SamDolgopol

Мишка, верблюд

Меня зовут Мишка. Я верблюд. Я знаю соль, воду, колючку, холод, жару и тяжёлую железную штуку на колёсах. Ещё я знаю людей. Они всё время плачут. Я этого не понимаю.

В степи, если больно — терпи. Если страшно — стой. Плакать нельзя. Плакать — это терять влагу. А вода дорогая. Мы, верблюды, можем пять дней не пить. Мы гордимся этим. А они плачут. Соль и вода выходят из глаз, капают на землю, пропадают. Я смотрел на них и не понимал: зачем? Что толку? Слезами пушку не сдвинешь, ногу не вылечишь, мёртвого не поднимешь. Я осуждал их. Молча. По-верблюжьи. Я думал: глупые люди. Тратят то, что нам так нужно. Но потом я перестал. Потому что понял: у них беда. Большая. Больше, чем моя жажда.

А откуда взялась эта беда — я не знаю. Я верблюд. Меня взяли из степи, где пахло полынью и солью. Там были солнце, песок и тишина. А потом пришли люди. Они пахли тревогой. Обычно человек пахнет дымом, потом, едой. А эти пахли так, будто скоро будет буря. Они запрягли нас с Машкой в пушку. Мы не понимали. Машка лягалась и плевалась. Я стоял. Потом понял: если тянуть — люди идут за нами. Если стоять — они кричат и боятся. Им надо было, чтобы мы тянули. У них была беда. Большая. Я не знал её имени. Я не знал, кто такие фашисты. Я не знал, что такое война. Я знал только, что этим людям надо помочь. Иначе они не дойдут. А куда не дойдут — я тоже не знал. Но они говорили слово. «Берлин».

Люди у пушки менялись. Семь или восемь раз. Я не умею считать. Я считаю по запахам. Первые пахли табаком. Потом пришли те, что пахли йодом и кровью. Потом — снегом и страхом. Потом — порохом и потом. Потом — гарью. Потом — чем-то кислым. Потом — железом. А может, было семь. Может, восемь. Для меня это много. Одни руки чесали за ухом. Другие дёргали слишком резко. Третьи просто падали рядом и спали. Потом они исчезали. Я не знаю куда. Я думал: ушли в другой караван. Некоторые не возвращались. Приходили новые. Смотрели на нас как на чудо. Потом привыкали. Потом опять исчезали.

Но каждый из них говорил нам одно и то же. «Берлин». Они произносили это тихо, как имя далёкого пастбища. Или громко, как команду. Или шёпотом, когда думали, что мы спим. Они гладили наши шеи и говорили: «Дойдём до Берлина. Там победа. Дойдём — и домой». Я не знал, что такое домой. Я знал только степь и дорогу. Но в их голосах было что-то, от чего хотелось идти дальше. Не потому что я понимал. А потому что они верили. Каждый новый человек у пушки — он приходил испуганный, чужой, но уже через день говорил нам: «Дойдём до Берлина». Первые говорили это с надеждой. Потом — со злостью. Потом — с усталостью. Потом — снова с надеждой. Потом — как молитву. Потом — как обещание. Я не знал, что такое молитва. Но мне нравилось, как это звучит. Как будто там, далеко, есть место, где людям перестанет быть больно.

И мы дошли.

Когда мы пришли в то место, где кончилась дорога, люди вдруг перестали стрелять. Стало тихо. Пушка молчала. Люди обнимали друг друга, плакали, смеялись. И тут я понял: они плачут снова. Тот же запах — соль и вода. Но что-то было не так. Не пахло гарью. Не пахло кровью. Не пахло страхом. Я не сразу понял, что изменилось. А потом понял: они плакали, но впервые не от боли.

А потом они начали вешать на нас всякую всячину. Я не знал, что это кресты и ордена. Я не знал, что это трофеи. Я знал только, что эти штуки блестят и звенят. Они были холодные, когда их прикладывали к шее, и тёплые потом, когда согревались от нашей шерсти. Они звенели при каждом шаге — тихо-тихо, как колокольчики в степи, которые иногда вешают на молодых верблюдиц. И сверкали. О, как они сверкали! Я видел их краем глаза — жёлтые и белые искры на фоне серого неба. Мне это нравилось. Машке тоже. Она выгибала шею и поворачивала голову, чтобы поймать их блеск. Мы не знали, зачем люди это делают. Но нам было приятно. Мы чувствовали себя нарядными. Как будто нас готовят к празднику. И люди, глядя на нас, снова смеялись и плакали — но теперь уже точно не от боли.

Семь или восемь раз менялись те, кто шёл с нами. И каждый из них хотел дойти. Каждый говорил нам про Берлин. Каждый верил, что мы дойдём. А мы с Машкой остались. Не потому что мы герои. Мы не знаем, что такое герой. Просто верблюд идёт, пока может. И если у людей большая беда, надо тянуть. А если они потом плачут, но не от боли, — значит, мы дошли. Значит, Берлин — это не просто слово. Значит, там действительно что-то есть. Что-то, ради чего стоило тянуть так долго.