MakArts

Их последний конфликт вырос из авокадо. Костя констатировал факт перезрелости, добавив, что фрукт идеально отражает Лерину нерешительность. Лера парировала, что авокадо — полная его копия: жёсткий снаружи, внутри — кашеобразная субстанция, а косточка символизирует непробиваемый эго-центр. После этого в их лофте на Петроградке три дня висела тишина, густая, как пюре из того самого авокадо, замешанное на сырости, просачивающейся от каналов.

Спасением, по мнению Кости, стала ссылка в Инстаграме на некого Григория. «ЦИФРОВОЙ ПРОТОКОЛ ДОВЕРИЯ. ГАРМОНИЗАЦИЯ БИОПОЛЕЙ С УЧЁТОМ МЕСТНЫХ ВИБРАЦИЙ».

Григорий оказался человеком с бородой, гибридно взращённой в экосистеме вебинаров и в променадах вдоль сырых набережных. Его пространство в колодце двора на Фонтанке, где пожарные лестницы расчленяли кирпичный фасад на геометрические фрагменты, пахло сандалом, криптовалютой и воском от свечей. В углу, в тени высокой этажерки с технической литературой, мерцала старинная икона в потемневшем окладе. — Ваша динамика, — пропел он, поглаживая планшет с позолоченным ободком, — это классический случай рассинхрона биоэнергетических полей. Не исключено влияние низкочастотных вибраций, тех сущностей, которых в прошлом именовали бесами. Будем чинить. «Дух крепчает в испытаниях». Но мы добавим цифровой компонент.

Методика была проста: два smart-браслета «Aura Sync. Модель „Невский Целитель“», синхронизированных с приложением «Harmony v.2.1». Браслеты считывали «эмоциональный спектр», «уровень вовлечённости» и «кванты взаимного резонанса». Данные стекались в облако Григория. Задания приходили в виде push-уведомлений.

Задание: «Повысить резонанс. Совместное созерцание стихии 20 минут». Они смотрели из окна Григория на мокрый асфальт двора-колодца. Браслет Леры светился тёплым янтарём: «Спектр: Осенняя меланхолия». Браслет Кости — стальным серым: «Спектр: Цифровая прохлада». — Ты дышишь с опережающим паттерном, — заметил Костя. — Это создаёт диссонанс в общем ритме. —Твой ритм — это соло барабанщика из детсада, который одним пластиковым палочками пробил дырку не только в барабане, но и в гипсокартоне, и в нервной системе всех окружающих. Соседи снизу до сих пор думают, что у нас ремонт перфоратором— съехидничала Лера. Планшет весело боднул: «Задание провалено. Обнаружены низкочастотные колебания раздражения».

Задание: «Цифровое причастие. Испытание на прочность вибраций. Взаимное алхимическое сотворение эликсира». Григорий поставил перед ними лабораторные колбы, свёклу, гранаты, пучок какой-то горькой зелени и датчики ЭЭГ. — Игнорируйте материю. Концентрируйтесь на взаимном потоке. Ваша задача — приготовить эликсир для партнёра, сохраняя альфа-ритмы. Подобные испытания закаляли дух, делая его невосприимчивым к ядам недоверия. Костя, дотошно вымеряя миллилитры гранатового сока, приготовил Лере напиток цвета венозной крови. Лера, щедро швырнув в блендер всё подряд, вручила Косте мутную жижу зелёно-бурого оттенка. — На, выпей. Не бойся, я проверила pH — твоей зоны комфорта он не нарушит, — съехидничала Лера, наблюдая, как он изучает её подношение с видом криминалиста, исследующего улику. Они выпили, глядя друг другу в зрачки. Датчики жужжали. На экране линии скакали, но не рвались. Григорий выдавил одобрительную улыбку: «Хорошо. Вы отразили атаку мнительности. Показатели гнева в безопасном коридоре». Лера почувствовала во рту привкус земли и металла, будто лизнула перила на Тучковом мосту. «За мной будущее, — подумала она, — я только что виртуально отравила его, и приборы ничего не заметили».

