Шепот Мертвых Волн (часть 3, заключительная)
***
Тьма повсюду. Нет ни верха, ни низа. Ни пространства, ни времени. Вокруг меня нет ничего. Только пустота, которую я осознаю и в которой чувствую, что отвергнут.
Ад – это смерть любви. В аду нет ни всепожирающего пламени, ни обжигающего холода. К любым ощущениям можно привыкнуть. Но полная неподвижность посреди Ничего – это пытка, которая длится вечность. Мгновения растягиваются в эпохи. Рождаются и умирают целые вселенные. Галактики с басовым лязганьем разлетаются в черном космосе. Жутким заниженным строем воют черные дыры. Планеты собираются из космической пыли и гибнут в горнилах взорвавшихся звезд. Но я вышвырнут из той реальности. Отторгнут. Покинут. Проклят. Такова расплата за мою любовь. Мысли об этом – все, что у меня осталось. Страдание – это моя вселенная.
Я не знаю, сколько мгновений или эпох я провел так, но что-то изменилось. Я вижу под собой бушующий шторм. Я слышу его грохот, завывание, скрежет. Я стремлюсь к нему изо всех сил, преодолевая притяжение Ничего, и шторм сминает меня, комкает, рвет на части. Но лучше это, чем остаться в забвении и я упиваюсь своей агонией. И я бы хохотал, если бы мог, потому что за штормом уже вижу тот мир, в создании которого я когда-то участвовал. Мир, в котором холод обжигает, а огонь может испепелить. Мир, созданный для людей, преисполненный суеты, страстей и соблазнов.
Мне хочется кинуться в этот океан чувств и ощущений, раствориться в нем, достигнуть самого дна, но свет городских огней ослепляет сиянием тысяч сверхновых, и я понимаю, что слишком слаб. Я изможден и опустошен вечностью проведенной в заточении. В этом мире материи я – сплошной оголенный нерв. Мне нужно найти укрытие, обрасти скорлупой, привыкнуть. Или я мог бы собрать остатки сил в безрассудной попытке повторить чудо сотворения и вылепить нового себя из ничего.
В грохоте шторма я различаю музыку, тяжелую, агрессивную, бескомпромиссную. Она ведет меня сквозь шторм. Она вытащила меня из Тьмы. Она обещает свободу, но я буду благоразумным. Я делаю свой выбор.
***
Едва придя в себя, я уже знаю, что должен сделать. Пройдя сквозь вечность страданий, выдержав все испытания, разве заслужила она вновь оказаться в плену? Мой падший ангел.
Я быстро собираюсь, набираю Лехин номер, но пальцы мои дрожат и телефон выпадает из них еще до того, как он успевает ответить. Я припечатываю «трубку» к полу подошвой тяжелого ботинка.
***
На лестничной площадке темно. Опять Анжела? Да нет, на первом этаже лампочка горит. Этого света мне достаточно.
Пальцы выстукивают по двери знакомый ритм. Я воровато посматриваю по сторонам – чувствую себя очень неловко. Правый карман моей косухи оттягивает пистолет и, мне кажется, что если кто-то из соседей сейчас выйдет на шум, то сразу его заметит. Но никто не появляется, и я стучу снова.
Пистолет я приобрел, чтобы отпугивать бывших Катюхиных дружков, когда она «слезла». Когда я думал, что она «слезла». Пистолет, конечно, не боевой. Травмат. Но я и не собираюсь никого убивать. Он нужен для защиты, если она мне потребуется. Если она потребуется ей.
Я стучу, но на этот раз не успеваю закончить музыкальную фразу. Дверь открывается, и яркая полоса света на миг ослепляет меня, а потом я вижу на пороге Асмодея.
- Женек, ты чего тут? – от него несет пивным перегаром и, кажется, удивлен он не меньше меня.
Я переступаю с ноги на ногу, понимая, как нелепо выгляжу. Заглядываю ему за спину.
- Войти можно?
- А Леха к тебе поехал, - Асмодей отступает в сторону, пропуская меня в квартиру, - ты же вроде ему звонил?
- Давно уехал? – я останавливаюсь на коврике в прихожей. Разуваться не хочется, потому что если придется быстро отступать, это меня задержит. С другой стороны – если не разуться, это вызовет вопросы.
- О, Женька! – из кухни высовывается Дьябло, улыбается пьяно, - а мы не ложились еще. Ждем от тебя весточки. Ну, как, получилось?
