LyingBody

Вообрази, что небо над Отвалом никогда не бывает чистым — даже в полдень оно напоминает грязную тряпку, которой вытирали рыбий жир, а солнце пробивается сквозь смрадные испарения мусорных куч как бледная, грязная монета, которую стыдно подать нищему.

Вообрази, что это место прилепилось к подножию городской стены, которая уходит в облака такой высоты, что шея затекает, если задрать голову, и кажется, будто сами горы отгораживают живых от тех, кого уже списали со счетов. Здесь пахнет прокисшим пивом, прелыми тряпками, ржавым железом и чем-то прогоркло-тошнотворным — тем, что когда-то было едой, а стало лишь поводом для драки собак и людей, которых давно уже не различишь по сути.

Вообрази, что маленькая девочка по имени Ливень — ей пять или шесть, она сама не знает — сидит на перевернутом бочонке из-под селедки, сжимая в кулаке край грязного платья, и ждет. Она ждет, когда мама вернется за ней с того конца Отвала, где торгуют кишками и потрохами и меняют разное на склянку дешевого пойла.

Вообрази, как она поджимает губы, чтобы не заплакать, потому что вчера какой-то дядя в лохмотьях сказал, что плачущих детей забирают под стену, и оттуда никто не возвращается, даже воздух не выходит оттуда, только тяжелое, влажное молчание.

Вообрази, что мама девочки, женщина, которую здесь называют Тряпичная Сью, потому что она собирает тряпье для мастерской, на самом деле стоит за три костра от того места, где сидит Ливень, и смотрит на дочь сквозь щель в широкой доске забора. Её левая рука сжимает тощий кошель с медяками — все, что она заработала за две недели, раздирая пальцы о гвозди и шершавые края досок, а правая рука дрожит у горла, где висит амулет в виде слезы — единственное, что осталось от ее собственной матери, умершей в родах на этой же куче мусора.

Вообрази, что Сью не бросила девочку — она оставила ее, и это разные вещи, как она сама себе шепчет, глотая соленую слюну. Бросить — значит уйти и забыть, а оставить — значит уйти и вернуться с едой, когда найдешь что-то съедобное в корытах у городских ворот, пока стражники пьют свой утренний отвар и не глядят на шарящих по помойкам. Вообрази, что она говорит себе это уже шесть часов подряд, но внутри, под ребрами, растет холодная уверенность: сегодня она вернется к дочери слишком поздно или с пустыми руками, и тогда Ливень посмотрит на нее тем взглядом, который страшнее любой монетной лихорадки, — взглядом, в котором умирает вера в то, что мама вообще существует.

Вообрази, что в двух сотнях шагов от Отвала, за грудой битого кирпича и дохлой собачьей туши, стоит человек, которого здесь никто не знает, но чьей тени боятся даже крысы. Это охотник на монстров по прозвищу Костоправ — высокий, сутулый, с лицом, изрезанным шрамами в тех местах, где шрамы обычно не ставят, потому что туда никто не бьет в драке, туда бьют только когти или жвала.

Вообрази, что его плащ сшит из разных кож — свиной, бычьей, человеческой? Он сам уже забыл, когда и где добывал каждый лоскут, и это не важно, важно только то, что плащ не промокает и не горит в кислоте, которой плюются некоторые твари.

Вообрази, что Костоправ заметил девочку час назад, когда она проходила мимо, волоча за собой куклу без головы, и он насторожился не потому, что девочка была чем-то примечательна, а потому, что она была одна. Для охотника на монстров одиночество ребенка в таком месте — это запах крови за три дня до того, как кровь прольется, это та дрожь в воздухе, которая бывает перед землетрясением, когда звери убегают, а люди еще улыбаются, думая, что завтра будет как вчера. Он присаживается на корточки и водит пальцем по земле, собирая слизь и пыль, нюхает — и понимает, что здесь уже прошло нечто, чей след пахнет не гнилью, а чем-то более древним, чем сама гниль, чем сам Отвал, чем даже городские стены с их вековыми рунами.

Вообрази, что монстр, о котором думает Костоправ, на самом деле лежит в двадцати шагах от девочки, зарытый в груду старой одежды, и ждет. Это существо не имеет имени на человеческом языке, потому что те, кто мог бы дать ему имя, давно уже стали частью него — переваренные, растворенные, забытые. Охотники называют таких «хитрецами» или «подменышами», но это слишком ласковые слова для твари, которая умеет принимать облик любого человека, которого видела хотя бы раз, и делает это так искусно, что мать не отличит подменыша от своего ребенка, если не прикоснется к его коже.

Вообрази, как хищник медленно разворачивается в своей норе из тряпья, вытягивая длинное, беспозвоночное тело, покрытое серой слизью и прилипшими к ней перьями, монетами, пуговицами — всем, что когда-то было частью людей, которых оно сожрало.

Вообрази, что оно голодно уже три дня, потому что стража стала реже выкидывать трупы за стены, а живые дети Отвала научились держаться стаями, как крысята, и этот маленький одиночка — настоящая удача, такая редкая, что монстр боится даже дышать, чтобы не спугнуть добычу.

Вообрази, что Ливень слышит, как под тряпками что-то шевелится, и сначала думает — крыса. Но она не боится крыс, потому что крысы в Отвале — это еда, если ты быстрый, и смерть, если ты медленный, но мама научила ее бить палкой по хвосту, и с тех пор ни одна крыса к ней не подходит. Она наклоняет голову, вслушиваясь в шорох, и видит, как из-под старой рубахи выползает что-то похожее на очень худую человеческую руку, только пальцев на ней шесть, и все они сгибаются в обратную сторону. Девочка не кричит — в Отвале дети не кричат от страха, потому что крик привлекает внимание, а внимание здесь всегда недоброе. Вместо этого она медленно слезает с бочонка, пятясь задом, как рачок, которого она ловила в мутной луже у сапожной мастерской, и чувствует, как ее левая нога проваливается в пустоту — там, где под мусором скрывается глубокая яма, вырытая то ли людьми в поисках цветного металла, то ли еще кем похуже.

Вообрази, что в этот же самый момент Сью наконец отрывает взгляд от щели в заборе и делает шаг к дочери, но что-то останавливает ее. Это что-то — не страх и не сомнение, а чей-то тяжелый взгляд, который давит на затылок, как ладонь палача перед тем, как он опускает топор. Она оборачивается и видит мужчину в пестром плаще — он стоит в десяти шагах, не прячется, не нападает, просто смотрит на нее глазами человека, который видел такую смерть, что обычная смерть ему кажется ласковой собакой, трущейся о колено.

Вообрази, как Костоправ подносит палец к губам и затем указывает куда-то в сторону, где сидела Ливень. Сью видит только гору тряпья и свой собственный страх, отраженный в мутном стекле, воткнутом в эту гору, но что-то в указательном жесте незнакомца заставляет ее сердце биться так часто, что она чувствует вкус меди на языке.

Вообрази, что монстр уже понял: девочка заметила его, и теперь нельзя ждать, когда она сама подойдет ближе. Его тело начинает менять форму — это всегда больно, но голод заглушает боль, превращая ее в острое, сладкое удовольствие. Кости ломаются и срастаются заново, как серая кожа розовеет и становится гладкой, как появляются волосы — светлые, тонкие, такие же, как у девочки, потому что хищник видит свою жертву и подражает ей, чтобы запутать, чтобы позвать на помощь голосом, которого взят у того, кто уже съеден.

Вообрази, что из кучи тряпья выползает маленькая девочка — точно такая же, как Ливень, только чуть старше и с пустыми, совершенно белыми глазами без зрачков, — и протягивает руку к настоящей девочке, шепелявя нараспев: «Ливень, не бойся, это я, это мама меня послала, мама зовет тебя кушать». Ливень смотрит на свое отражение — не в зеркале, а в живом, дышащем лице, которое улыбается ей улыбкой, полной игл вместо зубов, — и впервые в жизни понимает, что такое настоящий ужас. Это не крик, который застревает в горле, и не слезы, которые не могут вытечь из пересохших глаз, это такое оцепенение, когда душа сворачивается в комок и прячется куда-то в пятки, оставляя тело пустым и легким, как прошлогодний лист.

Ноги отказываются ее держать, и она падает на колени в грязь, и мокрая земля хлюпает под ней, и этот звук — самый громкий в мире, потому что монстр замирает, услышав его, и его белые глаза расширяются, и на долю секунды Ливень видит в них не злобу, а то же самое оцепенение — узнавание смерти.

Вообрази, что Костеправ перестает быть наблюдателем в тот самый миг, когда монстр протягивает руку к девочке. Его движение не видно глазу — только слышен хруст щебня под ногами и свист рассекаемого воздуха, а затем между Ливень и подменышем вырастает сталь — длинный, узкий клинок, покрытый насечками, похожими на молитвы, написанные на неизвестном языке.

