И вроде жалко женщину, у которой забирают сына, возможно единственного, а с другой стороны - чего другого вы ожидали, бездействуя в ответ на предыдущие бесчинства?
Смотря на эту дичь, творящуюся на Украине даже не находится слов, чтобы описать степень охуевания от выходок киевского режима.
И невольно вспоминаются слова - "Каждый народ имеет правителя, которого он заслуживает".
Суть в чем, "Мастер" скинул человеку торрент файлы, даже не инсталлятор программы, и требует за это деньги.
У долбоеба прописан номер телефона в профиле. Думаю, нормальные и честные люди знают, что нужно сделать.
Здравствуйте, уважаемые пикабушники, прошу помощи у юристов. Собираюсь покупать монитор, и, собственно переживаю о том, что битые пиксели появятся в процессе эксплуатации. Ни для кого не секрет, что хитрые производители ввели специальный ГОСТ о допустимом количестве битых пикселей в новом мониторе, и вернуть товар не получится, если это количество не превышает установленные стандарты. Но нигде я не нашел информации о том, что делать, если при покупке окажется, что битых пикселей нет, но они появятся в течение гарантийного срока товара. Собственно, хотелось бы спросить у вас, дорогие юристы, что делать в этом случае.
Если интересно, монитор ARDOR GAMING HORIZON AQ32H3
Я один заметил, что посты против голосования за ВВП клепают новореги, которым и полугода нет?
Раз уж пообещал людям рассказать о узбекских свадьбах, приходится держать обещание. Сразу оговорюсь, что никого не хочу обидеть или оскорбить, буду рассказывать только то, что видел сам и слышал от самих узбеков. В большинстве случаев эти обычаи дикие и лично у меня вызывали недоумение.
1. На свадьбу сына узбеки копят. Долго. Много. Нередки случаи, когда родители и сын живут впроголодь, чтобы накопить на свадьбу, берут кредиты и занимают деньги у родственников. Если в семье несколько сыновей, первым женится самый старший, и далее по снижению возраста. Вся семья копит на свадьбу старшего сына, затем среднего и так далее.
2. Свадьба должна быть непременно в самом элитном заведении города, села, кишлака (нужное подчеркнуть). Каждый старается переплюнуть по роскоши и количеству приглашенных гостей тех, у кого на свадьбы был ранее.
3. 150 - 200 приглашенных гостей - это обязательный минимум. В эту толпу входят ближайшие родственники, потом двоюродные и так далее, плюс ВСЕ друзья, соседи. Поехать на свадьбу дальнего родственника или друга в другой город - считается уважительной причиной для отгула или подмена сменами. Зачастую жених с невестой даже не знают, кто присутствует на их свадьбе
4. Перед свадьбой жених обязательно должен одеть свою будущую жену. В покупки входят платья, обувь, летняя, зимняя одежда, то есть он должен обеспечить свою жену одеждой полностью, плюс должен подарить золото, чтобы не стыдно было перед людьми. Для этого деньги копятся отдельно, помимо основных затрат на свадьбу.
5. Узбеки довольно жадные люди. Но на свадебных столах должно быть богатое угощение. Видимость этого богатого угощения создаётся следующим образом - ставится куча блюд, пиалушек и все это заполняется дешёвыми конфетами, орешками, курагой, изюмом и так далее. НО! Все это берется в аренду на развес на рынках, то что не сожрали гости - сдается обратно за вычетом сожранного веса с возвратом денег. На свадьбах от 400 человек и выше часто на столы ставится несколько блюд на выбор семьи, к которым гостям нельзя притрагиваться
6. Практически весь вечер свадьбы - жених с невестой стоят прижав руку к сердцу, выслушивая одинаковые поздравления, в ответ на каждое поздравление невеста должна кланяться гостям, за вечер выходит порядочное количество поклонов, а ведь это неслабая нагрузка на спину.