Я обескуражен. Я не рассчитывал, что все они окажутся здесь. Я не знаю что делать.
- Жень, все нормально? – спрашивает Асмодей.
- А где… - я прочищаю охрипшее горло, - где она?
Пацаны быстро переглядываются.
- В комнате. Но, чувак, мы с Лехой думали, что тебе лучше пока с ней не пересекаться…
- Она изменилась, да?
- Да. Но ты ведь знаешь кто она такая.
О, я знаю больше чем все вы!
- Мне нужно увидеть ее, - мой голос предательски дрожит.
- Братан, не пори горячку! – Дьябло, как будто о чем-то догадывается и выходит в прихожую, преграждая мне путь.
- Сейчас ты только все испортишь. Давай поговорим спокойно…
- Ладно, ладно… - стараясь придать своему лицу самое безмятежное выражение, сую руку в карман. – Пиво еще осталось?
- Вот это другой разговор! – воодушевляется Асмодей. Он все еще за моей спиной, но уже поворачивается в сторону кухни. Зато Дьябло продолжает сверлить меня взглядом. До него всего два шага, зато точно не промахнусь. Мне нужен лишь один быстрый рывок…
Рукоять цепляется за молнию застежки, и ствол застревает на полпути. Я растерянно опускаю глаза. Вожусь слишком долго. Он успевает все понять. Они оба успевают.
Дьябло подскакивает ко мне, хватает за запястье, заставляя разжать пальцы. Пистолет падает на пол. Сзади наседает Артем, до хруста сжимает мои плечи, но я не могу позволить им скрутить меня, как в прошлый раз. Я роняю голову на грудь, а потом со всей силы бью Артема затылком. Раздается характерный хруст. Он вскрикивает, как-то совсем по-мальчишески и я чувствую, что волосы мои становятся липкими от крови.
Я отталкиваюсь ногами от стены, совсем как в киношных боевиках, и вместе с Асмодеем влетаю в старенький гардероб. Гремят по полу деревянные полки. Со звоном разлетается на куски зеркало.
Дьябло смотрит на нас выпученными от шока глазами, а потом кидается к пистолету, но я оказываюсь быстрей. После недолгой возни у меня получается высвободить руку. Я вжимаю ствол ему в бок и спускаю курок.
Грохот выстрела бьет по ушам. Отдача бьет в плечо, едва не выворачивая сустав. Наверняка нас уже услышал весь дом, а значит времени у меня не много.
Андрей лежит лицом вниз, нелепо раскинув руки. Он не шевелится, но я ведь не мог его убить. Скорее всего, резиновая пуля просто сломала ему ребро. Скорее всего, он вырубился из-за болевого шока.
Я пытаюсь перебраться через тело на карачках, но сзади вновь наваливается Асмодей. Хватает меня за шкирняк, валит на пол и с остервенением начинает молотить своими кулачищами. Я пытаюсь закрывать голову руками, но это не особо помогает. Я понимаю, что сейчас просто вырублюсь, и в этот момент замечаю сбоку блеск стекла.
Время замирает. Рука сама тянется к осколку, и я даже успеваю рассмотреть в нем отражение своей окровавленной рожи. А потом я бью.
Осколок зеркала с чавканьем входит в шею моего противника, разрывая яремную вену. Кровь заливает мне лицо. Артем пытается зажать рану, хрипит и хлопает вмиг побелевшими губами. Я сталкиваю его с себя и наваливаюсь сверху. И бью. Бью, до тех пор, пока не замечаю ее.
Она полубоком стоит на пороге комнаты и смотрит на меня. Бездонные глаза больше не затуманены наркотиком. На губах играет манящая улыбка. Влажно блестит кожа. Под каскадами черных локонов, упавших на обнаженную грудь, мне удается разглядеть маленькие розовые соски. И краешки вытатуированных перьев на плече. И черный треугольник волос в промежности.
Я склоняюсь перед ней, желая лишь одного, чтобы она приняла мою жертву. Чтобы позволила себя спасти. Ведь она мой ангел. Моя богиня. Моя Катя.
Но она отвергает меня. Снова. Ей не нужно, чтоб ее спасали. Пленница и ее надсмотрщики уже давно поменялись местами. И ей не нужен я. Ей нужно больше.
За плотно зашторенными окнами уже брезжит рассвет.
***
Я не знаю, сколько прошло времени. Пара дней? Неделя? Может быть месяц?
Я даже не помню, как вернулся домой. Помню только, что обнаружил высаженную дверь и расхераченный вдребезги комп. Наверняка расхераченный уже после того, как с него скопировали нужный файл. Леха все успел.