Вообрази, что охотник не кричит боевых кличей и не читает заклинаний — он просто делает свое дело, как мясник на бойне, которого не впечатлит вид крови, потому что кровь — это всего лишь жидкость, которая мешает резать аккуратно. Вообрази, как его клинок входит в плечо монстра, но вместо крови оттуда брызжет что-то черное и вязкое, пахнущее уксусом и горелым сахаром, и существо издает звук, похожий на плач новорожденного и одновременно на скрип несмазанной петли.

Вообрази, что Сью, услышав этот звук, вдруг бежит — не к дочери, а от нее, и это бегство длится ровно три шага, а потом она останавливается, потому что ноги сами разворачивают ее обратно, и она понимает, что страх за свою жизнь кончился в ту секунду, когда она увидела, как незнакомец замахивается на существо, которое выглядит как ее дочь, только чуть старше.

Вообрази, как она бежит к Ливень, падает рядом с ней на колени, прижимает девочку к себе, и они обе смотрят на битву, которая длится не больше минуты, но кажется вечностью, потому что каждая секунда наполнена хрустом, плеском и тем уксусным запахом, который щиплет глаза и заставляет кашлять.

Вообрази, что монстр не слаб — он хитер, быстр и очень зол. Он уворачивается от второго удара, извиваясь всем телом, и его ложное лицо сползает набок, обнажая под собой воронку, усеянную рядами загнутых внутрь зубов. Он бросается не на охотника, а на женщину с девочкой — потому что он понял, что их связь, их страх друг за друга делает их медленнее, уязвимее, вкуснее. Костоправ перехватывает его в воздухе, как кошка перехватывает птицу, — ударом сбоку, ломая хребет, и вбивая клинок в землю по самую рукоять, и черная жижа заливает грязную землю, и на мгновение вся эта куча мусора, ржавчины и отчаяния освещается каким-то болезненным, фиолетовым светом, исходящим из раны существа.

Вообрази, что после того, как все кончается — монстр затихает, его тело сжимается, превращаясь в серый, сморщенный комок, похожий на старый гриб, — Костеправ вытирает клинок о штанину и садится на корточки перед женщиной и девочкой. Он смотрит на них долго, изучающе, как смотрит мастер на бракованную деталь, решая, стоит ли ее чинить или проще выбросить. Его голос, когда он наконец говорит, звучит как скрежет камня о камень, но в этом скрежете есть что-то почти человеческое — усталость, которой не спрятать за шрамами: «Ты бросила ее», — говорит он Сью, и это не вопрос, а приговор, но Сью качает головой, и слезы текут по ее лицу, размывая грязь, и она бормочет что-то про еду, про то, что хотела вернуться, про то, что у нее нет выбора.

Вообрази, что Ливень вдруг отстраняется от матери и смотрит на охотника чистыми, сухими глазами — она не плакала все это время, и теперь не плачет, потому что в ней что-то сломалось или, наоборот, склеилось намертво.

Вообрази, как она говорит тихо, но отчетливо: «Она не бросала меня. Она просто ушла за едой. А вы убили девочку, которая была как я, и это плохо». Костоправ усмехается — в первый раз за много лет, и его усмешка похожа на трещину в старом камне, — и отвечает: «Это не была девочка, малышка. Это была тварь, которая научилась притворяться». Он протягивает ей руку, и на его ладони лежит что-то маленькое, круглое, похожее на стеклянный глаз, — то, что осталось от монстра, его «сердце», которое в городе можно продать алхимикам за целый мешок серебра. «Возьми, — говорит он. — Это твоя плата за то, что ты не закричала. Держи его при себе, и ни одна тварь не подойдет к тебе ближе, чем на десять шагов».

Вообрази, что Сью смотрит на этот подарок с ужасом и благоговением одновременно, но девочка берет его без колебаний, прячет за пазуху, и какое-то тепло разливается по ее груди — не тепло доброты, а тепло выживания, которое страшнее и прекраснее всего, что она знала до сих пор. Костоправ встает, кивает им обоим — не прощаясь, потому что охотники на монстров не прощаются с теми, кого могут увидеть снова только на очередной бойне, — и растворяется в смрадном воздухе Отвала, оставляя после себя только запах уксусной крови и странное чувство, что стены города вдруг стали чуть выше, а небо — чуть ниже.

Вообрази, что мать и дочь остаются вдвоем среди мусора, и Сью обнимает Ливень так крепко, что девочка кряхтит, но не вырывается. Они сидят в тишине, нарушаемой только далеким лаем собак и звоном колоколов на городской стене — там, где живут люди, которым нет дела до того, что творится внизу. Сью шепчет дочери что-то бессвязное, обещает больше никогда не оставлять ее одну, даже на минуту, даже ради еды, даже ради того, чтобы умереть с голоду вместе, но не врозь. Ливень слушает эти обещания, и верит им, и не верит одновременно, потому что в ее груди, там, где лежит стеклянный глаз убитого чудовища, зарождается новое знание: мамы иногда уходят, и это не всегда значит, что они вернутся, но это не значит, что они не любят.

Вообрази, что в той самой груде тряпья, где лежал монстр, медленно, как утренний туман над болотом, начинает сгущаться новая тьма. Черная жижа, пропитавшая землю, втягивается обратно в сморщенный комок, и комок вздрагивает, и сжимается, и снова вздрагивает — как сердце, которое никак не может решиться остановиться окончательно. Глубоко под землей, там, где корни мусорных куч переплетаются с древними, забытыми ходами, прорытыми еще до того, как на этом месте вырос первый город, открываются глаза без зрачков — не одни, не двое, а целый выводок, и все они смотрят вверх, туда, где пахнет девочкой, ее страхом и стеклянным глазом их убитого брата.

Вообрази, что Костоправ знает об этом, но не возвращается, потому что его работа никогда не кончается, а только делает паузу, чтобы перевести дух, и за этой паузой всегда следует новый бой.

Вообрази, что через три дня после этих событий в Отвал приходит городской стражник — не для того, чтобы наводить порядок, а потому что заблудился, напившись дешевого пойла в трактире у ворот. Он бредет по колено в мусоре, проклиная нищих, богов и свою мать, и вдруг видит маленькую девочку, которая сидит на перевернутом бочонке и смотрит на него немигающим взглядом, слишком спокойным для ребенка.

Вообрази, как стражник хочет пройти мимо, но девочка говорит ему: «Вы не должны сюда ходить. Здесь монстры. Но я их не боюсь, потому что у меня есть глаз». Стражник смеется, отворачивается и делает шаг в сторону, но его нога проваливается в пустоту — туда, где под мусором скрывается глубокая яма, вырытая неизвестно кем, — и он падает, и крик его обрывается слишком быстро, потому что из ямы доносится только влажный, чавкающий звук, похожий на то, как большая кошка раздирает добычу.

Вообрази, что Ливень не оборачивается на этот звук. Она сжимает в кулаке стеклянный глаз, который теперь кажется теплым и живым, и смотрит туда, где над городской стеной занимается новый рассвет — грязный, унылый, но все-таки рассвет. Где-то в глубине Отвала Сью собирает тряпье, то и дело оглядываясь на дочь, и на ее лице застыло выражение, которое трудно назвать улыбкой, но которое точно не является больше отчаянием. Костоправ уже за двести миль отсюда, выслеживает другую тварь в другом таком же месте, но иногда, когда он чистит клинок, он вспоминает глаза девочки — те, которые не заплакали, — и думает, что, возможно, он спас не того ребенка сегодня. А возможно, именно того. И эта мысль — единственная, которая не дает ему уснуть по ночам, но и единственная, ради которой он просыпается по утрам.

Отвал живет своей жизнью: крысы грызут мертвечину, нищие делят место под тряпичным навесом, городская стража не сует носа за стены, а монстры — те, что из плоти, и те, что из отчаяния, и те, что из любви, которая слишком тяжела, чтобы ее нести, — все они бродят среди мусора, невидимые для тех, кто не хочет их видеть.

Вообрази, что маленькая девочка с куклой без головы и стеклянным глазом за пазухой вырастет здесь или не вырастет — это зависит не от монстров, а от того, сколько раз мама уйдет за едой и сколько раз вернется.

Вообрази, что каждая такая история — это просто еще одна ночь в Отвале, еще один вдох между ударами сердца, еще один шаг по грязи к тому, что мы называем завтра, хотя на самом деле это просто сегодня, только чуть темнее и чуть холоднее, чем было вчера.

***

Пишу короткие рассказы на boosty.to/uncompetent

Все истории происходят в пределах одного региона вымышленного мной мира.

В опустившейся на Ущелье Скорби ночи не было слышно ни сверчков, ни сов. Тишина здесь была не пустотой, а субстанцией — тяжелой, липкой, давящей на барабанные перепонки. Ее нарушал лишь мерный скрип промерзшего дерева ворота да глухой стук копыт о камень.