7. После первой брачной ночи на суд родственников и соседей выставляется простыня, на которой спали молодожены. Если на ней есть кровь - все нормально, жених красавчик, если крови нет, то жених выгоняет жену из дома к родителям. Замуж ее уже никто не возьмёт. (В городах от этой традиции начали отходить, но в кишлаках сия дикость все ещё практикуется. Иногда мужья могут и схитрить, если до свадьбы был интим
8. После свадьбы жена превращается в рабыню и инкубатор для вынашивания потомства. Она встаёт раньше всех, поливает и подметает двор, заваривает чай для всей семьи. Если муж женой остаются жить в доме родителей жениха, ею помыкают ещё и родственники мужа. Мнения жены никто не спрашивает, она обязана подчиняться. Если муж избивает жену - она должна терпеть. Бить могут и родственники мужа, это в порядке вещей. Уйти конечно она может, но опять же, выйти замуж ей почти не светит, практически ни один узбек не возьмёт в жены недевственницу.
9. Очень часто жених и невеста вообще друг друга не любят, ибо их друг другу выбирают их родители.
Вообще, практически любая узбекская девочка с малых лет воспитывается рабыней. Ей прививают покорность, уважение к будущему мужу, каким бы он ни оказался.
Все что я написал, имеет отношение в основном к сёлам, кишлакам. В городах подобная дичь распространена не так сильно и хочется верить, что подобное отношение со временем вытеснится более цивилизованными обычаями.
У меня был похожий случай с младшим сыном. Жили мы тогда в Учкудуке, в республике Узбекистан. Сыну было года 2, насколько я помню. Надо было сдать кровь на анализы, а жена у меня немного переживает по поводу слез детей, ну и сказала мне, мол своди сына сам, у тебя нервы покрепче. Собрались с утра, приезжаем в поликлинику, занимаем очередь. Оказываемся вторыми, перед нами мужик с сыном лет 8 - 10, узбеки. Пришло им время заходить, и тут начинается цирк. Пацан узбек орет благим матом, упирается, батя тащит его на руках, но узбечонок вцепился в косяк двери руками. Косяк захрустел, вот ей богу, не вру. Отец с великим трудом оторвал его побелевшие пальцы от косяка и волоком втащил в процедурный кабинет. Мой сын, наблюдая это представление, начинает подозревать, что за дверью его ждёт какой то лютый пиздец, начинает ёрзать на кушетке. Из кабинета доносятся вопли, будто там открылся местный филиал преисподней. Но вот, отец узбек выводит бледного от ужаса ребенка, смугло - бледный узбек, это нечто, скажу я вам. Настает наша очередь. Я завожу сына в кабинет, помня о том, что он слышал пару минут назад, он входит туда с опаской. Сажусь на стул, сына держу на коленях. Медсестра говорит моему пацану - мол, смотри внимательно, сейчас будет паровозик)) Мажет ему пальчик спиртом и не прекращая лекции о железнодорожном транспорте прокалывает ему палец. Мой сын произнес толькой "ОЙ". А медсестра, помня о криках предыдущего пассажира паровоза начинает приговаривать - вот, смотри, вагончики побежали)) Сын заинтересовано смотрит на квадратики крови, бегущие по стеклянной трубочке, и мы с медсестрой облегчённо вздыхаем. Все кончилось, и я одевая ребенка в комбинезон, всерьез опасался, что пол второго этажа не выдержит веса его стальных шариков. Папкина гордость, что сказать)))
Конец 1980-х годов. Последние годы существования Советского Союза. Глухая деревня на Дальнем Востоке.
Рассказ учительницы из этой деревни.
" Меня уговорили на год взять классное руководство в восьмом классе. Раньше дети учились десять лет. После восьмого класса из школ уходили те, кого не имело смысла учить дальше. Этот класс состоял из таких почти целиком. Две трети учеников в лучшем случае попадут в ПТУ. В худшем — сразу на грязную работу и в вечерние школы. Мой класс сложный, дети неуправляемы, в сентябре от них отказался очередной классный руководитель. Директриса говорит, что, если за год я их не брошу, в следующем сентябре мне дадут первый класс.
