VADdrawn

И все. Мы с балконом наедине. А балкон – он живой, дарагой дневник! Он дышит, шевелится и на меня смотрит!

Сначала пришел Голубище. ВОТ ТАКОЙ. Весь накачанный, взгляд пустой, ходит по перилам туда-сюда и бубнит: «Чё смотришь, кожаный мешок? Чё смотришь?» Я ему вежливо: «Уважаеми, вы не в своем уме, я ж пушистый». А он как заорёт: «ЧЁ СМОТРИШЬ?!» и крылом хлопнул! Я от испуга под стол.

Потом пришла Страшная бабОчка. Черная, с глазами на крыльях. Летает зигзагами, как пьяный истребитель, и шепчет: «Поцелую… поцелую в носик…» Я от неё под табуредку из-под стола переполз. Сижу, трясусь.

Потом начался КОНЦЕРТ. Соседский кот, Рыжик, устроил серенаду. Поёт, значит, всё про любовь и про весну. Голос, как бензопила в цветущей вишне. Я не выдержал, высунул морду и крикнул: «ДУРАК ТЫ РЫЖИЙ, ОНА ЖЕ СТЕРИЛИЗОВАННАЯ!» Он обиделся, плюнул и ушел. Настала тишина.

И вот в этой тишине… я понял, што хочу в туалет. А туалет ТАМ, за дверью, у Никчеми! Стучался, просился вежливо, потом не очень. Потом уже требовал и угрожал расправой над его тапком. Молчание.

Пришлось искать выход. Увидел ящик с землей, где Никчеми какую-то травку sadit. Ну, я и пристроился. Только закончил свои делишки, смотрю – а из земли ЧЕРВЯК ВОТ ТАКОЙ выползает. Весь в кольцах, в очках!

– Молодой человек, – говорит, – вы только што обогатили мою скромную жилплощадь. За ето полагается штраф. Один килограмм мяса.
– Каково мяса? – спрашиваю, – У меня только шерсть и гордость!
– Гордость тоже сойдить, – говорит он и начинает на меня катить ком земли.

Еле увернулся! Вцепился в москитную сетку, как в последний оплот цивилизации. Висим мы с сеткой, качаемся. Она скрипит, я плачу.

Когда Никчеми наконец пришел, я был готов простить ему все его тапки, разом. Влетел в квартиру, сделал круг почёта, потерся об все углы и зарылся носом в его вонючие тапки – лучший запах в мире!

И знаиш, што я понял, дарагой дневник? Балкон – ето такая же переноска, только без ручки. А мечты... они сбываются. Только надо было уточнить, чтоб Никчеми на балконе со мной сидел и слушал мое мурчание.

Пака.
(уходит точить когти об его новый ковёр, пока тот не видит)

Мне было девять лет. Я был весёлым парнем, и улыбка почти не сходила с моего лица. Тем самым сорванцом, что носится на переменах, пока учителя кричат «не бегать!», и выясняет отношения с мальчишками после школы — по-джентльменски, кулаками.

На тот момент мы жили раздельно: папа — один, я с мамой. Отношения у них были непростые, но отца я любил безмерно и очень ценил каждую минуту, проведённую вместе.

Как-то мама с её новым мужчиной уезжали на юг на пару недель. Я должен был остаться с отцом. Ждал этого невероятно, был на седьмом небе от счастья.

В день отъезда он пришёл к нам. Провожая маму, он бросил фразу: «Когда вернёшься, его не узнаешь». Мы тогда посмеялись. Я не сомневался, что условия будут спартанскими, но ничуть не боялся этого. В еде наши вкусы совпадали: мы оба обожали отварные макароны — я с кетчупом, он с майонезом. В тот вечер мы сварили целую кастрюлю. Сходили погулять и легли спать: он в одной комнате, я — в другой.

У меня всегда был очень чуткий сон, будто охраняющий меня. Назову его паранормальным — хотите, верьте, хотите, нет. Это похоже на то, как люди чувствуют на себе чей-то пристальный взгляд. Так и я просыпался от ещё не случившейся беды. В ту ночь я проснулся за секунду до того, как в тишине раздались его шаги. Потом — глухой удар тела о пол. Абсолютная тишина.

И тогда я вскочил. Распахнул дверь и увидел, что с ним творится что-то страшное. Его трясло, он не мог вымолвить ни слова. Я подбежал, звал его, тряс за плечо, спрашивал, что делать. Потом бросился к домашнему телефону, набрал «скорую». Выдавил адрес, фамилию, сказал, что отцу плохо, что он умирает. Сначала мне не верили, но в итоге бросили: «Ожидайте». Не помню, сколько длился этот кошмар, но, кажется, недолго. Его не стало.

Позже приехала скорая. Врачи делали свою работу, а я в это время сидел в комнате, прижав к себе кота. Потом приехала бабушка, которой я тоже успел позвонить. Вызвали и полицию. Маме решено было ничего не говорить, решили дать отдохнуть. (Это было не мое решение)

Те самые макароны мы с бабушкой забрали с собой, чтобы они не пропали. Я ел их примерно неделю, с кетчупом и слезами.

Ему было всего тридцать. Мне сейчас тридцать один. Я тогда думал, что не переживу его.

Я стал угрюмым, замкнутым. На переменах читал, а не бесился с остальными, и не понимал, как можно так беззаботно носиться. Улыбка почти исчезла с моих фотографий, став неуместной гримасой.

Мама вернулась с отдыха загорелой и отдохнувшей.

Она действительно меня не узнала.

«Когда вернёшься, его не узнаешь».