В центре Чаши Покаяния, естественной каменной впадины, окруженной отвесными стенами базальта, висел козел. Белый, как первый снег, он дрожал мелкой дрожью, но не от холода. Толстая пеньковая веревка, натертая смолой и серебряной пылью, была обмотана вокруг его туловища и тянулась вверх, к блоку, вделанному в каменный козырек скалы. Козел висел в воздухе, в трех метрах от земли, медленно вращаясь вокруг своей оси. Его голова была безвольно опущена, рога чертили в воздухе бессмысленные круги, а в больших глазах с горизонтальным зрачком застыла неземная тоска, словно он понимал всю символику своего положения.

Наверху, у ворота, стоял брат-послушник Рейнхард. Ему было всего шестнадцать, и его еще не посвященную в рыцари душу каждый раз выворачивало наизнанку от этого зрелища. Он потихоньку травил веревку, позволяя козлу с рывками, медленно, дюйм за дюймом, опускаться вниз. Рывки были важны. Они создавали нужный звук, нужную вибрацию в воздухе.

Внизу, в темноте, копошились тени.

Их было семеро. Они сгрудились под спускающейся жертвой, задрав головы. В полумраке нельзя было разглядеть черт их лиц, лишь смутные силуэты — мужские, женские, даже один детский. Но Рейнхард знал их лица. Вчера он носил им баланду из чечевичной похлебки и читал вслух «Кодекс Сдерживания». Сегодня их лица были искажены до неузнаваемости.

Они тянули руки вверх. Это не были жесты мольбы. Это была судорога плоти, не подчиняющейся разуму. Пальцы, похожие на скрюченные ветки, скребли воздух, цеплялись за него, пытаясь ухватить хоть частицу тепла, источаемого живым существом. Они подпрыгивали, но мышцы, ослабленные неделями поста и серебряной водой, отказывались служить. Они не могли достать козла. Они могли только ждать и сходить с ума от запаха горячей крови, бьющей ключом в жилах животного.

— Тише, тише, братья и сестры, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос у самого края.

Там, опершись на трость, стоял Командор Ордена Сломанной Печати, сэр Готфрид фон Айхенвальд. Его доспехи, лишенные какого-либо герба или украшения, были выкрашены в матовый черный цвет. На плаще, цветом напоминающем запекшуюся кровь, не было вышито ни креста, ни солнца — лишь грубый контур расколотой надвое печати, залитый черным лаком. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, было бесстрастно. Только глаза — выцветшие, голубые, как ледники северных гор — внимательно следили за происходящим.

— Вы получите свое, — добавил он, не повышая голоса, но его слова четким эхом отразились от стен Чаши. — По очереди. По заслугам. Как учит Устав.

В ответ раздался сдавленный, горловой вой. Самый низкий из теней, бывший кузнец по имени Хенрик, рухнул на колени и заскреб камень ногтями, которые заострились и почернели.

— Командор... — прохрипел он голосом, в котором порвались связки. — Сила... она жжет... прикажи ему спустить быстрее! Или прикончи меня! Прикончи серебром, не мучай!

— Мучает не плоть, Хенрик, — Готфрид даже не пошевелился. — Мучает то, во что ты превращаешься, когда даешь инстинкту волю. Я спасаю тебя от вечных мук. Терпи. Это твое чистилище.

Рейнхард наверху сглотнул. Каждое такое кормление было пыткой для всех. Для тварей внизу, которые корчились в голодном безумии. Для него самого, вынужденного играть роль палача безвинного животного. И для Командора, который должен был смотреть на дело своих рук.

Орден Сломанной Печати не был обычным рыцарским орденом. Давно минули те дни, когда их предки клялись на Практикуме (книга рассказывающая о сложностях сотворения мира богами) искать следы божественного вмешательства или защищать паломников. Их печать сломалась триста лет назад, когда первый магистр, преследуя гнездо упырей в этих самых горах, наткнулся на нечто иное. В запечатанном склепе, под семью замками, висел на цепях не монстр, а существо, которое молило о смерти. Оно было вампиром, но не потерявшим рассудок зверем. Оно сохранило память, разум и ужас перед тем, во что превращалось, когда голод затуманивал рассудок.

Магистр не убил его. Он увидел в этом проклятии вызов. И сломал свою печать, перековав клятвы. Отныне целью Ордена стало не истребление нежити любой ценой, а сдерживание. Сдерживание проклятия внутри тех, кто был обращен против своей воли, кто раскаялся или был слишком ценен, чтобы его убивать. Они стали тюремщиками вампиров.

Внизу, в катакомбах под Ущельем, в кельях, обитых серебряной сеткой, томились десятки таких «новообращенных». Рыцари называли их «Гостями» (Hosts), хотя гостевой срок здесь длился десятилетиями. Это были не монстры из легенд. Обращенные в спешке, брошенные своими создателями, проклятые, они сходили с ума от жажды, но в моменты просветления молили рыцарей о помощи. Орден давал им эту помощь. Ценой пожизненного заточения, строжайшей диеты и обрядов, подобных сегодняшнему.

— Спускай, — коротко бросил Готфрид, не оборачиваясь.

Рейнхард дернул рычаг. Веревка с визгом проскользила еще на локоть. Козел жалобно блеянул, оказавшись всего в метре от тянущихся к нему рук. Один из вампиров, бывшая кружевница, девушка по имени Лизбет, которой не исполнилось и восемнадцати, вцепилась зубами в собственную руку, чтобы не закричать. Черная кровь потекла по ее подбородку, но она даже не замечала этого.

— Смотрите на него, — приказал Готфрид, кивнув на козла. — Смотрите, как он боится. Он живой. В его жилах течет жизнь. Вы хотите ее отнять. Это нормально. Но помните, что будет потом.

Тени замерли. Готфрид сделал шаг вперед, выходя на свет единственного факела. Свет упал на его лицо, и впадины щек показались бездонными.

— Вы напьетесь. Вы почувствуете, как сила разливается по жилам, заживляя раны, которые вы нанесли себе сами, пытаясь не поддаться. Вы почувствуете себя живыми. А наутро... наутро вы проснетесь с тем же голодом. Но теперь вы будете знать вкус. И жаждать его сильнее. Кровь животного — это не лекарство. Это костыль. Это якорь, который не дает течению унести вас в море безумия. Наслаждайтесь им, но не обманывайтесь.

Он говорил это сотни раз. Каждому новому «гостю». Каждый день на этом обряде, который они цинично называли «Вечерей Агнца». Это была часть их терапии, их дисциплины.

— Командор, — раздался шепот с другой стороны. Рейнхард узнал голос старшего сержанта стражи, который стоял у входа в Чашу. Сержант Бертран, здоровяк с перебитым носом и руками, похожими на две дубовые коряги, был единственным, кто носил при себе обнаженное оружие — тяжелый палаш, лезвие которого было густо смазано серебряной пастой. — С южного дозора сигнал. Приближается отряд. Верховые. Десятка два.

Готфрид не изменился в лице.

— Кто?

— Не распознали. Но кони свежие, скачут быстро. Могут быть здесь через полчаса.

Вампиры внизу, казалось, не слышали разговора. Их внимание было приковано к козлу, который теперь висел всего в полуметре от самой высокой из них. Но Готфрид нахмурился. Посторонние во время Обряда — это катастрофа.

— Рейнхард, стоп. Зафиксируй веревку. — приказал он.

Послушник замер, вцепившись в рычаг. Вампиры внизу завыли, почувствовав, что пища перестала приближаться. Лизбет рухнула на землю, ее била дрожь.

— Командор! — закричал Хенрик, в его голосе звучала животная ярость. — Ты обещал!

— Я обещал вам жизнь, а не пир, — отрезал Готфрид. — Бертран, спускайся в катакомбы. Подними братьев. Перекройте решетки. Гости должны быть в кельях через пять минут.

— Слушаюсь.

— А вы, — Готфрид обратился к теням, которые корчились внизу, — заткнитесь. Если вы издадите хоть звук, когда чужие будут проходить мимо, я лично залью вам в глотки серебряной воды и запру в солярии на востоке. Вы знаете, что это значит.

Они знали. Солярий — комната с незанавешенными окнами, выходящими на утреннее солнце. Смерть для любого из них, даже для самого сильного. Угроза подействовала лучше любых уговоров. Вой стих, сменившись тяжелым, хриплым дыханием.

Готфрид быстро поднялся по каменным ступеням, вырезанным прямо в скале, на смотровую площадку. Холодный ветер ударил в лицо, трепля полы плаща. Внизу, в долине, ведущей к Ущелью, действительно двигалась цепочка огней. Всадники. Они не скрывались, скакали с факелами, уверенные в своей силе.

— Кто бы вы ни были, вы выбрали неподходящую ночь для визита, — пробормотал Готфрид.

Через полчаса тяжелые ворота внешнего кольца Ущелья Скорби со скрежетом приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить одного всадника. Остальные два десятка остались снаружи, нервно переминаясь с ногами на промерзшей земле. Гостя пропустили внутрь.