Задание: «
Синхронизация потоков. Невербальное приготовление пищи. Опора на тактильность и интуицию». Их кухня превратилась в поле битвы молчаливых жестов. Костя, ставя сотейник, провёл рукой по Лериному запястью. Она, энергично вытирая стол, оросила его каплями воды. Они съели липкую пасту под радостный звон приложения: «Тактильный контакт зафиксирован! Прогресс 15%!» Григорий тут же выставил счёт на 150 евро…

Финальный акт. Домашнее задание

Они лежали на дубовом полу своего лофта, спинами друг к другу, под заунывный электронный хорал из приложения. На экране телевизора плясали графики. Красная линия (Лера) и синяя (Костя) должны были сплестись в ультрафиолет. — Твой дыхательный цикл, как всегда, сбивает общий ритм, — сквозь зубы просипел Костя, не отрывая взгляда от экрана. — Моя синяя линия деградирует из-за твоего хаоса. — Деградирует? — Лера фыркнула. — Дорогой, твоя синяя линия последние пять лет — это прямая дорога в ноль. Единственный её всплеск был, когда ты доказывал, что правильно разобрал и собрал мой фен. Это пик твоей биографии. — Ты неспособна понять простейшие алгоритмы синхронизации! — зашипел он. — Твоя красная линия — просто клиническая картина истерии. — А твоя синяя — график падения акций на моё уважение с момента, как ты объяснил мне, в какой последовательности надо вешать полотенца. Спасибо, что довёл процесс до логического завершения.

Её браслет завибрировал: «Обнаружена паразитная эмоция: Глубокое презрение. Рекомендация: Визуализировать. Отпустить.»

Лера посмотрела на браслет, на график, на затылок Кости. Вдруг в её сознании сложилась полная, ясная и окончательная картина. Картина человека, который годами виртуозно расчленял её реальность на мелкие, неудобоваримые кусочки. «Нерешительность… Любишь всё раскладывать..? — подумала она. — Сейчас мы сыграем. По твоим же правилам».

Она поднялась, проследовала на кухню и вернулась с чугунной пресс-панильей для сэндвичей — подарком матери, всегда считавшей Костю «ненадёжным активом, тянущим на дно». — Ты где? — раздражённо спросил Костя, погружённый в медитацию по выравниванию дыхательной синусоиды. — Ты сбиваешь… Он услышал лишь лаконичный свист рассекаемого воздуха. Пресс-панилья, воплощение чугунной определённости, описала плавную дугу и соединилась с его спиной, издав глухой, насыщенный, финальный звук — звук идеального сочленения частей.

На экране синяя линия Кости резко взмыла вверх, превратилась в ослепительную белую вспышку, после чего упёрлась в абсолютный ноль. Красная линия Леры мгновенно успокоилась, вытянувшись в ровную, безмятежную прямую. Загорелся зелёный значок: «ЗАДАНИЕ ВЫПОЛНЕНО. ПОЛНАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ АУР. ДОСТИГНУТА ГАРМОНИЯ.»

Лера сняла свой браслет. Тот просигналил на прощание и погас. Она открыла балконную дверь, занесла руку и отправила «Aura Sync» в сырую питерскую ночь, в паутину городских огней над крышами Петроградки. Вернувшись, она налила вина. Сделала глоток. Включила на телефоне запись. Звучал хриплый, настойчивый смех. На полу лежал Костя. Его браслет, не улавливая сигналов жизни, лишь изредка мигал одиноким синим огоньком, продолжая поиск сети. Лера допила вино. Гармония наступила. Полная, подтверждённая данными, стопроцентная синхронизация. Приложение сработало безупречно. Осталось сделать с Костей только то, что он ежедневно делал с её жизнью — аккуратно разобрать, рассортировать и утилизировать в Невские воды. Костя очень любил порядок. И доводить всё до конца

Ветер здесь — время, выветривающее смыслы. Кронштадт дышит ржавчиной эпох: имперский гранит крошится под тяжестью забытых побед, советская сталь сдалась без боя энтропии безвременья. Остров — манифестация русского регресса: пространство, где цивилизация не развивается, а свёртывается, как исписанный чертёж, обнажая субстрат запустения. Подлинность здесь измеряется не мощью доков или грохотом арсеналов, а тишиной забвения, густой, как мазут в обмелевших гаванях.

А вокруг — безумие роста. Питер, этот ненасытный спрут, расползается уродливыми щупальцами новостроек, пожирая горизонт бетонной жадностью. Его экспансия — слепая, лишённая метафизического вектора, чистая аккумуляция пустоты. И на фоне этого шизофренического роста Кронштадт кажется особенно хрупким, скукоженным до размеров музейного экспоната. Но и это — обман. Его угасание не тихо — под аккомпанемент фанфар показушного возрождения. На руинах подлинной истории — той, что дышала потом, металлом и огнём, — вырастает бутафория возрождения. Как грибы после дождя, появляются музейно-парковые фасады, лакированные до неестественного блеска. Это не храмы памяти, а витрины ностальгии, где прошлое упаковано в билеты и сувенирные магниты.