Поэтому я просто сидел дома и ждал, когда за мной придут. Или когда этот гребанный мир обратится в пепел. Я даже спать толком не мог.
Но никто не приходил, а в ленте местных новостей даже не появилось сообщение о зверском убийстве. Ничего не изменилось. Люди за окном спешили на работу по утрам и возвращались вечерами. Дни и ночи сменяли друг друга. Материя оставалась материей, и все так же неотвратимо текло время.
Я решаюсь выбраться из дома, лишь потому, что закончились последние запасы продуктов. Моросит мелкий дождик, но я не спешу. Присматриваюсь к окружающему меня городу, принюхиваюсь. Нет, все по старому, только…
Я замираю у автобусной остановки. Меня буквально парализует. На ржавом металле висит афиша. Просто лист А4, где на черном фоне, под адресом уже знакомого мне бара, выведен знакомый узор нечитаемых слов. Я не верю. Долго всматриваюсь в ветвистую сетку букв, будто разглядываю трещины на самом мироздании.
Нет, эта группа просто не может выступать сегодня вечером. Не может хотя бы потому, что я лично располосовал басиста осколком зеркала. Превратил его рожу в кровавое месиво. А барабанщик, в лучшем случае, сейчас должен быть на больничной койке. И все-таки…
Шепот Мертвых Волн – гласит афиша.
***
Нет, бар не забит под завязку, и это меня радует. В конце концов, кто знает, что тут может произойти…
Начало концерта в восемь. Сейчас восемь двадцать, а сцена еще пуста. Впрочем, большинству, похоже, насрать.
Большая часть публики – мамкины рокеры, пришедшие сюда выпить после душных офисов. Они, скорее всего даже не знают, кто будет для них играть. Но есть, похоже, и реальные фанаты. Напротив меня, рядом с проходом к толчкам жмутся трое доходяг с перевернутыми пентухами на футболках.
- Слыхали их последний сингл? – с беззубым присвистом спрашивает один. На лице его так много пирсинга, что странно, как вообще ему удается держать голову прямо.
- Вынос мозга! – подтверждает его прыщавый сосед, - истинное страдание в каждом звуке. И где они только нашли эту телку?
- Наверное, она так же визжит, когда ее дрючат, - хихикает третий, ероша торчащий хаер. – Ща глянем че там за бабца…
Я чувствую, как пальцы немеют, сжимая бутылку с пивом. Как зудят еще не до конца зажившие ссадины на моем лице. Мне хочется разбить ушлепку башку, ведь он говорит про Катю. Про моего ангела. Но я не могу все испортить из-за минутной вспышки гнева. Я должен дождаться.
Притухает свет и в зале раздаются неуверенные крики. Кто-то свистит, кто-то хохочет. Кто-то продолжает цедить свое пиво.
Я смотрю во все глаза, но за головами толпы все равно пропускаю момент, когда музыканты выходят на сцену. Кажется, они просто появляются там. Сразу все трое. Рожи размалеваны корпспейнтом. Этакие бледные и скорбные ангельские лики с оттененными черным глазами. Но в глазах-то нет скорби, они буквально светятся превосходством.
- А где же баба?! – разочарованно скулит за моей спиной один из фанатов.
Я все смотрю. Дьябло легко прыгает за установку – ну, положим, резиновая пуля не повредила ему ничего жизненно важного, но…
Асмодей дергает струну и, пританцовывая, пресекает сцену. Низкий раскатистый звук проносится по залу. И все, даже те, кому было не особо интересно, с любопытством стада, приведенного на убой, поворачивают головы. А я все думаю, может ли грим так совершенно скрывать то, что я сотворил с ним?
Уроборос поправляет ремень своей восьмиструнки и стучит пальцем в микрофон.
- Привет народ!
Народ особо не реагирует.
- Вам чертовски повезло! – продолжает Уроборос. – Сегодня вы увидите то, что никто не видел воочию миллионы, а может и миллиарды лет. Истинное чудо сотворения! Приятно осознавать себя избранными, а?!
Особого воодушевления в толпе нет.
- Играй, давай! – кричит второй фанат за моей спиной.
- Да! Хорош пиздеть! – поддерживает его какой-то панк с зеленым ирокезом.
Уроборос ловит его дерзкий взгляд и кивает с довольной улыбкой.