Это был высокий мужчина в сверкающих латных доспехах, каких Готфрид не видел уже лет двадцать. Белый плащ с алым молотом — символ Храма Кузнеца, официальной церкви империи. На поясе — длинный меч в богато украшенных ножнах, на боку — церемониальный кинжал. Лицо гладко выбрито, светлые волосы уложены, взгляд надменный и брезгливый.

— Сэр Готфрид фон Айхенвальд? — осведомился гость, даже не потрудившись спешиться. — Я паладин-инквизитор Вальдемар фон Штарк, посланник Его Святейшества Верховного Теократа.

— Я Командор этих земель, — сухо ответил Готфрид, не предложив гостю ни воды, ни тепла. — С какой целью вы нарушили границу нашего удела без предварительного уведомления?

Вальдемар окинул взглядом мрачные стены ущелья, чадящие факелы, молчаливых стражников в черных доспехах и брезгливо поморщился.

— Цель у меня простая. Инспекция. До нас дошли слухи, что орден, некогда славный, погряз в ереси. Что вместо того, чтобы нести свет и карать порождения тьмы, вы… приютили их. Что вы не убиваете нежить, а держите её в подземельях, словно скот. — Он подался вперед в седле. — Это правда?

Готфрид выдержал его взгляд. Ледяные голубые глаза встретились с надменными карими.

— Мы исполняем клятву, данную триста лет назад. Наша миссия — сдерживать проклятие, а не множить трупы.

— Сдерживать? — Вальдемар рассмеялся, но смех вышел злым. — Тьму нельзя сдерживать, Командор. Ее можно только выжигать каленым железом и серебром! Эти твари — исчадия зла. У них нет души, нет надежды на спасение. Их существование — оскорбление Богу. А вы тут, судя по запаху, устроили скотобойню?

— Это Обряд. Мы кормим тех, кто был обращен насильно, чтобы они не нападали на людей, — ответил Готфрид, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. — Это позволяет нам сохранять их разум, пока мы ищем способ снять проклятие.

— Способ снять проклятие?! — паладин буквально взвизгнул. Он спрыгнул с коня и ткнул пальцем в грудь Готфрида. Перчатка звякнула о черный доспех. — Ты еретик, Готфрид! Нет способа снять проклятие, кроме смерти! Ты что, мнишь себя выше церкви? Выше самого Бога? Ты решил, что сможешь исцелить то, что проклято Им?

— Я мнил себя рыцарем, дававшим клятву защищать невинных, — тихо, но с металлом в голосе произнес Готфрид. — Скажи мне, паладин, ты когда-нибудь видел вампира, который не хотел им быть? Который в ужасе просыпается каждую ночь и молит о смерти, потому что не может смотреть на луну без мысли о крови? Ты видел детей, обращенных беглым некромантом, и плачущих матерей, умоляющих не убивать их чад?

— Дьявол искусен в соблазне, — отрезал Вальдемар. — Их слезы — ложь. Их мольбы — обман. Ты должен был убить их всех в тот же миг, как убедился в проклятии. Ты нарушил церковный закон. Ты нарушил догмат.

— Я нарушил догмат, чтобы сохранить человечность, — Готфрид отстранил его руку. — В моем подземелье сидит мать троих детей, которую укусили, когда она защищала их от дикого зверя. Она не пила человеческой крови уже три года. Она учит местных девчонок вышивать и читает им вслух. Скажи, инквизитор, ты прикажешь сжечь ее?

Вальдемар побледнел от злости.

— Ты признаешься в сокрытии нежити? Этого достаточно, чтобы арестовать тебя самого и предать суду трибунала. Именем Куднеца, я требую, чтобы ты отвел меня в свои застенки и показал мне этих тварей. Сейчас же.

Готфрид стоял молча. В голове у него лихорадочно работал механизм стратега. Два десятка всадников за воротами. Своих у него — тридцать братьев в крепости и с десяток сержантов. Но они не бойцы первого ряда. Они тюремщики, алхимики, писцы. Против хорошо вооруженных паладинов церкви у них мало шансов в открытом бою. А если начать бой, "Гости" внизу, обезумев от шума и запаха свежей крови, могут устроить бунт, который сметет все. Катастрофа.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Я проведу вас. Но с одним условием.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, еретик.

— Я Командор этих земель. Здесь мое слово — закон. Условие простое: вы пойдете один, без оружия. И наденете вот это.

Готфрид вытащил из-за пояса небольшой амулет на кожаном ремешке — грубо отлитое символичное солнце из чистого серебра.

— Что за чушь? Я паладин! — возмутился Вальдемар.

— Если вы, инквизитор, так уверены в своей правоте и святости, вам нечего бояться. Это мера предосторожности. Запах вашей крови, текущей по жилам, и запах вашего пота, если вы вспотеете от гнева, может свести с ума некоторых наших… гостей. Серебро немного приглушит вашу «ароматность» для них. А без оружия вы будете в безопасности. Мои люди не дадут вас в обиду.

Вальдемар поколебался, но самолюбие и желание уличить еретиков на месте преступления пересилили страх.

— Будь по-твоему. Но если это ловушка, мои люди сровняют эту дыру с землей.

— Я помню.

Они спускались вниз. Чем глубже, тем тяжелее становился воздух, пропитанный запахом известки, сырости и странных трав. Стены здесь были обиты медными листами, а через каждые десять шагов горели масляные лампы, заправленные маслом с примесью чеснока и серебряной пыли — для дезинфекции и отпугивания.

Вальдемар шел, брезгливо поджав губы, сжимая в руке амулет. Наконец они вышли в главный коридор, по обе стороны которого тянулись тяжелые двери с маленькими зарешеченными окошками. Из-за одной из дверей доносилось тихое пение — женский голос напевал колыбельную.

— Кто это? — спросил Вальдемар.

— Та самая мать, о которой я говорил, — ответил Готфрид. — Она укачивает воображаемого ребенка. Каждую ночь. С тех пор как поняла, что не может больше прикасаться к своим живым детям.

Вальдемар заглянул в окошко. Внутри, на грубой деревянной койке, сидела женщина в сером балахоне. Ее кожа была мертвенно-бледной, но чистой. Она действительно качала пустоту в руках и тихо напевала. На стене над койкой висел небольшой вышитый гобелен с изображением цветка.

— Она не пьет кровь три года, — сказал Готфрид. — Мы кормим её животными раз в две недели. Разум её почти цел. Иногда у неё бывают просветления, и она просит передать письмо своим детям. Мы передаем. Дети не отвечают, но она не знает об этом.

— Это чудовищно, — прошептал Вальдемар, отшатываясь от окошка. — Держать человека в таком состоянии — это пытка.

— Это жизнь, — возразил Готфрид. — Спросите её, хочет ли она умереть. Мы спрашивали. В первый год — хотела. Теперь — боится. Боится, что если умрёт, то не увидит детей в загробном мире, ведь она в нынешнем своем состоянии слуга Вартулага.

Они пошли дальше. Вальдемар заглядывал во все камеры. Видел Хенрика-кузнеца, который сейчас сидел в углу и тупо смотрел на стену, зажимая раны на руках, нанесенные самому себе. Видел Лизбет, скорчившуюся в комок и тихо плачущую. Видел старого монаха, который бормотал псалмы на Древнем языке, путаясь в словах, потому что память угасала.

— И много их? — спросил Вальдемар, когда они вышли в центральный зал, где на стенах висели карты и схемы ходов катакомб.

— Сорок семь, — ответил Готфрид. — Плюс трое «старых» в самой глубине. Те, кого мы держим уже больше ста лет. Они почти не теряют рассудок, но им нужно много крови. Мы проводим Обряды каждую ночь для разных групп. Это сложная логистика.

— И ты считаешь это моральным?

— А ты считаешь моральным сжигать живых людей, пусть и проклятых, только потому, что боишься их? — Готфрид устало посмотрел на паладина. — Мы не святые, инквизитор. Мы грешники, взявшие на себя грех этих созданий. Мы держим их в клетках, кормим, как скот, и надеемся, что когда-нибудь кто-то найдет способ вернуть им человеческую сущность. До тех пор мы — Сломанная Печать. Мы стоим между миром живых и миром проклятых, принимая удары с обеих сторон.

Вальдемар молчал долго. Его лицо было непроницаемо.

— Ты нарушил закон, — наконец сказал он. — Я должен доложить об этом.

— Докладывай, — кивнул Готфрид. — Но прежде чем ты уедешь, я хочу показать тебе кое-что еще.

Он провел его в маленькую часовню, высеченную в скале. Там, на алтаре, вместо распятия стояла та самая сломанная печать — массивный серебряный диск, расколотый надвое. Перед алтарем на коленях стояли три рыцаря в черном и тихо молились.

— О чем они молятся? — спросил Вальдемар.

