добрым, как у завхоза в хорошей школе.
— Какой ещё «ваш»? — спросил Михаил, протирая крыло. — У меня тут половина Швеции — атеисты–гуманисты стоят! Им всем по правилам — в Лимб, но Лимб на реконструкции с 1962 года!
— Второй Ватиканский собор, — вздохнул Михаил. — Всё перекроили, а подрядчика не сменили. Теперь там дыры в полу и постоянно отключают благодать. Я их к буддистам отправляю, у них реинкарнация — система безотходная.
— У буддистов тоже квота! — возразил Мункар. — Они в прошлый раз жаловались, что слишком много европейцев «с просветлением» пришло. Не успевают готовить новые воплощения. Говорят: «Пусть в чистилище посидит, очистится».
— Да он же не католик! — Михаил развёл руками. — В чистилище только по паспорту.
— Ладно. Включи метафизический интерком.
Голос Авалокитешвары был тихим, как шум дождя в пустом переулке, но в нём слышалась усталость.
— Друзья, мы ценим вашу работу. Но этот человек не отрабатывал карму осознанно. Он не стремился к выходу из сансары. Он просто жил. И помогал соседям. И смотрел старые фильмы. Это не просветление. Это доброта. Отправляйте его в обще–гуманистический сектор временного хранения. Пусть подумает о вечном, пока мы решаем бюрократические вопросы.
— А где этот сектор? — спросил Мункар.
— Между третьим и четвёртым уровнем дзэн–созерцания. Там уже сидят двести миллионов таких же. Ждут либо всеобщего помилования, либо… — Бодхисаттва сделал паузу, и в ней послышалась почти человеческая усталость, — …создания новой религии под их случай.
— Нет. У нас тоже отчётность. И, пожалуйста, в следующий раз согласовывайте таких кандидатов с нами заранее.
Мункар посмотрел на Накира. Накир посмотрел на Мункара.
— Двести миллионов, — сказал Накир. — А говорили, что атеистов не бывает.
— Бывают, — ответил Мункар. — Просто они никуда не помещаются.
Они вызвали душу Сергея Моисеевича.
Он вошел в кабинет спокойно, без страха. На нем был тот самый свитер, в котором он упал с лестницы. Антенна, правда, была утеряна, но Сергей держал руки в карманах и смотрел на ангелов с лёгким любопытством.
— Ну что, — спросил он. — Куда теперь?
Мункар вздохнул так, как вздыхают, когда понимают, что правила созданы не для того, чтобы их нарушать, а для того, чтобы их обходить.
— Пишем: «Душа помещена в Отстойник кросс–культурных праведников (ОКП), категория «Атеист–добряк». Ожидает межрелигиозного комитета по распределению внеконфессиональных душ. Следующее заседание — после Большого Взрыва 2.0».
— Когда он будет? — поинтересовался Сергей.
— Мы не знаем, — честно сказал Накир. — Мы вообще не знаем, будет ли он. Но в протоколе так написано.
Он протянул душе талончик. На нём было написано: «ОКП‑777».
— А пока, — добавил Мункар, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще, — у вас есть проектор воспоминаний. Можете смотреть сериалы из прошлой жизни. И чай из ностальгии. Он бесплатный.
— Спасибо, — сказал Сергей Моисеевич. — А там кто–нибудь есть?
— Есть. Около двухсот миллионов. Ждут.
— Ждут, — повторил Сергей. — Ну, хоть не один.
Он взял талончик и вышел в коридор.
Коридор Барзаха был бесконечным. Мимо проносились ангелы–курьеры, сверкая крыльями и роняя бумаги. Слышались споры на всех языках. Кто–то кричал, что его рай подали не тем слоем, кто–то требовал пересмотра кармы, кто–то просто плакал.
Сергей шёл не спеша. Он проходил мимо дверей с табличками:
— «Христианский рай — вход строго по записи».
— «Нирвана — без очереди не входить».
— «Вальхалла — идёт попойка, осторожно».
— «Ад — вход через служебный выход».
На последней табличке кто–то приписал маркером: «Мы вас не бросим. Но вы нам не нужны».
Сергей усмехнулся. Нашёл свою дверь. Она была неприметной, серой. Надпись — «Отстойник кросс–культурных праведников».
Внутри было уютно. Почти как в старой квартире, которую сдают студентам, но никто не выгоняет. На диванах сидели люди. Разные. Они не спорили. Они тихо разговаривали — о погоде, о книгах, о том, что им снилось в прошлой жизни.
Сергей сел на свободный диван. Рядом с ним оказался старик, который, судя по акценту, был из Одессы.
— Ты тоже из–за антенны? — спросил старик.
— Ага, — ответил Сергей. — А вы?
— А я из–за черешни. Залез на дерево, упал.
— Отличная. Только последняя.
На стене висел плакат, написанный от руки красным фломастером:
«Ждите. Ваша вечность в обработке».
Сергей посмотрел на него, потом на старика, потом на других людей на диванах.
— Слушайте, — сказал он. — А они там, сверху, вообще знают, что мы здесь?