Мне двадцать три. Старшему из моих учеников, Ивану, шестнадцать. Он просидел два года в шестом классе, в перспективе — второй год в восьмом. Когда я первый раз вхожу в их класс, он встречает меня взглядом исподлобья. Парта в дальнем углу класса, широкоплечий большеголовый парень в грязной одежде со сбитыми руками и ледяными глазами. Я его боюсь.
Я боюсь их всех. Они опасаются Ивана. В прошлом году он в кровь избил одноклассника, выматерившего его мать. Они грубы, хамоваты, озлоблены, их не интересуют уроки. Они сожрали четверых классных руководителей, плевать хотели на записи в дневниках и вызовы родителей в школу. У половины класса родители не просыхают от самогона. «Никогда не повышай голос на детей. Если будешь уверена в том, что они тебе подчинятся, они обязательно подчинятся», — я держусь за слова старой учительницы и вхожу в класс как в клетку с тиграми, боясь сомневаться в том, что они подчинятся. Мои тигры грубят и пререкаются. Иван молча сидит на задней парте, опустив глаза в стол. Если ему что-то не нравится, тяжелый волчий взгляд останавливает неосторожного одноклассника.
Районо втемяшилось повысить воспитательную составляющую работы. Мы должны регулярно посещать семьи в воспитательных целях. У меня бездна поводов для визитов к их родителям — половину класса можно оставлять не на второй год, а на пожизненное обучение. Я иду проповедовать важность образования. В первой же семье натыкаюсь на недоумение. Зачем? В леспромхозе работяги получают больше, чем учителя. Я смотрю на пропитое лицо отца семейства, ободранные обои и не знаю, что сказать. Проповеди о высоком с хрустальным звоном рассыпаются в пыль. Действительно, зачем? Они живут так, как привыкли. Им не нужна другая жизнь.
Дома моих учеников раскиданы на двенадцать километров. Общественного транспорта нет. Я таскаюсь по семьям. Визитам никто не рад — учитель в доме к жалобам и порке. Я хожу в один дом за другим. Прогнивший пол. Пьяный отец. Пьяная мать. Сыну стыдно, что мать пьяна. Грязные затхлые комнаты. Немытая посуда. Моим ученикам неловко, они хотели бы, чтобы я не видела их жизни. Я тоже хотела бы их не видеть. Меня накрывает тоска и безысходность. И через пятьдесят лет здесь будут все так же подпирать падающие заборы слегами и жить в грязных, убогих домах. Никому отсюда не вырваться, даже если захотят. И они не хотят. Круг замкнулся.
Иван смотрит на меня исподлобья. Вокруг него на кровати среди грязных одеял и подушек сидят братья и сестры. Постельного белья нет и, судя по одеялам, никогда не было. Дети держатся в стороне от родителей и жмутся к Ивану. Шестеро. Иван старший. Я не могу сказать его родителям ничего хорошего — у него сплошные двойки. Да и зачем что-то говорить? Как только я расскажу, начнется мордобой. Отец пьян и агрессивен. Я говорю, что Иван молодец и очень старается. Все равно ничего не изменить, пусть хотя бы его не будут бить при мне. Мать вспыхивает радостью: «Он же добрый у меня. Никто не верит, а он добрый. Он знаете, как за братьями-сестрами смотрит! Он и по хозяйству, и в тайгу сходить… Все говорят — учится плохо, а когда ему учиться-то? Вы садитесь, садитесь, я вам чаю налью», — она смахивает темной тряпкой крошки с табурета и кидается ставить грязный чайник на огонь.
Этот озлобленный молчаливый переросток может быть добрым? Я ссылаюсь на то, что вечереет, прощаюсь и выхожу на улицу. До моего дома двенадцать километров. Начало зимы. Темнеет рано, нужно дойти до темна.