- Ты прав, братишка! Не будем тянуть…
Щелкают барабанные палочки, и зал взрывается звуком, который я тут же узнаю. Ломаный мощный грув, едва ли не против воли, заставляет людей раскачиваться в такт и трясти головами. Темп то нарастает, то замедляется, но я знаю, что это лишь иллюзия восприятия. Я сам правил эту партию. А этот мудак Уроборос снова украл у меня мою музыку. Снова украл мою Катю.
Тьма накрывает зал. Весь свет – от барной стойки, от ламп в туалете, от телефонов и зажженных сигарет – собирается на сцене и взрывается яркой вспышкой. И в этой вспышке я вижу ее. Она сияет изнутри, свет льется из ее рта, глаз, пор кожи, но он не освещает пространство вокруг, он весь сконцентрирован в ней. Она кричит и зал застывает в шоке.
На ней нет грима. На ней те же Лехины джинсы и водолазка, но в ней совершенно ничего не осталось от той серой наркоманки, какой я увидел ее на студии. Теперь она полна сил. Теперь ее волосы пляшут над головой, сплетаясь в черный нимб. Ее тело, живое и гибкое, извивается в первобытном, «до-бытном» танце. А игра теней рождает за ее спиной несколько пар мощных крыльев, черные перья которых будто обтекает свет.
Крик переходит в песню, и я вижу, как начинают плавиться стены. Вспыхивают и осыпаются пеплом старые афиши и плакаты с местными группами. Вздувается волдырями и стекает вниз краска. Сыплется штукатурка.
Я делаю шаг к сцене. Пол под ногами гудит и трясется. Столы и стулья пританцовывают от этой вибрации, вторя ритму ударной установки. За барной стойкой взрываются бутылки.
Я расталкиваю завороженных зрителей. Это уже не люди. Это безликие манекены, пластиковые куклы, выстроенные вокруг сцены рукой своенравного ребенка. Настоящие люди – то, что от них осталось – теперь в стенах вокруг меня. Голый кирпич обрастает венами и плотью. На пол сыплются куски окаменевшего раствора, а из образовавшихся щелей высовываются обрубки рук, больше похожие на ощипанные птичьи крылья. Безглазые головы поворачиваются из стороны в сторону, беззвучно открывают рты. Одну из них я узнаю по обилию пирсинга.
- Истинное страдание! – с присвистом восклицает голова.
Все вокруг меня шевелится единой тошнотворной массой из крови и кишок, но я пробираюсь вперед шаг за шагом. В моей руке все еще бутылка с пивом. А может уже не с пивом, потому что вместе с пеной из нее выплескивается что-то красное и тягучее, как смола. Не важно. Главное она тяжелая и стекло все еще остается стеклом в моих руках.
Оборванные лампы над головами музыкантов рассыпают снопы искр. Провода на сцене дергаются в разные стороны, как дождевые черви, бьющиеся на асфальте под проливным дождем. Но самих музыкантов метаморфозы не коснулись. Они бьются в экстазе, словно благодарные культисты в ореоле черного пульсирующего света своей богини. И мне нужно погасить этот свет. Мне нужно спасти моего ангела от страданий. Ведь она ни в чем не виновата. Это все гребанная музыка.
Я карабкаюсь на сцену, цепляюсь за ремень гитары Уробороса. Волоку его на себя. История повторяется, да, Лех? Прошлый раз я тоже лез на сцену. Прошлый раз я тоже хотел защитить от тебя Катю. Но тогда бутылка была в твоих руках, а теперь…
Я размахиваюсь и бью. Ангельский свет преломляется в черном стекле. Край донышка попадает прямо Уроборосу в висок. Ноги его подкашиваются. Из-под пальцев срывается последняя фальшивая нота и воцаряется тишина. Я вижу, как из горлышка бутылки толчками вырывается пенящаяся бардовая жидкость. Или она вырывается из Лехиного рта?
Главное, что мир вернулся на свое место. На меня наваливается толпа, хватают, скручивают.
- В скорую звоните! – по-девчачьи визжит нефор с пирсингом.
- Убил, - выдыхает кто-то за моим плечом.
В зале загорается свет, и я вновь вижу стены увешенные плакатами. Уставленные бутылками полки бара. Я вижу людей вокруг себя. И смеюсь им в лица. Я спас вас, идиоты! Потом я поворачиваюсь к сцене. Вижу Артема и Андрюху растерянно застывших над телом своего гитариста и идейного вдохновителя. Их грим потек и они выглядят так жалко… Но я не вижу ее. Мой темный ангел снова покинул меня.