— О спасении душ своих подопечных, — ответил Готфрид. — И о том, чтобы у них хватило сил не возненавидеть их. Это самое трудное — не возненавидеть тех, кто лишает тебя сна и покоя, кто заставляет тебя каждую ночь убивать невинных животных, чтобы сохранить их рассудок. Легко убивать монстров. Трудно любить монстров, потому что вчера они были людьми.

Вальдемар покинул Ущелье Скорби под утро, так и не сняв амулет. Его отряд ускакал на юг, оставив за собой лишь облачко пыли. Готфрид стоял на стене и смотрел им вслед.

— Он вернется, — раздался голос Бертрана. — С армией.

— Знаю, — кивнул Готфрид. — Но не сегодня. И не завтра. А нам нужно готовиться. Укреплять подземелья. Искать союзников.

— Каких союзников, Командор? Кто пойдет против церкви?

Готфрид усмехнулся уголком губ.

— Те, кто тоже видел, что мир не черно-белый. Те, кто понимает, что дьявол может плакать, а святой — убивать. Такие есть. Я их найду.

Он спустился со стены и направился в Чашу Покаяния. Козел все еще висел там, обессиленный, едва живой от страха. Внизу, в тени, его ждали семеро. Они сидели смирно, вцепившись друг в друга, сжимая руки так, что кости трещали. Они ждали. Рейнхард вопросительно посмотрел на Командора.

— Продолжай, — приказал Готфрид, останавливаясь в тени арки.

Веревка снова заскрипела. Козел медленно опустился. Вампиры не набросились на него сразу. Они ждали, пока копыта коснутся земли. И только когда животное жалобно блеяло, пытаясь встать на дрожащие ноги, самая молодая, Лизбет, шагнула вперед. Она подошла к козлу, погладила его по голове дрожащей рукой, и слезы потекли по её бледным щекам.

— Прости, — прошептала она. — Прости нас, маленький.

А потом она припала к его шее. Готфрид закрыл глаза. Он слышал этот звук каждую ночь уже тридцать лет. Звук, который должен был вызывать отвращение, но вызывал лишь бесконечную, вселенскую усталость.

Он открыл глаза и посмотрел наверх, на клочок звездного неба, видневшийся над ущельем.

«Мы — Сломанная Печать, — подумал он. — Мы запечатываем не ад, а собственную совесть, чтобы она позволила нам делать то, что мы делаем. И однажды эта печать треснет окончательно. Но не сегодня».

Рейнхард смотрел, как Командор уходит в темноту коридора, ведущего в его келью. Плечи рыцаря были ссутулены, шаг тяжел. Послушник перевел взгляд на Чашу, где семеро теней склонились над поверженным телом агнца. Ритуал жертвоприношения, ритуал милосердия, ритуал проклятия — все смешалось в этой яме под открытым небом.

Он дернул за веревку, поднимая пустую петлю наверх. Завтра будет новый козел. Послезавтра — новый. И так до тех пор, пока небо не упадет на землю или пока Сломанная Печать не рассыплется в прах. А пока она держится, Ущелье Скорби будет стоять, храня свою тайну. Тайну о том, что монстры не всегда рождаются монстрами, и что самый трудный бой — это бой за искру человечности в груди того, кого мир уже проклял.

***

Пишу короткие рассказы на boosty.to/uncompetent

Все истории происходят в пределах одного региона вымышленного мной мира.

Утро началось с тишины. Не той глухой, что давит на уши перед грозой, а мягкой, обволакивающей, будто сам лес затаился в ожидании. Я открыла глаза, и первое, что увидела – паутину, протянутую от оконной рамы к сушёным пучкам зверобоя. Паук, маленький мастер своего дела, уже трудился, поправляя серебристые нити. Хорошая примета. 
Печь ещё хранила тепло, но огонь почти угас. Я подбросила щепок, подула на тлеющие угли, и через мгновение пламя уже лизало смолистые поленья. Поставила котелок с водой – сегодня нужно было приготовить настой из чабреца для старухи Марфы, у которой снова разыгрался кашель. 
Пока вода грелась, вышла во двор. Воздух был влажным, пахнущим прелой листвой и чем-то ещё – едва уловимым, горьковатым. Беладонна, должно быть, зацвела у ручья. Надо будет сходить, собрать, пока солнце не высушило росу. 
Куры уже копошились у забора, выискивая червяков в рыхлой земле. Бросила им горсть зерна, проверила капканы – пусто. Хорошо. Не хотелось сегодня возиться с дичью. 
Вернувшись в дом, заварила чай из мяты и иван-чая. Пока он настаивался, разложила на столе травы, собранные накануне: душицу, тысячелистник, несколько веточек полыни. Последнюю нужно было мелко нарезать – старый Григорий просил средство от боли в суставах. 
Солнце поднялось выше, и золотые лучи пробились сквозь щели в ставнях, заиграли на глиняных горшках, где хранились мази и настои. В углу тикали часы, подарок какого-то странствующего купца много лет назад. Они редко показывали верное время, но я привыкла к их неторопливому, убаюкивающему стуку. 
Ко мне пришла первая посетительница ещё до полудня – девочка лет десяти, с перепачканным в земле подолом и широко раскрытыми глазами. 
— Тётка Арина, мамка послала, — прошептала она, протягивая корзину с яйцами. — Говорит, чтоб вы бабку Дарью посмотрели. 
Я кивнула, взяла корзину, сунула девочке в руки пакетик с леденцами из корня солодки. 
— Скажи, что приду после заката. 
Девочка исчезла так же быстро, как и появилась, а я принялась за работу. Бабка Дарья болела уже давно, и с каждым месяцем ей становилось хуже. Вчерашний чай с шалфеем, видимо, не помог. 
Я достала толстую книгу в потрёпанном кожаном переплёте – наследство от моей бабки, такой же травницы, как и я. Страницы пожелтели от времени, но записи были чёткими, выведенными аккуратным почерком. Нашла нужный рецепт, принялась собирать ингредиенты. 
Корень мандрагоры, щепотка порошка из крыльев летучей мыши, три капли росы, собранной в полнолуние... Всё это я смешала в маленькой ступке, читая про себя старую молитву. Смесь зашипела, приобрела синеватый оттенок. 
Я перелила её в маленькую стеклянную бутылочку, запечатала воском. 
К полудню пришёл ещё один посетитель – молодой парень из деревни, с глубокой царапиной на руке. 
— Волк, — буркнул он, смущённо опуская глаза. 
Я промыла рану настоем из календулы, наложила повязку с мёдом и толчёным подорожником. Парень покраснел, когда я дотронулась до его руки, сунул мне медяк и убежал, даже не попрощавшись. 
День шёл своим чередом. Я перебирала травы, сушила новые, раскладывала их по полкам. Потом пошла к ручью, собрала белладонну, как и планировала, заодно набрала корней валерианы – они пригодятся для успокоительного. 
Вечером, как и обещала, отправилась к бабке Дарье. 
Её изба стояла на краю деревни, покосившаяся, с провалившейся кое-где крышей. Внутри пахло болезнью и старостью. 
Бабка лежала на кровати, покрытая лоскутным одеялом. Её дыхание было хриплым, прерывистым. 
Я дала ей приготовленное снадобье, поставила горчичники, напоила чаем с мёдом. 
— Помру скоро, — прошептала старуха, глядя на меня мутными глазами. 
— Все мы помрём, — ответила я, поправляя ей подушку. 
Она засмеялась, беззвучно, одними губами. 
Я оставалась с ней до глубокой ночи. Когда вернулась домой, луна уже висела высоко в небе, освещая тропинку сквозь лес. 
В доме было тихо. Только часы тикали в углу, да огонь в печи потрескивал, напоминая, что жизнь продолжается. 
Я села за стол, достала книгу, сделала новую запись. 
Завтра будет новый день. 
И новые травы. 
И новые люди, которым я смогу помочь. 
Или нет.

***

Пишу короткие рассказы на boosty.to/uncompetent

Все истории происходят в пределах одного региона вымышленного мной мира.

Кровь сочилась между пальцами, пытавшимися заткнуть рваную рану на шее. Веридий слышал хриплое, прерывистое бульканье – свой собственный вдох, который уже не мог наполнить легкие. Лес вокруг, еще секунду назад бывший просто мрачноватой чащей на южной окраине королевства, теперь плясал в глазах безумным хороводом из темных стволов и клочьев свинцового неба. Где-то рядом хрипел и бился в предсмертных судорогах сержант. Слышался победный, гортанный вой гоблинов, их топот, звяканье украденного оружия. Он, Веридий из корпуса лазутчиков, лучший следопыт в своем отряде, привел их прямиком в засаду. Как? Он не заметил ни сбитой травы, ни обломанных веток, ни этого странного, затхлого запаха, который теперь, смешавшись с запахом крови и испражнений, висел в воздухе.