Туристические тропы, как нервные окончания, пронизывают заброшенные форты, превращая трагедию мятежей и войн в развлекательные квесты — аттракционы исторического безвременья. А на землях, где решалась судьба рубежей, множатся кристаллы элитных рестаранов — голограммы роскоши над пропастью распада.
Это и есть наш главный симулякр: показушный ренессанс. Подмена плоти жизни — экономикой впечатлений. Замена воли к обороне — игрой в героическое прошлое.

Превращение инженерного гения в фон для селфи. Кронштадт — кривое зеркало нашей апатии: мы больше не созидаем державную ткань — мы ткём её лакированную муляжную копию. Его "ревитализация" — тщательно отрежиссированный спектакль ухода, где новая краска лишь подчёркивает глубину онтологической трещины.

Суть не в контрасте, а в единой болезни пространства. В неспособности опекать ландшафт, вверенный историей. Топос теряет статус места-события, становясь то зоной отчуждения, покрытой ржавчиной и травой, то гиперреалистичной декорацией. Кронштадт — не прошлое. Он — сгущённое настоящее, диагноз эпохи, где подлинное выветривается, а эфемерное торжествует под праздничные салюты!

Ветер свистит сквозь щели этой бутафории, выстукивая по ржавым якорям истину: всё, что не коренится в смысле — рассыплется. Останутся лишь море, гранит и вечный вопрос: зачем мы притворялись?

Современные турецкие экраны затянуты дымкой османского синдрома — сериалы-фантомы, где султаны режут янычарские узлы ятаганом драмы, а гаремы мерцают, как голограммы утраченного блеска. Интриги, заговоры, казни, война и политика, любовь. Всё как положено в псевдо исторических фильмах, где каждый поворот камеры --  веха. Но в реальной жизни истинный «переломный момент» кроется не в битвах или дипломатических интригах, а в казалось бы скромном, событии произошедшем в 1777 году, когда кондитер Али Мухиддин Хаджи Бекир запечатал упадок империи в сахарную обёртку рахат-лукума. С этого момента сладкая энтропия, начинает поглощать Порту, — словно бонбоньерка, из которой Суворов вытащил Измаил, а Ушаков — Корфу, как вишенку на слоёном торте войны и политики.

Али Мухиддин Хаджи Бекир всего лишь создаёт рахат-лукум, но эти розовые кубики оказались хронофагами: они пожирали время Порты, превращая имперскую сталь в карамельную хрупкость.


Русские и османы — близнецы-братья в зеркале этнической теории Гумилёва, рождённые от одного пассионарного импульса, два кода – конкурента запущенные одновременно в историческую и географическую систему Евразии. Их империи рухнули синхронно, оставив после себя лоскутное одеяло республик и фантомные боли по величию.
Теперь для турок султанат — это их «эпоха балов и юнкеров»: где вместо французских булок — лукум, вместо юнкеров — янычары, а имперский шик растворяется в привкусе кардамона.

Либералы как мемы распада

Младотурки 1876-1908 — неидеальный кейс, как либеральные реформы становятся прологом к диктатуре. Их «конституционные зигзаги» — копипаст наших 1905-1917, а парламент — фантом (как Дума Николая II). Их реформы — симулякры, с подменой содержания ярлыками) и финальная трагедия распада — геноцид армян 1915 года (турецкий аналог белого и красного терроров)
Младотурки — эти «нейроны реформ» в агонизирующем мозгу империи — пытались перепрошить османский код, но их программы зависли в бесконечной загрузке. 1908 год: свержение Абдул-Хамида II — не революция, а смена заставки на экране умирающего монитора.
Их реформы оказались иллюзией: под ковром «прогресса» копились пыль геноцидов и паутина антантовских договоров. Либерализм младотурок — это попытка нарисовать евроинтеграцию поверх фрески теократии, но краски расплылись, обнажив кровавый узор 1915 года.

