TonyTomao

Однажды меня спросили, нравится ли мне жить в России? В тот момент я вспомнил одну древнюю китайскую притчу.

"На берегу желтой реки."

Ясным ветреным днем, когда один мудрец стоял на берегу Янцзы среди волнующегося тростника и любовался быстрым бегом облаков, один из учеников обратился к нему:

- Учитель, взгляните! Откуда и почему по великой реке плывет дерьмо? Разве не место ему в выгребной яме?»

Мудрец прикрыв глаза устремил взор вдаль и заговорил:

- Посмотри на тот утес, вонзающийся в небо над водами Янцзы. Когда-то, в эпоху сражающихся царств, на нем стояла изумительно красивая пагода, ее крыша была украшена небесно-голубым камнем, а стены — белы словно снег на вершине горы. В ней жил великий воин Ли Вэй, прославившийся во множестве сражений. Когда Ли Вэй устал от ратного ремесла, он женился на Чен, прекрасной девушке из простого крестяьнского рода, и поселился там, посвятив жизнь занятиям философией и каллиграфией. Ли Вэй любил Чен, а Чен любила Ли Вэя, и никто им более не был нужен.

Но однажды порог дома переступили два человека в серых халатах и долго о чем-то беседовали с хозяином. Когда люди ушли, Ли Вэй выпил чаю и сказал Чен, что ему нужно выполнить одно давнее обещание. Следующим утром он покрыл свое тело тяжелым доспехом, взял верное копье, чье крепкое древко было выкрашено охрой, а у острия вились кисти из конского волоса, отгоняющие в битве злых духов, повесил на пояс узкий меч и уехал с четырьмя верными слугами на юг. Чен залилась горькими слезами.

Через месяц и семь дней в дом вошли четверо израненных слуг и поставили на пол черный паланкин с бездыханным телом Ли Вэя. Чен надела желтое как солнечный луч платье, оплакала и похоронила павшего мужа, а потом вышла на край утеса, бросила в небо пылающий взгляд и шагнула вниз. С тех пор желтые воды Янцзы напоминают нам о любви и долге, которые сильнее жизни и смерти.

Мудрец поднял голову к небу и замолчал.

- Так откуда дерьмо? - непонимающе переспросил ученик.

- А хуй его знает, - сказал мудрец, - насрал кто-то.

Здесь может возникнуть вопрос, в чем смысл? Возможно в том, что если бы ученик посмотрел на реку после рассказа мудреца, он увидел бы, что никакого говна там уже и нет. И просто следует занять свой ум чем-то еще, пока оно проплывает мимо. Но существование большинства современных людей (в России или где-то еще — это несущественно) более похоже на созерцание не говна в реке, а реки из говна. В данном случае у нас, не способных разглядеть того, кто испражняется в нашу внутреннюю Янцзы, есть два варианта: смотреть на нее и задаваться вопросами о происхождении, назначении и физических качествах фекалий, либо раздавить пузырь водки, чтобы ненадолго суметь отвернуться.

Хотя самым простым и точным ответом на заданный вопрос являются слова из самой притчи. А хуй его знает.

Я очнулся от холода и боли, лежа на чем-то жестком, неудобно подогнув ногу под себя. Боль лениво накатывала медленными волнами. Она появлялась где-то в области грудины и постепенно распространялась по телу, словно круги на воде от брошенного камня. С трудом разлепив смерзшиеся ресницы, я часто заморгал от рези в глазах. Я лежал, прямо на земле. Причем совершенно голый, подобно праотцу Адаму, еще не вкусившему печально известного яблока. Посеревшую обнаженную кожу терзал холод, а снизу в тело еще и впились острые камни. От дыхания изо рта вырывался пар. Сверху раскинулось черное небо, половина которого была затянута грязно-белыми разводами облаков. Из-за их толщи пробивались слабые лучи бледно-голубого сияния, похожего на свет люминесцентных ламп. Судя по цвету небосвода - вроде бы ночь. Беззвездная и безлунная. Но почему тогда так ясно видны облака? И этот мертвенный свет. Да и вокруг не то чтобы темно, скорее похоже на ранние сумерки. Но стылые испарения, поднимающиеся от земли, не позволяли предаваться долгим отвлеченным размышлениям.