— Знают, — ответил кто–то из угла. — Просто они думают, что мы — не срочные.
Прошло время. Сергей перестал его считать. В отстойнике появился ритуал.
Ангел–курьер — молодой, с крыльями, которые ещё не облезли от бюрократии — принёс старый проектор и коробку с плёнками.
— Внимание, — сказал он. — Для укрепления духа ожидания вводится программа культурно–просветительского досуга.
Одесский старик поднял бровь:
— Фильмы, — уточнил ангел. — Будем показывать фильмы.
— В первую очередь те, что формируют терпение и веру в бюрократическое чудо. «Побег из Шоушенка», «Терминал», «Остаться в живых» (первый сезон). И, по заявкам, — он сделал паузу, — «Брат‑2» для ностальгирующих по 2000‑м.
— Зачем? — искренне удивился инженер из Новосибирска (Сергей познакомился с ним позже). — Мы же уже здесь. Нам некуда бежать. Шоушенк — про побег.
— Это символическое кино, — объяснил ангел. — Оно укрепляет надежду. Даже если надежды нет. Особенно если её нет.
Он установил проектор на пустой стене. Кто–то принёс из угла стул, кто–то — плед.
Когда начался фильм, в отстойнике стало тихо. Тим Роббинс стоял под дождём. Сергей подумал, что, наверное, так выглядит цивилизация: когда люди собираются вместе, чтобы смотреть кино о том, как другие люди пытаются выжить.
В середине фильма одесский старик сказал:
— Я там был, — и показал на стрит–арт в кадре.
— Нет, в библиотеке. Но это не важно. Важно, что человек не может без свободы. Даже когда её нет.
— А у нас есть свобода? — спросил инженер.
— Есть, — сказала филолог из Саратова (она присоединилась к разговору позже). — Мы свободны ждать.
Она произнесла это так серьёзно, что никто не засмеялся.
Когда фильм закончился, ангел–курьер вышел из тени. Он выглядел почти счастливым.
— Завтра «Терминал», — сказал он. — И, если будет хорошая погода (в метафизическом смысле), возможно, «Брат‑2».
Он ушёл. За ним закрылась дверь, но никто не пошёл за ним.
Сергей посмотрел на плакат. «Ждите. Ваша вечность в обработке». Теперь он казался почти уютным.
В отстойнике был ещё один ритуал — новости.
Их показывали каждый день. На том же экране появлялся голос — иногда ангел с сухим голосом, иногда просто голос без лица, иногда текст, бегущий по экрану, как в старых кинотеатрах.
— Внимание. Согласно прогнозу Высшего Комитета, в ближайшие 7 000 лет ожидаются следующие события:
Апокалипсис (христианский вариант). Битва Армагеддон. С вероятностью 73%.
Ахарит ха–ямим (иудейский вариант). Приход Мессии. С вероятностью 61%.
Киямат (исламский вариант). Судный день. С вероятностью 58%.
Дальше он долго и обстоятельно перечислял варианты конца света, предусмотренные менее распространёнными религиозными традициями.
И всё время, пока звучало объявление, по нижнему краю экрана бежала строка мелким шрифтом: «Вероятности рассчитаны на основе текущих данных. Возможны корректировки. Администрация не несёт ответственности за задержки и отмены».
В отстойнике к новостям привыкли. Но всё равно — каждый раз, когда голос замолкал, кто–нибудь говорил:
— Опять, — отвечал Сергей.
Это был главный диалог отстойника. Он повторялся уже не первое столетие, и ответа на него по–прежнему не было.
Однажды, когда объявили махапралаю в пятый раз за неделю, Сергей сказал:
— А что, если они просто не знают?
— Тогда мы ждём, пока они узнают.
— А если они никогда не узнают?
Сергей посмотрел на экран. Там уже шла реклама: «Посетите райский филиал в новой галактике. Вода и мёд — бесплатно. При заселении до конца кальпы — скидка 20%».
— Тогда, — сказал Сергей, — мы будем ждать, пока они придумают что–то новое. И пока будут показывать новости об этом.
Они помолчали. В углу кто–то включил чайник. Кто–то переключил канал на «Терминал» — там как раз была сцена с бюрократией, и все засмеялись, потому что узнали себя.
А на стене под плакатом кто–то приписал маркером:
«Сегодня показывают конец света. Завтра — его пересмотр».
Спустя несколько сотен лет новости стали более официальными.
— Внимание. Спецвыпуск новостей Барзаха.
«Большая семёрка» достигла консенсуса.
Сегодня состоялась встреча высоких договаривающихся сторон в рамках ежегодного саммита «Согласие вечностей». В ходе переговоров были установлены новые соглашения о распределении душ, пересекающих культурные и конфессиональные границы.
Стороны выразили взаимное уважение и подтвердили приверженность принципам невмешательства во внутренние дела соседних секторов.
— Мы верим, что даже вечность должна быть построена на диалоге, — заявил глава азиатского сектора, Будда, в своём заключительном слове. Он выразил надежду, что со стороны представителей папской ветви христианства будут продолжены добрососедские отношения в формате взаимоуважения.