Кемаль — архитектор матрицы

Пришедший позже Ататюрк не строил государство,  — он проектировал реальность.
Его методы — чистый Бодрийяр:
Подобия традиций - (фески как «национальный костюм» à la русские кокошники 1880-х)
Культурный ресет - (латиница вместо арабицы — даже круче декрета за подписью Луначарского)
Гендерный читинг - (женское избирательное право в 1934 — раньше чем во Франции!) Его альянс с большевиками — не братство, а квантовая сцепленность: две системы, наблюдающие друг друга через призму гражданской войны
Исторический маятник Османской империи замер в точке сингулярности, когда Мустафа Кемаль — алхимик национального реинжиниринга — выпалил в прах султаната из дула европейского модерна. Ататюрк, повторюсь, не реформировал, он конструировал реальность: халифат растворился как криптограмма в кислотной ванне секулярного кодекса, женские пальцы сжали бюллетени раньше, чем парижанки успели сжечь лифчики, а турецкий язык, отполированный до грамматического минимализма, стал зеркалом для нарциссизма новой нации.

Его революция была ленинским проектом, но без марксистского софта — чистый апгрейд цивилизации поверх устаревшей операционной системы ислама. Большевики, как в зеркале, увидели в Кемале отражение собственных амбиций. Фрунзе транслировал военные алгоритмы через анатолийские степи, рубли капали в бюджетные артерии Анкары, создавая симбиоз красного и полумесяца — геополитический кентавр, пожирающий обломки Севрского договора.

Большевики, словно пираты, сливающие контрафактное програмное обеспечение революции, сбрасывали Кемалю оружие и золото, а Фрунзе стал его бета-тестером в боях с Антантой. Их альянс — квантовая запутанность антиимпериализма: две синхронные революции, связанные через чёрную дыру истории. Ситуативный альянс? Безусловно. Но в его ядре пульсировала общая прошивка: антиколониальный вирус, взламывающий брандмауэры имперских метрополий.

Ататюрк — не реформатор, а хакер, взломавший османский BIOS. Он отформатировал халифат, установил светский драйвер поверх шариатского кода, перепрошил язык, удалив арабские вирусы, вместе с арабской вязью. Его Турция — революционный проект на новой ОС: те же фабрики, те же гендерные апдейты, но без марксистского манифеста в автозагрузке.

Демоны экспансии

Современная Турция играет в Civilization VII с включёнными читами:
Эрдогановский ислам — мод на османский интерфейс
Стамбул — столица-палимпсест, где византийские руины служат AR-маркерами для туристов

Но их главный секрет — в формуле «ислам × капитализм²». Это не Саудовская Аравия — это Исламский Дискорд, где хиджабы стримят богослужения, а муэдзины имеют бренд-менеджеров.
Пантюркизм — это NFT-нация: цифровой арт этничности, выставленный на блокчейне от Балкан до Саян. Пантюркизм — multiplayer-режим от Алтая до Босфора

Неоосманизм — DLC к старой имперской игре, где Эрдоган прокачивает скиллы султана в лобби НАТО. Турция сегодня — гибридный организм: исламский чип в материнской плате секуляризма, Wi-Fi-мечети и нейросети на службе у имперских амбиций.
Пантюркизм и неоосманизм — два демона, вызванные турецким политическим оккультизмом.
Первый — мечта о цифровом архипелаге от Босфора до Алтая, где этнический код заменяет гражданство.
Второй — голограмма имперского величия, проецируемая на руины византийских церквей. Сегодня Эрдоган примеряет обе маски, балансируя между шаманизмом традиции и политических реалити-шоу. Турок — это квантовая суперпозиция: дервиш, танцующий в ритме техно на развалинах Трои; бюргер в халяльном костюме от Zara, деконструирующий Коран через призму Хабермаса. Их идентичность — палимпсест, где поверх клинописей хеттов проступают пиксели глобализации.