Мысль была тяжелой и вязкой, как смола. Он не должен был выжить. Его уже не было. Это понимание пришло не со страхом, а с холодным, всепоглощающим стыдом. Пес. Где Лорд? Верный, ушастый дворняга, его тень и единственный друг за все годы службы. Последним, что увидел Веридий, была ветка колючего куста, нависшая прямо над его лицом. Потом тьма нахлынула беззвучно и мгновенно, смывая и боль, и стыд, и сам лес.

Но тьма не была небытием. Она сжалась, загустела и обрела форму. Форму бесконечного, удушающего лабиринта из черного, отполированного до зеркального блеска камня. Воздух был обжигающе горяч и пах серой, железом и чем-то невыразимо сладким, от чего тошнило. Веридий стоял, вернее, существовал в каком-то подобии тела, на узком каменном мостке, нависавшим над пропастью, из которой доносились бесчисленные голоса – стоны, рычание, бормотание, смешки, полные злобы и похоти. Это был Гифергаль. План демонов и дьяволов. Ад, Преисподняя, Нижние миры – у него было много названий в молитвенниках и сказках у костра. Веридий, никогда не отличавшийся набожностью, понял это сразу, на уровне инстинкта.

Его душу, крошечную, яркую искру смертного, тут же заметили. Тени зашевелились в арках лабиринта. Что-то длинное и многоногое, с глазами, как раскаленные угли, поползло по стене. Шепот, похожий на скрежет стекла, проник прямо в его суть:

–Свежий… Солдат… Полон вины. Вкусно.

Он побежал. Не зная куда, не чувствуя усталости, движимый чистым животным ужасом. Его преследовали. Эти тени, эти голоса. Они не спешили. Они играли. Наслаждались его отчаянием, как изысканным вином. Он видел кошмарные видения: лица своих товарищей, искаженные предсмертной мукой; деревню, где родился, охваченную пламенем; Лорда, скулящего над его бездыханным телом. Эти видения не были памятью. Их вплетали в него, чтобы усилить боль, откормить душу перед трапезой.

Дни? Месяцы? Годы? Время здесь текло иначе, оно растягивалось и сжималось, как резина. Он научился прятаться, затихать, растворяться в отголосках чужих страданий. Он чувствовал ритм этого места, его злую, извращенную пульсацию. И в этой пульсации он нашел слабое место – тонкую, дрожащую нить, ведущую вверх, от тьмы к свету, от жары к прохладе, от шепотов к тишине. Это была не дверь, не портал. Это была трещина в самой ткани реальности Гифергаля, возможно, оставленная каким-то давним заклинанием или слезами отчаявшегося мага. И она вела в Эфиргард. В мир живых.

Веридий собрал всю свою волю, всю тоску по солнцу, по ветру, по простому звуку дождя. Он потянулся к этой трещине душой, без рук, без тела. И сорвался в бездну света.

***

Тело было тяжелым, непослушным и отравленным. Он открыл глаза – один глаз, второй залеплен чем-то липким – и увидел закопченный потолок какой-то лачуги. Голову раскалывала чудовищная боль, язык прилип к небу. В горле стоял вкус дешевого бренди и рвоты. Он попытался сесть, и мир поплыл. Рядом валялась пустая стеклянная бутылка, опрокинутый табурет. Он был в чьем-то доме. Вернее, в своем доме. Память, чужая память, хлынула в него обрывками, грязными и бессвязными.

Этого человека звали Кель. Кель Пьяница. Кель Бесполезный. Житель деревушки Подгорье, что у самых стен Проклятых Чертогов. Брошенная жена, умершая от стыда мать, пропавший на войне брат… Все замещалось бутылкой. Вчера… вчера было выпито слишком много. Была драка в таверне «Привал путника». С кем? С кузнецом? Сдалось. А потом темнота. И теперь здесь он, Веридий, в теле этого опустившегося человека.

Он с трудом поднялся, подошел к грязному осколку зеркала на стене. Из глубины на него смотрело незнакомое лицо: обвисшие щеки, заплывшие красные глаза, давно не бритая, седеющиая щетина. Ему было не больше сорока, но выглядел он на все пятьдесят. Тело было дряблым, слабым, измотанным годами забвения. Отчаяние, холодное и липкое, поползло изнутри. Он спасся из ада, чтобы стать этим? Чтобы гнить в этой конуре?

Но затем он посмотрел на свои руки – руки Келя. И сжал их в кулаки. Они дрожали от похмелья и слабости, но это были кулаки. Он был жив. Он был в Эфиргарде, более того, в Аргенте. Он дышал. Из окна, затянутого паутиной, пробивался луч настоящего, живого солнца. Он упал на колени и зарыдал – тихо, с облегчением.

Первые дни были адом другого рода. Ломка. Тело Келя требовало отравы. Деревня смотрела на него с привычным презрением. «О, Кель очнулся. Надолго ли?» Он молчал, терпел головокружение, тремор, кошмары, в которых черный лабиринт Гифергаля смешивался с грязными стенами лачуги. Он заставлял себя есть черствый хлеб, пить воду из колодца. Нашел спрятанные в соломе несколько медяков, купил у старухи-травницы горьких успокоительных трав – не для опьянения, а чтобы усмирить дрожь в руках.

Он начал с малого. Привел в порядок лачугу. Вымел сор, выкинул пустые бутылки, починил дверь. Движение помогало. Руки, прежние руки, привыкшие держать лук и шпионский кинжал, теперь учились держать топор и молоток. Он брался за любую работу: колол дрова старику Ларсу, помогал пасти коз у вдовы Мэри, чинил забор у мельника. Платили скудно, едой или старыми вещами, но он был благодарен. Он заново учился жить.

По утрам, когда кошмары отступали, он думал. О засаде. О своем старом теле. О Лорде. Пес должен был остаться с отрядом. Его, раненого или убитого, должны были найти. Значит, его тело, тело Веридия, было похоронено с воинскими почестями где-то в лесу или доставлено в столицу. А душа… душа была здесь. Но что, если демон, тот, что чуял его в Гифергале, нашел не только его душу? Ледяная догадка сковала его однажды посреди чистки картошки для вдовы Мэри. Что, если демон нашел и его тело? Свежее, сильное, тренированное тело королевского лазутчика? Разве не стал бы такой трофей ценной добычей?

Мысль не давала покоя. Он начал осторожно расспрашивать. Сначала старика Ларса, который любил поболтать. Потом караульщиков у въезда в деревню. Он вплетал вопросы в разговор о погоде, урожае, о войне с южными кланами, которая то затухала, то разгоралась вновь.

– Слышал, год назад лазутчиков наших в Чернотопье порубили, – как бы невзначай бросил он, разнося дрова Ларсу.

–А, было дело, – старик кивнул, чистя свою трубку. – Говорят, целый отряд положили. Потом команду снаряжали, тела хоронить ездили. Нашли почти всех. Вот только капитана ихнего, Веридия, кажись, не нашли. Или нашли, да не опознали… Не помню. Говорили, будто бы он один выжить мог, раз он такой ловкий был. Но потом не объявлялся. Скорее всего, звери в том лесу…

Веридий замер с поленом в руках. Не нашли. Или нашли, но… Он благодарил старика и уходил, а в голове стучало: «Не нашли. Не нашли».

Через несколько дней в деревню пришла группа торговцев. Купцы, бродячие артисты, наемники в поисках работы. В таверне стало шумно. Веридий-Кель сидел в углу, пил воду (что само по себе уже вызывало усмешки) и слушал. И услышал. Двое наемников, запыленные, в потертых кольчугах, хвастались друг другу.

–…а в столице, слышал, новый герой объявился, – говорил один, краснорожий детина. – Из разведки. Говорят, год назад его отряд вырезали, а он один выжил, чудом. Через полгода вернулся, весь в шрамах, молчаливый такой. А глаз – как у хищника. Зовут… Веридий, кажись. Теперь его лично лорд-командующий на опасные задания посылает. Говорят, будто он после смерти силу новую обрел, будто сам ад видел и назад пришел.

Второй наемник что-то пробурчал в ответ, но Веридий уже не слышал. Кровь отхлынула от его лица. Так оно и было. Демон. Демон в его теле. Живет его жизнью, носит его имя, пользуется его славой. А он, настоящий, гниет в теле пьяницы в забытой богом деревне. Ярость, черная и беспомощная, поднялась в горле. Он сжал кружку так, что костяшки побелели.

С этого дня его жизнь обрела цель. Он должен был добраться до столицы. Увидеть. Убедиться. И что потом? Он не знал. Он был тенью в теле слабака. А там – существо из Нижних миров в теле закаленного воина. Но он должен был попробовать.

Он копил медяки, отказывая себе во всем. Он украдкой тренировался по ночам: отжимался, бегал вокруг деревни, пытался восстановить хоть тень былой ловкости в этом немощном теле. Он раздобыл старый, тупой нож и учился с ним обращаться. Прошел месяц. Два. Он почти собрал сумму, чтобы купить место в телеге до столицы.

И тогда в Подгорье пришла беда.