— Светлана Юрьевна, подождите! — Ванька бежит за мной по улице. — Как же вы одна-то? Темнеет же! Далеко же! — Матерь божья, заговорил. Я не помню, когда последний раз слышала его голос.
— Вань, иди домой, попутку поймаю.
— А если не поймаете? Обидит кто?
Ванька идет рядом со мной километров шесть, пока не случается попутка. Мы говорим всю дорогу. Без него было бы страшно — снег вдоль дороги размечен звериными следами. С ним мне страшно не меньше — перед глазами стоят мутные глаза его отца. Ледяные глаза Ивана не стали теплее. Я говорю, потому что при звуках собственного голоса мне не так страшно идти рядом с ним по сумеркам в тайге.
Наутро на уроке географии кто-то огрызается на мое замечание. «Язык придержи, — негромкий спокойный голос с задней парты. Мы все, замолчав от неожиданности, поворачиваемся в сторону Ивана. Он обводит холодным, угрюмым взглядом всех и говорит в сторону, глядя мне в глаза. — Язык придержи, я сказал, с учителем разговариваешь. Кто не понял, во дворе объясню».
У меня больше нет проблем с дисциплиной. Молчаливый Иван — непререкаемый авторитет в классе. После конфликтов и двусторонних мытарств мы с моими учениками как-то неожиданно умудрились выстроить отношения. Главное быть честной и относиться к ним с уважением. Мне легче, чем другим учителям: я веду у них географию. С одной стороны, предмет никому не нужен, знание географии не проверяет районо, с другой стороны, нет запущенности знаний. Они могут не знать, где находится Китай, но это не мешает им узнавать новое. И я больше не вызываю Ивана к доске. Он делает задания письменно. Я старательно не вижу, как ему передают записки с ответами.
В школе два раза в неделю должна быть политинформация. Они не отличают индийцев от индейцев и Воркуту от Воронежа. От безнадежности я плюю на передовицы и политику партии и два раза в неделю пересказываю им статьи из журнала «Вокруг света». Мы обсуждаем футуристические прогнозы и возможность существования снежного человека, я рассказываю, что русские и славяне не одно и то же, что письменность была до Кирилла и Мефодия.
Я знаю, что им никогда отсюда не вырваться, и вру им о том, что, если они захотят, они изменят свою жизнь. Можно отсюда уехать? Можно. Если очень захотеть. Да, у них ничего не получится, но невозможно смириться с тем, что рождение в неправильном месте, в неправильной семье перекрыло моим открытым, отзывчивым, заброшенным ученикам все дороги. На всю жизнь. Без малейшего шанса что-то изменить. Поэтому я вдохновенно им вру о том, что главное — захотеть изменить.
Весной они набиваются ко мне в гости. Первым приходит Лешка и пристает с вопросами:
— Это что?
— Миксер.
— Зачем?
— Взбивать белок.
— Баловство, можно вилкой сбить. Пылесос-то зачем покупали?
— Пол пылесосить.
— Пустая трата, и веником можно, — он тычет пальцем в фен. — А это зачем?
— Лешка, это фен! Волосы сушить!
Обалдевший Лешка захлебывается возмущением:
— Чего их сушить-то?! Они что, сами не высохнут?!
— Лешка! А прическу сделать?! Чтобы красиво было!
— Баловство это, Светлана Юрьевна! С жиру вы беситесь, деньги тратите! Пододеяльников, вон полный балкон настирали! Порошок переводите!
В доме Лешки, как и в доме Ивана, нет пододеяльников. Баловство это, постельное белье.