Представитель папской ветви, в свою очередь, отметил важность сохранения традиционных ценностей, но подчеркнул готовность к конструктивному диалогу.
В кулуарах обсуждается возможное создание «Общего комитета по неконфессиональным душам» — для тех, кто не вписался ни в одну из систем.
В отстойнике стало тихо. Потом кто–то сказал:
— Будда с папой поговорили. А нам что?
— Нам сказали ждать, — ответил Сергей.
Филолог записала в свою тетрадь:
«Будда и папская ветвь. Встреча. Обмен любезностями. Ничего не решено. Но это — уже прогресс».
— Это не прогресс. — Инженер заглянул ей через плечо. — Это протокол.
— Протокол — это тоже прогресс, — возразила она. — Просто очень медленный.
Голос в отстойнике появился внепланово. Без обычного вступления, без «доброго вечности». Просто сухо, официально, с лёгкой растерянностью, которую диктор пытался скрыть за казённым тоном:
«Внимание. Внеочередное сообщение Высшего Комитета по эсхатологии».
— В связи с ожидаемым визитом инопланетной цивилизации сроки конечных реализаций всех утверждённых апокалипсисов подлежат пересмотру.
В отстойнике стало тихо. Даже чайник перестал свистеть.
— Предварительный график изменений:
— Апокалипсис (христианский вариант) — перенесён на неопределённый срок. Причина: необходимость согласования протоколов встречи с внеземными делегациями.
— Ахарит ха–ямим (иудейский вариант) — ожидает подтверждения даты. Мессия проинформирован. Выразил понимание.
— Киямат (исламский вариант) — отложен до завершения переговоров.
— Фрашо–керети (зороастрийский вариант) — приостановлен. Огненное поле переведено в режим ожидания.
— Махапралая (индуистский вариант) — перенесена. Растворение вселенной откладывается до особого распоряжения.
— Кальпа (буддийский вариант) — подтверждена, но с возможной корректировкой.
В конце — мелким шрифтом:
«Инопланетная цивилизация выразила заинтересованность в наблюдении за процессом. Приносим извинения за неудобства. Администрация благодарит за понимание».
Сергей перевёл взгляд на своих соседей.
— Что, — сказал он, — и конец света теперь по записи?
Одесский старик отставил кружку с чаем. Он выглядел почти обиженным.
— Я ждал Армагеддона семьдесят лет. Семьдесят! А теперь они говорят: «Извините, гости приехали, подождите».
— Может, они хотят показать инопланетянам, как надо правильно заканчивать миры? — предположил инженер.
— Или они решат, что наш апокалипсис недостаточно зрелищный, — сказал старик. — И попросят добавить спецэффектов.
«Визит инопланетян. Апокалипсис перенесён. Причина: межгалактический этикет».
— Это будет классика, — сказала она. — Через тысячу лет наши потомки будут цитировать это объявление.
— У нас нет потомков, — напомнил кто–то из угла.
— Будут, — уверенно ответила она. — Просто они ещё не родились. Или не умерли. Всё зависит от системы координат.
Сергей усмехнулся. Он подошёл к плакату на стене и взял маркер, который кто–то забыл на полу.
Под надписью «Ждите. Ваша вечность в обработке» он дописал:
«Сегодня конец света отменили. Прилетают гости. Приходите завтра. Возможно, будет интереснее».
Он вернулся на диван. Кто–то уже включил новости — там показывали интервью с ангелом–пресс–секретарём, который говорил, что «диалог с инопланетной цивилизацией — это приоритет номер один» и что «вечность — это не срок, а состояние души».
Сергей посмотрел на старика, на филолога, на инженера, на сотни тысяч других в этом зале.
— Слушайте, — сказал он. — А что, если они вообще не прилетят?
— Тогда что? — спросил старик.
— Тогда перенесут обратно. Когда поймут, что ждать нечего.
Старик задумался. Потом хмыкнул.
— Знаешь, — сказал он, — я начинаю понимать, почему мы здесь.
— Потому что мы — единственные, кто может ждать вечно и не сойти с ума.
Сергей посмотрел на плакат.
— Или мы уже сошли, — сказал он. — Просто не заметили.
На экране закончилось интервью. Началась реклама:
«Райский филиал в новой галактике. При заселении до прибытия инопланетян — скидка 30%. Спешите! Вечность — не резиновая».
Сергей откинулся на спинку дивана. Где–то в глубине отстойника кто–то включил «Терминал». Там как раз была сцена, где герой объяснял чиновнику, что ему нужно выйти.
«Хорошо, — подумал он. — Пусть будет с инопланетянами. Хотя бы что–то новое в этом расписании».
На стене висел плакат, написанный от руки красным фломастером:
«Ждите. Ваша вечность в обработке».
В отстойнике было тихо. Кто–то пил чай из ностальгии. Кто–то смотрел на экран. Кто–то просто сидел и ждал.
Не жили–были они долго. Можно сказать — бесконечно долго. Не сказать чтобы счастливо. Но, в общем, вполне терпимо. Если не придираться к мелочам.