Я поднялся на ноги, поморщившись от неожиданной укола боли в пояснице и хруста затекших суставов. Где я? Что это за место? Как я тут оказался? Почему голый? Почему воспоминания словно отгородило бесконечной стеной, от которой мысли отскакивают как резиновый мячик? Никаких идей. Никаких мыслей о том, как я здесь очутился и кто я вообще такой. Я чувствовал себя немного тревожно, насторожено. Но страха не было. И при этом меня наполняла легкая эйфория и жажда движения, похожая на действие наркотика, вроде кокаина. Стоп. Откуда я знаю какое действие оказывает кокаин? Тут сзади налетел порыв ледяного ветра, мгновенно оборвав раздумья. Я обхватил торс руками и, подпрыгивая на месте, огляделся.

Вокруг — обманчивые сумерки, скрадывающие размеры и расстояния. Под ногами — земля. Мягкая, жирная, похожая пепел. Везде, куда хватало взгляда, распростерлась унылая равнина, усыпанная разной величины камнями. От крошечных острых осколков и щебня до гигантских, похоже больше чем в два моих роста, валунов. Ни травы, ни деревьев. Разве что местами торчали чахлые, словно изломанные, ветки кустарника, лишенного каких-либо признаков листвы. Запах — как в давно не прибираемой квартире. Затхлый, кисловатый. Впечатление дополняла рассеянная в воздухе мельчайшая пыль, от которой щекотало в носу. На горизонте виднелись еще более темные, чем небо, очертания циклопической горы. Вершина ее терялась в темноте. И чертов холод. Стараясь хоть немного согреться я прыгал на месте, отчего в босые ступни больно впивались мелкие камешки, дышал на ладони, растирал руками кожу. Когда глаза немного привыкли к полутьме, я увидел силуэт чего-то вроде старинной дозорной вышки, похожей то ли на пожарную каланчу, то ли на водонапорную башню. За неимением иных вариантов я направился к ней, оставляя за собой зыбкую цепочку следов.

Идти было довольно тяжело. Приходилось постоянно смотреть под ноги. Споткнуться и загреметь на усыпанную острым крошевом землю было проще простого. Со временем на пути появились появились узкие, но глубокие норы, которыми была прямо-таки изрыта поверхность земли. Еще не хватало, ослабив внимание, провалиться в одну из них и переломать ноги. На пути попалось поле, загроможденное гигантскими скальными обломками, перелезть через которые не было возможности. Пришлось долго плутать в этом темном лабиринте, потеряв из виду всякие ориентиры. Выбравшись оттуда, я уже очень сильно замерз. Практически не чувствовались пальцы рук и стопы. Я попеременно дышал на одну ладонь, другой прикрывая пах, который также жестоко страдал от холода.

Подняв глаза, чтобы в очередной раз взглянуть на заметно приблизившуюся башню, я увидел, промелькнувший в небольшом окошке огонек. Теплый, оранжевый, так непохожий на окружающую серо-голубую палитру. И тогда оказались утеряны последние остатки самообладания. Я наконец поддался незаметно нараставшей панике и проорал нечто нечленораздельное, дико прозвучавшее в окружающей тишине. А потом из последних сил рванулся в сторону башни, нелепо размахивая над головой руками. Но уже через несколько шагов оступился и все-таки растянулся на земле, в кровь ободрав руки, колени и живот. Повезло что не ударился головой, а просто впечатался лицом в мягкий грунт.