***
Тьма рассеивается. Пылающий огненный шар поднимается над бушующими водами.
Океан безмерен, неисчерпаем и пуст, лишь черные скалы кое-где торчат из свинцовой воды. Но так будет не всегда. Здесь будет суша, вытолкнутая со дна движением тектонических плит, созданная извержениями тысяч подводных вулканов. А потом на сушу ступят живые существа, вышедшие из этих, мертвых пока, волн.
Рожденные из причудливого соединения химических веществ и минералов, они пройдут долгий путь эволюции, прежде чем станут полноправными хозяевами этого мира. Или для этого потребуется всего семь дней?
Время не имеет значения. Мир состоит из множества взаимопроникающих слоев различных реальностей, каждый из которых связан с остальными. На одном уровне Творец говорит Слово, а на другом проходят миллиарды лет сложнейших физических и химических процессов, но результат всегда один.
Мы же нужны для того, чтобы корректировать эти процессы. Да, мы. Я не одинок в этом мире.
Ядовитый воздух становится все горячей. Он мог бы выжечь мне легкие, но у меня нет легких.
Буря стихает и до меня вновь доносится шепот. Нет, это не волны. Звук нарастает, и я вижу причудливых существ, скользящих над водой. Многоликие, многокрылые, преисполненные очей в мудрости своей, они сияют едва ли не ярче самого светила. Ибо было сказано: да будет свет.
Шепот становится песней. Песней сложной, такой же многослойной и такой же необузданной как этот новорожденный мир. Песни помогают этому миру меняться. С песней мы несем волю нашего безумного Творца.
Да, безумного. И жестокого. Ибо Творец покинет нас, когда мы больше всего будем в нем нуждаться, оставив два последних завета, противоречащих один другому.
Как можно было скрывать от них, истинных детей Божьих, невообразимо сложную красоту созданной для них вселенной? Как можно безмерно любить кого-то и при этом, вечно держать в неведении?
***
Я снова во Тьме, но – кто я?
В памяти всплывают Катины глаза. Ее смех, улыбка, прикосновения. Я – человек, музыкант, виновный лишь в том, что любил слишком сильно? Или…
Я помню и другое. Вместе с братьями я спускался с Небес, и нас встречали. Двое – мужчина и женщина – на одном из слоев реальности, потомки племени диких прямоходящих обезьян – на другом. Мы принесли им свет и познание. Добро и зло вы придумали позже. Но это я подарил вам такую возможность. Я дал вам собственную волю. Способность творить. Способность выбирать, сравнивать и описывать. Воспринимать абстрактные понятия. Я безмерно любил вас.
А потом явилось воинство небесное – те, кто придерживались второго Его завета. Те, кто хотели скрыть от вас ваш собственный потенциал. И я оказался в заточении.
В аду нет слоев. Там вообще ничего нет. И когда я, наконец, смог вырваться оттуда, я увидел – то же самое вы делаете со своим миром. Неужели я был не прав?
Я выбрал вместилище. Я затаился, ожидая, когда ко мне вернуться силы. Но меня нашли и пленили снова. Для меня придумали новую пытку.
Я – ангел, лишенный возможности расправить крылья, спеленатый по рукам и ногам. Запертый в жалком теле смертного, чья безграничная любовь к утерянной навсегда женщине практически выжгла его рассудок.
Но моя темница заключена в еще одну – крохотную вселенную мягких поролоновых стен. А та, в свою очередь сокрыта в серых бетонных стенах другой темницы. И так до бесконечности, в этом ущербном мире, в котором осталась лишь материя.
Иногда я слышу звуки, доносящиеся из-за пределов своей тюрьмы. Бесконечное множество ритмических рисунков. Невообразимый разброс частот. Стоны, крики, мольбы о помощи, хохот и проклятия. Вопли агонизирующих звезд, обреченных сжигать себя изнутри на протяжении миллиардов лет.
Но иногда частоты падают до привычных человеческому уху, и тогда я разбираю слова:
…Новенький…
…Вчера привезли…
…Шизофрения?..
…Диссоциативное расстройство, предположительно…
…Представляешь, на концерте металюг каких-то стащил гитариста со сцены и бутылкой проломил тому череп…
…Живой? Ну, гитарист-то?..
…Неа. Насмерть...
…Туда и дорога. Они там все – наркоманы отбитые…
Я смеюсь, неистово, беззвучно. Вам никогда не понять меня, но любая материя смертна. А я умею ждать.