Гуляя по Стамбулу, понимаешь: история — не линия, а фрактал. Византийские цистерны становятся крипто-фермами, генуэзские башни — NFT-галереями, а в кафешках Таксима потомки янычаров обсуждают Илона Маска между аятов Корана
Турки научились квантовать время: их прошлое — суперпозиция султаната и республики, настоящее — интерференция ислама и тиктока, будущее — сон нейросети, которой скормили все тома «Истории государства Османского»

Стамбул — город, где византийские мозаики стыкуются с пикселями TikTok, а в чашках кофе плавают голограммы дервишей. Это мета-вселенная для антропологов, копающих артефакты в слоях времени. Здесь каждый камень — гиперссылка, ведущая то к осаде Вены, то к биткоин-кофейням Таксима. Турки, эти кентавры модерна и традиции, учат: история не линейна, история — это торнадо, закручивающее рахат-лукум, ятаганы и танки «Алтай» в единый вихрь смыслов

Стамбул — город-интерфейс. Здесь византийские мозаики мерцают сквозь голограммы неоновой рекламы, а в кофейной пене паши постмодерна читают судьбы по паттернам криптовалют. Это лаборатория антропологических парадоксов, где каждый камень шепчет: «Ты существуешь ровно настолько, насколько готов стать зеркалом для чужих проекций»

Хозяин стоял на балконе Бергхофа, взирая на залитые лунным светом баварские Альпы. Воздух был кристально чист, как слеза арийского младенца. Но вдалеке, в нарушение всех его приказов, тухла одинокая искра — вероятно, какой-то маргинал курил дешёвые сигареты.

«Герр Гиммлер, — сказал Хозяин, разглаживая лист «Закона о защите германских животных и атмосферы» от тридцать третьего. — Вы чувствуете? Этот смрад… этот яд, отравляющий лёгкие Матери-Природы! Он хуже, чем запах большевистской кухни».
Гиммлер, чьи лёгкие на публике никогда не осквернялись ничем крепче пара от мятного чая, почтительно кряхтел. Они говорили о санаториях для оздоровления лёгких нации, о том, что народ должен видеть в нацисте сияющие глаза, а грудь нациста должна быть наполнена свежестью альпийского ветра, а не смердящим дымом, любимым унтерменшами и их вождём Шталиным.

Вошёл архитектор с планами «Зелёных лёгких Берлина» — парков на месте выселенных кварталов, где будут гулять чистокровные овчарки и дети с нордическими чертами. «Полная утилизация отходов, ветряные мельницы в стиле неоклассицизма… — влажно глазами смотря на чертежи, сказал Хозяин. — Вы гений! Вот оно — лицо будущего! Экологически чистое, свободное от дыма, с здоровым, природосообразным населением и счастливыми животными. Мы создадим рай на земле. Правда, Блонди?»

Она завиляла хвостом. Ритм был знаком. Слова о гигиене расы, гигиене природы, о замене хаоса милосердия порядком заботы сплетались в белый шум, похожий на гул вентиляции в вечно строящемся здании. Её собственное существование было одобренным приложением к проекту.

Уже в кресле эко-отеля в Европе, она вдруг вспомнила — своё тяжёлое, четырёхлапое тело. Мир сузился до запахов: воска, мокрой шерсти, лёгкой химической отдушки. Рядом гудел Голос. Гул директивы. «Регламент ЕС 2021/… о поэтапном сокращении выбросов в соответствии с Директивой об охране атмосферного воздуха, редакция 2021», — вещал Голос. В дверях стоял урбанист с планами «Зелёных лёгких Парижа» — зон, где цены на жильё взлетели до небес вместе с углеродными квотами и требованиями ESG-отчётности. «Углеродный след — это ошибка учёта. Страдание животного — неэтично, но прежде всего — нерационально. Это потеря ресурса».
Она пыталась пошевелить лапой, но тело было сытым, тёплым, довольным. Оно виляло хвостом в такт бесконечным поправкам. Ей открылась истина, от которой не проснёшься: она уже внутри построенного рая. Рая, где каждый грамм CO2 учтён, а её собственный праведный гнев стал топливом, смазкой для движущих шестерней огромной, бесшумной административной машины.

Она проснулась. Во рту стоял тот же привкус. Привкус питательной массы из люпина и водорослей. Или, может, это был привкус ресурса, который больше не теряют.

Её язык, лишённый права на ошибку, упирался в нёбо. Под ним, на языке тела, отпечаталась знакомая шероховатость — не еды, а текста. Той самой бумаги, что пахнет пылью архивов и свежей типографской краской, вне зависимости от того, набрана ли она готическим шрифтом или гарнитурей Еврокомиссии. Это был вкус директивы, впитанный подушечками лап, проведшими годы на одинаково сертифицированных поверхностях. Связка «Reichstierschutzgesetz, 24. November 1933» и «Регламент ЕС 2021/…» стала для неё очевидной, как связь между двумя мисками с одинаковым, одобренным к употреблению, содержимым.