Сначала на окраине пропали две овцы. Потом у мельника нашли загнанную лошадь – ее бока были исполосованы когтями, каких в местных лесах не водилось. В деревне заговорили о волке-оборотне, о духе леса. Веридий, осмотрев следы у мельницы, почувствовал холодок вдоль спины. Это были не волчьи следы. Они были похожи на человеческую руку, но с слишком длинными, изогнутыми пальцами-когтями. И пахло вокруг слабо, но узнаваемо – железом и сладкой гнилью. Гифергаль. Здесь, в этом тихом мире. Это был знак. Его знак.

Ночью на деревню напали. Не существа с когтями, а банда оборванцев-мародеров, пользующихся страхом. Они ворвались с криками, поджигая дома, хватая скот. Деревня взвыла. Веридий схватил свой жалкий нож и выбежал из лачуги. Он увидел, как двое громил тащили вдову Мэри. Старик Ларс лежал на земле с рассеченным виском. Что-то внутри него, старое, солдатское, проснулось. Он не думал. Он действовал.

Он не был быстр. Тело Келя отказывалось слушаться. Но в голове у него была карта: деревенская площадь, колодец, таверна. Он знал, как двигаться в тени, как использовать панику. Он не пошел в лоб. Он подкрался сзади к тому, кто тащил Мэри, и ткнул ножом в почку. Крика не было – только хрип. Второго он ударил обломком доски по голове. Это была не красивая победа. Это была грязная, отчаянная драка за жизнь. Он получил удар кулаком в лицо, ему рассекли плечо. Но он стоял. И когда подбежали другие мужики из деревни, вооруженные вилами и топорами, мародеры, увидев, что один из ихних лежит мертвый, а второй стонет у колодца, бросили награбленное и побежали.

Его не благодарили. На него смотрели с новым чувством – не с презрением, а с опаской и непониманием. Кель? Наш Кель? Он убил человека. Пусть и негодяя. Он был в ярости, в крови, и в его глазах, обычно мутных, горел какой-то странный, нездешний огонь. Веридий молча ушел к себе, промыл раны и понял главное: он еще может сражаться. Не как Веридий-лазутчик, а как загнанный зверь. И этого, возможно, будет достаточно.

Через неделю в деревню вошел отряд королевских солдат. Трое человек. И с ними – он.

Веридий вышел из лачуги, услышав конский топот. И замер. На деревенской площади, рядом с капитаном местной стражи, стоял он сам.

Тот был выше, шире в плечах. Лицо, его собственное лицо, было жестче, словно высечено из гранита. Шрам, которого раньше не было, пересекал левую бровь. Волосы, всегда аккуратно собранные, теперь были коротко острижены. Он носил походную кожаную броню лазутчика, но без знаков отличия. На поясе висели два изящных кинжала, а за спиной был компактный арбалет. Он говорил с капитаном, и голос… голос был его, но в нем была какая-то металлическая, безжизненная вибрация. Это было похоже на плохую пародию.

Но Веридий почти не смотрел на него. Его взгляд приковался к четвероногой тени у ног демона.

Лорд.

Пес постарел за год. Морда посерела. Он шел рядом с тем, кто носил тело хозяина, но шел без радости, с опущенной головой, уши прижаты. Он не вилял хвостом. Он просто выполнял свою функцию. И в тот момент, когда Веридий вышел на свет, Лорд поднял голову.

Пес замер. Его темные, умные глаза уставились на Келя – на обвисшее, небритое, искаженное шрамом от недавней драки лицо. Он втянул носом воздух. Раз. Другой. И по нему пробежала дрожь. Он сделал шаг вперед, оторвавшись от ноги демона. Потом еще один. Скулил он или нет? Веридий не слышал. Весь мир сузился до этого взгляда.

– Лорд, ко мне, – раздался резкий, безэмоциональный голос демона.

Пес вздрогнул, оглянулся на того, кто отдал приказ. Но снова посмотрел на Веридия. И тогда Веридий, не в силах сдержаться, шепнул. Тихо, так, чтобы слышал только он и пес:

–Поросенок… это я, мальчик. Это я.

Он не произнес команду. Он произнес кличку, которую знали только они двое, от давно минувшего щенячьего возраста. И он посмотрел на пса так, как смотрел тысячи раз у костра, в засаде, в долгих одиноких патрулях.

Лорд взвыл. Коротко, пронзительно. И бросился к нему.

Это был не бег, это был полет. Он мчался через площадь, сбивая с ног курицу, не обращая внимания на крики солдат. Он врезался в Веридия грудью, едва не сбив того с ног, лизал его руки, его лицо, скулил, повизгивал, плакал от счастья. Это был танец абсолютной, безоговорочной радости. Пес узнал. Не тело. Душу. Ту самую искру, которую он любил.

На площади воцарилась мертвая тишина. Все смотрели: и капитан стражи, и солдаты, и собравшиеся жители. И демон в теле Веридия.

Лицо его не изменилось. Оно оставалось каменным. Но глаза… в глазах вспыхнул огонек. Не ярости. Холодного, бездонного, инфернального бешенства. Это была не человеческая эмоция. Это была ярость срывающегося с цепи хищника, чью добычу посмели оспорить.

– Интересно, – голос демона прорезал тишину, как лезвие. – Мой пес, кажется, ошибся. Он принял за своего… кого-то другого.

Веридий отстранил Лорда, который теперь встал между ним и демоном, ощетинившись и рыча в сторону своего бывшего спутника. Веридий поднял голову и посмотрел в глаза тому, кто украл его жизнь.

–Ошибся? – его собственный голос, голос Келя, хриплый от волнения, прозвучал громко и четко. – Он не ошибся. Он узнал того, кого искал. А ты… ты просто вор. Вор, забравшийся в чужую кожу.

По толпе прошел вздох. Солдаты обменялись недоуменными взглядами. Демон медленно, как хищная кошка, сделал шаг вперед.

–Ты говоришь как сумасшедший, старый пьяница, – сказал он, и в его голосе появилась опасная, сладковатая нотка. – Я – капитан Веридий, королевский лазутчик. А ты – деревенский дурак, которого, как я слышал, недавно хвалили за жестокость. Может, ты и с теми мародерами был заодно? Может, это ты навел их на деревню?

Это был искусный ход. В глазах соседей промелькнуло сомнение. Демон почувствовал это и продолжил, обращаясь уже к капитану стражи:

–Я рекомендую задержать этого человека для допроса. Его поведение подозрительно. А собака… собака просто глупая.

– Нет! – крикнула вдова Мэри, выходя вперед. – Кель… он спас нас! Он защищал деревню!

–Возможно, чтобы скрыть свою вину, – парировал демон, не глядя на нее. Его взгляд был прикован к Веридию. И в этом взгляде читалась одна ясная мысль: «Я уничтожу тебя здесь и сейчас».

Веридий понял, что слов уже не будет. Демон не позволит взять себя под стражу, он не допустит расследования. Ему нужно было мгновенное, публичное уничтожение угрозы. И он начал действовать.

Движение демона было молниеносным. Он даже не выхватил кинжал. Он просто шагнул и нанес удар открытой ладонью в грудь Веридию, удар, который должен был сломать ребра и вырвать сердце. Но Веридий-Кель не был уже тем пьяницей, что валялся в лачуге. Год лишений, тренировок, адреналин драки с мародерами – все это сработало. Он не успел уклониться, но успел сгруппироваться и подставить плечо. Удар пришелся вскользь, отбросив его на несколько шагов, но не убив. Боль пронзила тело Келя, но Веридий внутри закричал от ярости: «Мое тело! Ты бьешь меня моей рукой!»

– Лорд, фас! – крикнул он, откатываясь.

Пес, верный уже не форме, а сути, бросился на демона. Не с рычанием, а с молчаливой, смертельной яростью. Он вцепился в руку, занесенную для второго удара. Демон, с презрительной гримасой, встряхнул рукой, но Лорд повис, как гиря.

– Грязный зверь, – прошипел демон и потянулся за кинжалом.

Этой секунды Веридию хватило. Он рванулся не на демона, а к ближайшей телеге, у которой стоял один из солдат. У того за поясом висела короткая боевая дубинка. Веридий выхватил ее прежде, чем солдат опомнился.

–Эй! – закричал солдат, но было поздно.

Демон, наконец, сбросил Лорда ударом ноги в живот. Пес отлетел с жалобным визгом. Теперь взгляд убийцы был полностью сосредоточен на Веридии. Он выхватил оба своих изящных кинжала. Легкие, смертоносные, как жала ос.

–Хватит комедии, – сказал демон, и его голос наконец утратил всякую человечность. В нем зазвучал скрежет, шепот Гифергаля. – Я стер тебя там. Сотру и здесь.