Иван не придет. Они будут жалеть, что Иван не пришел, слопают без него домашний торт и прихватят для него безе. Потом найдут еще тысячу поводов, чтобы завалиться в гости, кто по одному, кто компанией. Все, кроме Ивана. Он так и не придет. Они будут без моих просьб ходить в садик за сыном, и я буду спокойна — пока с ним деревенская шпана, ничего не случится, они — лучшая для него защита. Ни до, ни после я не видела такого градуса преданности и взаимности от учеников. Иногда сына приводит из садика Иван. У них молчаливая взаимная симпатия.
На носу выпускные экзамены, я хожу хвостом за учителем английского Еленой — уговариваю не оставлять Ивана на второй год. Затяжной конфликт и взаимная страстная ненависть не оставляют Ваньке шансов выпуститься из школы. Елена колет Ваньку пьющими родителями и брошенными при живых родителях братьями-сестрами. Иван ее люто ненавидит, хамит. Я уговорила всех предметников не оставлять Ваньку на второй год. Елена несгибаема. Уговорить Ваньку извиниться перед Еленой тоже не получается:
— Я перед этой сукой извиняться не буду! Пусть она про моих родителей не говорит, я ей тогда отвечать не буду!
— Вань, нельзя так говорить про учителя, — Иван молча поднимает на меня тяжелые глаза, я замолкаю и снова иду уговаривать Елену:
— Елена Сергеевна, его, конечно же, нужно оставлять на второй год, но английский он все равно не выучит, а вам придется его терпеть еще год. Он будет сидеть с теми, кто на три года моложе, и будет еще злее.
Перспектива терпеть Ваньку еще год оказывается решающим фактором, Елена обвиняет меня в зарабатывании дешевого авторитета у учеников и соглашается нарисовать Ваньке годовую тройку.
Мы принимаем у них экзамены по русскому языку. Всему классу выдали одинаковые ручки. После того как сданы сочинения, мы проверяем работы с двумя ручками в руках. Одна с синей пастой, другая с красной. Чтобы сочинение потянуло на тройку, нужно исправить чертову тучу ошибок, после этого можно браться за красную пасту.
Им объявляют результаты экзамена. Они горды. Все говорили, что мы не сдадим русский, а мы сдали! Вы сдали. Молодцы! Я в вас верю. Я выполнила свое обещание — выдержала год. В сентябре мне дадут первый класс. Те из моих, кто пришел учиться в девятый, во время линейки отдадут мне все свои букеты.
Прошло несколько лет. Начало девяностых. В той же школе линейка на первое сентября.
— Светлана Юрьевна, здравствуйте! — меня окликает ухоженный молодой мужчина. — Вы меня узнали?
Я лихорадочно перебираю в памяти, чей это отец, но не могу вспомнить его ребенка:
— Конечно узнала, — может быть, по ходу разговора отпустит память.
— А я вот сестренку привел. Помните, когда вы к нам приходили, она со мной на кровати сидела?
— Ванька! Это ты?!
— Я, Светлана Юрьевна! Вы меня не узнали, — в голосе обида и укор. Волчонок-переросток, как тебя узнать? Ты совсем другой.
— Я техникум закончил, работаю в Хабаровске, коплю на квартиру. Как куплю, заберу всех своих.
Он легко вошел в девяностые — у него была отличная практика выживания и тяжелый холодный взгляд. Через пару лет он действительно купит большую квартиру, женится, заберет сестер и братьев и разорвет отношения с родителями. Лешка сопьется и сгинет к началу двухтысячных. Несколько человек закончат институты. Кто-то переберется в Москву.
— Вы изменили наши жизни.
— Как?
— Вы много всего рассказывали. У вас были красивые платья. Девчонки всегда ждали, в каком платье вы придете. Нам хотелось жить как вы.
Как я. Когда они хотели жить как я, я жила в одном из трех домов убитого военного городка рядом с поселком леспромхоза. У меня был миксер, фен, пылесос, постельное белье и журналы «Вокруг света». Красивые платья я сама шила вечерами на машинке.
Ключом, открывающим наглухо закрытые двери, могут оказаться фен и красивые платья. Если очень захотеть".