Идеи и мотивы — противоположны. Но их материальные оболочки — документы, одобренные подписи, поля для галочек — имели одну плотность, один коэффициент трения о реальность, тексты, эти совершенные механизмы по устранению хаоса, — обнаруживали прямое родство. Ощущение было простым и неопровержимым, как давление ошейника: система заботилась. Система заботилась. Это был её главный и неизменный глагол.

Две пары глаз открылись одновременно. Одна — в альпийском шале, где чистоту воздуха измеряли соответствием нордическому идеалу. Другая — в Брюсселе, где чистоту воздуха измеряли спектрометром и штрафными санкциями. Обе почувствовали одно: лёгкое головокружение от неразрешимого вопроса.

А в безвоздушном пространстве между эпохами висел незримый Исходный Формуляр. Его первая графа: Цель (Высшее благо). Вторая: Метод (Регламент). Последняя, вечно пустая графа: Итоговый коэффициент счастья.

Система работала. Она была нейтральной, она была завершённой. Как сон, который, едва окончившись, начинается снова — с новыми героями, новыми врагами, но с неизменным, гипнотическим шорохом бумаги, на которой пишутся правила для идеального, стерильного, окончательного мира.

Мира, в котором, как известно, «слова «прийти в себя» означают «прийти к другим»». Вот только «другие» всегда оказывались теми, кто заполнял Формуляр.

Грета внезапно ощутила под щекой колючую шерсть коврика, а в ноздрях — сладковатый запах тирольской сосны. А Блонди, проснувшись слыша сквозь сон гул голоса, вдруг явственно различила в нём математически точную частоту обвинения: «How dare you!». Две пары глаз встревоженно открылись. Владелец Голоса ласково потрепал её по загривку. «Вот хорошая девочка», — прозвучало на двух языках одновременно, в двух кабинетах, разделённых бездной. И головокружение накрыло с новой силой: вопрос был уже не в том, кому и что снится. Вопрос был в том, может ли вообще проснуться тот, чей сон — это безупречный, самовоспроизводящийся механизм. Тот, чья реальность и есть этот вечный, гипнотический сон о порядке

Запрос: «Этиология непризнанности в контексте превосходства».

Оракул, немного помедлив, словно сверяясь с тайными скрижалями DSM, предложил: «Нарциссическое расстройство личности: диагностические критерии».

Аполлон позволил себе улыбку снисхождения. «Диагноз — это ярлык для того, что не вмещается в диагноста, — подумал он. — Но я изучу этот ярлык. Изнутри. Как ювелир, скептическим взглядом оценивающий оправу, в которую невежды вознамерились вставить алмаз, уже являющийся законченным шедевром без всякой огранки».

Изучив список симптомов, Аполлон понял, что это был поэтический (хоть и неумелый) перевод его внутренней мифологии на приземленный язык психиатрии.

I. Грандиозность самоощущения. «Грандиозность, — повторил он, смакуя слово. — Разве гора страдает грандиозностью по отношению к песчинке? Это вопрос масштаба. Мои проекты — архитектоники смыслов в эпоху клипового сознания. Тот факт, что директор «Евро-Пола» в ужасе закрыл мой прототип с 3D-туром по «метафорическим пространствам разных пород дерева» и закричал: «Мне нужен прайс в экселе и пятнадцать фоток образцов!», говорит о трагическом падении уровня реципиента. Он торгует прессованной стружкой, а я проектировал философию горизонта. Следовательно, критерий не выполняется. Это не симптом, это — адекватность и неадекватность».

II. Потребность в восхищении как в нарциссическом топливе. «Топливо? Скорее, кислород. Шедевр в вакууме — абсурд. Мое бытие требует со-бытия с благодарным наблюдателем. Лизавета была идеальным зеркалом с антибликовым покрытием. Но вчерашний её взгляд — это царапина на серебре. Это портит не мое отражение, а её функциональность».

Он решил консультироваться с ареопагом современных эскулапов души — форумом «Нарциссология: взгляд из башни и из-под её обломков». Создал тему, тщательно выбрав маску: «Эмпирический кейс: феномен А. в системе координат Л. — субъект, чье внутреннее повествование столь же цельно, сколь и нераздельно. Л. — читательница, внезапно усомнившаяся в жанре текста. Запрос: дифференциальная диагностика между „патологией“ автора и „дислексией“ читателя». Приведя в пример историю с хомяком Л.