Я с трудом сел. Глаза жгло от запорошившей их едкой пыли. Слезы градом катились по лицу. Когда я наконец проморгался и смог кое-как видеть, волна непроизвольной дрожи пробежала по спине. Дыхание перехватило, а в ушах забились гулкие толчки. Стало по-настоящему, безраздельно страшно. Да, все происходящее до этого было странным, необычным. Но затуманенное сознание воспринимало это как какую-то игру по неизвестным правилам. А то что я увидел в тот момент было совсем уж невероятным. Я сидел в окружении человеческих останков. Не сгившие, а скорее высохшие трупы. Скалящиеся впалые рты. Слепо вперившиеся в пространство темные провалы глазниц. Их было, наверное, больше десятка. Но не это заставило меня трепетать, как раненую перепелку перед лисьей мордой.

На земле валялся огромный череп, лишь отдаленно напоминающий человеческий. Он был раза в три больше головы любого из лежащих рядом мертвецов. Мощные надбровья. Сильно выдающиеся скулы. Хищно запавшие глазницы. Короткий обрубок носовой впадины. Пасть, полная подобных человеческим, но чудовищно гипертрофированных зубов. Загнутые назад козлиные рога, переходящие на затылке в костяной гребень. Торчащий из черепа обломок позвоночного столба, толщиной поболее моего бедра. Остатки провяленной на ветру кожи, обрывками свисающие с жуткой морды. И напугала меня не столько перспектива остаться здесь, вместе с иссохшими телами. Не только невиданная тварь, чей череп валяется передо мной. А в большей степени тот неизвестный, кто был способен своротить с шеи такую башку.

Я проклял себя за тупость и несдержанность. За этот короткий, но непоправимый приступ паники. За каким чертом мне понадобилось кричать и привлекать к себе внимание? Это все тот свет в башне. А что если это не уютный огонь, согревающий путников, а отблеск факела палача? Не веселое пламя костра, а пылающее варево адских котлов. Я попытался подняться, но левую голень пронзила острая боль. Прячась от пробирающего до нутра ветра, я отковылял за большой валун, где сидел и покрывал себя черной бранью. Нога начала распухать прямо на глазах.

Совсем скоро я услышал голоса. Хриплые, низкие. Слов было не разобрать, все звуки сносил усилившийся ветер. Перед глазами стоял рогатый череп. Я вжался в камень в бессильной попытке спрятаться. От напряжения раненая нога соскользнула, прочертив дорожку в пыли, и я не смог сдержать вырвавшийся стон. Как же не хотелось подыхать в этом постылом месте. К горлу подкатил мучительный спазм. От холода, боли и ужаса помутилось в глазах, и я провалился в беспамятство.

- Преставился что ли? - послышался глубокий голос где-то на окраине сознания.

- Не, живой, - хрипло бросил другой.

- А ну ка, взяли.

- И, р-раз.

Я почуствовал, как четыре сильные руки бесцеремонно перевернули мое безвольное тело на спину. Потом приподняли и завернули во что-то теплое, похожее на колючее одеяло, каким я накрывался по ночам в детстве. Несколько несильных, но настойчивых хлопков по щекам заставили меня поднять веки. Прямо передо мной маячило лицо, освещенное трепещущим светом факела. Лицо до самых глаз заросло черной клочковатой бородой, какой гордился бы и неандерталец.

- На-ка, хлебни, сынок, - сказал бородач.

Он поднес к моим губам видавшую виды флягу в потертом тканевом чехле. Если честно, мне уже было все равно. Когда я с сократовским стоицизмом послушно открыл рот, туда пролилось немного тягучей темной жидкости. Я с усилием сглотнул и закашлялся. Дыхание сперло, по горлу словно провели наждаком. Но уже через несколько секунд в желудке возник горячий очаг, от которого разлилось тепло по всем моим многострадальным членам. Как же приятно. Не в силах бороться со сном, я закрыл глаза. Сквозь дрему я смутно чувствовал как меня куда-то несли. Укладывали. Бинтовали раны. Накладывали шину на поврежденную ногу. Я ощущал едва заметные толчки боли. Чувствовал как начинают саднить обмороженные конечности. Но все это не имело значения. Мне уже не было холодно.