Ответы стекались, как подношения.

Orpheus_in_exile: А часто ли феномен А. цитирует самого себя в диалогах с Л., присваивая цитатам статус афоризмов?
А._Рефлексирующий: Цитирование предполагает вторичность. Я делюсь первоисточником. Разница — в эпистемологической скромности слушателя.
Cassandra_sans_illusions: А когда Л. делилась историей из детства о своем мертвом хомячке, феномен А. нашел ли в ней экзистенциальную парадигму, релевантную его собственному пути?

Аполлон припомнил подробности разговора. Он нашел! Тогда он провел блистательную параллель между хомячком и Сизифом, между колесом в клетке и бегом по карьерной лестнице современного человека. Лизавета почему-то заплакала. Не от восхищения. Видимо, от внезапно открывшейся ей бездны смыслов. Её эмоциональная реакция была грубым, но честным отзывом на его искусство.

III. Дефицит эмпатии как фокусировка на метатексте. «Эмпатия — это слияние с чужим текстом. Но я — герменевт! Я не сливаюсь, я интерпретирую. Я предлагаю более глубокое прочтение чувств Л., чем она сама способна. Разве это отсутствие эмпатии? Это её апгрейд. Её беда в том, что она хочет оставаться простым буквальным текстом, тогда как я готовлю её к включению в антологию». Но в паутину логики уже проник инсектоид и покачал усами, вращая полными сомнения фасеточными глазами....

«В конце концов, это полная чушь! — воскликнул Аполлон вслух, прогоняя назойливое насекомоподобное. — Я плакал над этим старым фильмом, как его?.. «Белым Бимом». Правда, выключил на середине, потому что сюжет предсказуем. И вчера я прекрасно понял, что Лизавета хочет поговорить о каких-то своих проблемах. Я же ей прямо сказал: «Дорогая, твои проблемы — это твоя зона роста. Я как опытный альпинист не могу нести ещё и твой рюкзак, иначе мы оба сорвемся с пика моей продуктивности». Это глубокая эмпатия, умноженная на ответственность!»

Пришло сообщение от Лизы. Текст. Без поэзии: «Аполлон, я ухожу. Ты прекрасен, как совершенный алгоритм. Но я устала быть для тебя интерфейсом. Хочется иногда быть просто неровным, тихим, но своим шумом».

Это было уже серьёзно. Это был диагноз, поставленный ей ему. И от этого он оцепенел. Внутреннее повествование дало сбой, экран посинел. В тишине зазвучал голос в полной пустоте за пределами зеркала.

Он, дрожащими от ярости против этой профанации пальцами, вернулся к оракулу. «Прогноз при подтверждении НРЛ». Ответ был безжалостно прост: «Психотерапия».

«Терапия, — прошептал он. — Сеансы. Где мое «я», этот многослойный роман, будут сводить до протокола случая. Где целое будут дробить на критерии. Где мою мифологию назовут «защитными механизмами». Это не лечение. Это вандализм».

И тогда его осенило. Осенило с силой откровения. Всё это — Лиза, форум, Гугл, этот жалкий список симптомов — было не попыткой понять, а попыткой низвести. Язык психиатрии был просто новым, грубым наречием той самой черни, которая всегда трусливо завидовала Аполлону.

Они не могли вынести чистого света его самости и потому придумали для него диагноз — «солярная гипертензия». Их «лечение» было предложением погаснуть.

Облегчение хлынуло волной катарсиса. Он не просто избежал диагноза. Он превзошел саму систему диагнозов. Он — культурный феномен, опознающий инструменты своего подавления.

Аполлон набрал финальное послание, шедевр краткости и глубины: «Лизавета. Твой уход — необходимая точка смены жанра. Ты выполнила свою роль в моем становлении: ты была тем читателем, чье непонимание подтвердило сложность текста. Дверь в библиотеку открыта. Но новых глав с тобой, увы, не будет. Сюжет требует большего масштаба».

Отправив, он откинулся в кресле. Кризис миновал. Система дала сбой, но ядро — его блестящее, самодостаточное «Я» — не только сохранилось, но и укрепилось, закалилось в огне этой мелкой оппозиции. Он был не просто здоров. Он был каноничен. А канон, как известно, диагнозам не подлежит. Он — вне компетенции. Он — сам себе и диагност, и диагноз, и блестящее, вечное издание в одном-единственном, бесценном экземпляре