Он атаковал. Это был вихрь стали. Веридий отступал, отмахиваясь тяжелой дубинкой. Он не был фехтовальщиком. Кинжалы оставляли на его руках, плечах, бедрах неглубокие, но болезненные порезы. Он был в крови. Но дубинка была мощным оружием. Один удачный взмах заставил демона отпрыгнуть. Веридий знал слабые места своего старого тела – левое колено, травмированное когда-то в падении с лошади; чуть замедленная реакция при резком повороте вправо. Демон, владея телом чуть больше годан, этих тонкостей не знал. Он полагался на силу и скорость.

Веридий сделал вид, что поскользнулся на мокрой после утреннего дождя брусчатке. Демон, ухмыльнувшись, ринулся вперед для решающего удара. И тогда Веридий, собрав все силы тела Келя, ударил дубинкой не в демона, а в землю перед собой, поднимая фонтан грязи и воды прямо в лицо нападающему. Демон на мгновение замер, инстинктивно закрывая глаза. Этого мгновения хватило.

Веридий бросился не в сторону, а вперед, низко, под удар. Он врезался в демона плечом в живот, повалив его на землю. Они покатились по грязи. Демон яростно работал локтями и коленями, пытаясь достать кинжалами. Один из клинков вонзился Веридию в бок. Белая горячая боль пронзила его. Но его руки уже нашли свою цель. Не оружие. Горло. Свое собственное горло. Он вцепился в него пальцами Келя, тугими, жилистыми от тяжелой работы. Он давил. Смотрел в свои собственные глаза, в которых бушевал адский огонь.

– Убирайся… – хрипел он, захлебываясь собственной кровью. – Убирайся… из моего… дома!

Демон выгнулся, попытался перевернуть его. Сила в теле Веридия была чудовищной. Но душа, которая управляла им сейчас, была в панике. Она не ожидала такой ярости, такой отчаянной, животной борьбы. Она привыкла к порядку, к дисциплине, к превосходству. А эта драка в грязи, с дубинкой и пальцами на горле… это было слишком примитивно, слишком по-смертному.

Из глаз демона повалил черный дымок. Изо рта тоже. Он шипел, извергал проклятия на языке, которого никто на площади не понимал. Его тело начало дергаться в странных, нечеловеческих судорогах. Веридий чувствовал, как под его пальцами кожа становится обжигающе горячей.

– В Гифер… галь... с тобой… – прохрипел демон последнее.

И тело Веридия взорвалось. Не кровью и плотью, а сгустком черной, вонючей энергии, которая отбросила Келя прочь. На земле, где только что лежал демон, остались лишь обгоревшие лоскутья одежды, два оплавленных кинжала и черный, маслянистый след, медленно испаряющийся на солнце. Запах серы на миг перекрыл все остальные запахи, а потом развеялся ветром.

Тишина на площади была абсолютной. Веридий лежал на спине, хватая ртом воздух. Бок пылал огнем. Лорд, прихрамывая, подошел и лег рядом, положив голову ему на грудь.

Первым зашевелился капитан стражи. Он осторожно подошел, посмотрел на черный след, на Веридия.

–Что… что это было, Кель? – спросил он, и в его голосе был чистый ужас.

Веридий с трудом приподнялся на локте. Он посмотрел на свои руки – руки Келя, в грязи и крови. Посмотрел на Лорда. Потом поднял глаза на капитана и на собравшихся вокруг жителей Подгорья. Их лица были бледны, глаза выпучены.

– Это, – сказал он тихо, но так, что было слышно каждому, – было правосудие.

***

Пишу короткие рассказы на boosty.to/uncompetent

Все истории происходят в пределах одного региона вымышленного мной мира.

Пыль висела в воздухе густыми клубами, поднимаясь от каждого неосторожного шага. Чердак старого дома давно забыли — пол прогнил в нескольких местах, стропила скрипели под порывами ветра, а единственным источником света была дыра в крыше, через которую пробивался бледный лунный свет. 
Мальчик лет десяти, с торчащими в разные стороны темными волосами и перепачканной сажей мешковатой рубахе, сосредоточенно копошился на полу. Он рисовал что-то мелом, причем делал это с такой серьезностью, будто от этого зависела его жизнь. 
Пентаграмма получилась кривой. Один угол был явно меньше остальных, линии дрожали, будто их выводила рука, не привыкшая к таким вещам. В центре стоял спиритический стол — точнее, старый кухонный табурет, перевернутый вверх ногами. На нем лежала книжка с несколькими вырванными страницами, кусок кровяной колбасы и бутылка сидра.
Мальчик вытер пот со лба, оставив на лице еще одну сажную полосу, и достал из кармана замусоленный листок. 
— Призыв демона третьего круга… — прочитал он вслух, скривившись. — Требуется свечи из осиного воска, кровь жертвы, серебряный кинжал…
Он вздохнул. 
— Ладно, без кинжала сойдет, да и кровь сидром заменю.
Зажег три восковых свечки купленных у жироваров и, наконец, достал самодельный ножик. 
— Такс… теперь надо… эээ… — он снова посмотрел в бумажку. — Произнести истинное имя демона.
Проблема была в том, что истинного имени он не знал. Спросить было не у кого, а в книжке, которую он стащил из библиотеки, страницы с именами кто-то вырвал. 
— Ну… — мальчик почесал затылок. — Эй, демон! Приходи! 
Тишина. 
— Демон Скелетус! — попробовал он еще раз. 
Ничего. 
— Демон… эээ… Безликий Ужас? 
Тут он споткнулся о торчащую половицу с нарисованной пентаграммой и чуть не упал. 
— Черт! — выругался он, а потом задумался. — А может, просто… 
Он глубоко вдохнул и крикнул во всю глотку: 
— ЭЙ, КОСТЯШКА! ВЫХОДИ, ПОГОВОРИМ! 
На секунду воцарилась мертвая тишина. 
А потом свечи погасли. 
*** 
Холодный ветер рванул по чердаку, сдувая пыль и клочки бумаги. Тени на стенах зашевелились, будто что-то огромное и невидимое двигалось среди них. 
И затем, прямо в центре кривой пентаграммы, из ниоткуда появился скелет. 
Высокий, в потрепанном черном плаще, с пустыми глазницами, в которых тлели крошечные огоньки. Он огляделся, костяные пальцы сжались в кулак, потом разжались. 
— …Что. 
Мальчик ахнул, отпрянул назад, но почти сразу же вскочил на ноги, глаза горят. 
— Оно работает! 
Демон повернул к нему череп. 
— Ты… ты что, "это" назвал ритуалом призыва? 
— Ну да! — мальчик гордо расправил плечи. — Я все сделал! 
Демон медленно посмотрел на кривую пентаграмму, на табуретку, на кусок колбасы. 
— …Ты даже не использовал кровь. 
— А зачем? Ты же и так пришел! 
Демон замер. 
Потом рассмеялся. 
Это был странный звук — будто кто-то тряс коробку с сухими ветками. 
— Ладно, — сказал демон. — Ты меня развлек. Чего ты хочешь, дитя? 
Мальчик задумался. 
— Ну… я хотел спросить… 
Он сделал паузу. 
— …ты умеешь делать так, чтобы мальчишки меня не дразнили?
Демон снова рассмеялся. 
— Нет. 
— А… ну… тогда можешь научить меня стрелять огнем из рук? 
— Ты слишком мал для этого. 
— Ну… тогда… — мальчик почесал нос. — А просто поболтать? 
Демон склонил голову. 
— …Почему бы и нет. 
Он опустился на пол (кости слегка поскрипели) и достал из складок плаща бутылку. 
— У меня есть вино. 
— Мне нельзя алкоголь, — серьезно сказал мальчик. 
— А колбасу можешь? 
— Да! 
Демон протянул ему кусок колбасы с табуретки. 
Всю долгую ночь, пока ветер шевелил прогнившие балки чердака, мальчик и демон вели странные речи. 
***
О магии и глупостях

— Почему у тебя нет мяса на костях?

— первым делом спросил мальчик.

— Потому что я — дух, а не живое существо, — ответил демон, поправляя плащ.

— И если бы ты читал правильные книги, то знал бы это.

— А почему тогда в Хрониках Некроманта Вальтазара написано, что демоны обрастают плотью, когда пьют кровь? — мальчик кивнул на раскрытую книгу

— Потому что Вальтазар был идиотом, — вздохнул демон. — Он думал, что если смешать тертый уголь, селитру и серу, то получится эликсир бессмертия. В итоге его собственный алтарь взорвался и размазал его по полу храма. 
Мальчик задумался.

— А ты можешь взорваться?

— Нет.

— А если я брошу в тебя зажженную свечу?

— Попробуй — и узнаешь, что такое настоящая боль. 
***
О сокровищах и глупых желаниях

— Говорят, демоны исполняют желания, — сказал мальчик, жуя колбасу.

— Говорят много глупостей.

— Ну вот, например… можешь сделать так, чтобы у меня было сто золотых монет?

— Могу.

— Правда?!

— Да. Завтра утром ты проснешься и узнаешь, что твой отец продал тебя в рабство как раз за сто золотых. 
Мальчик помрачнел.

— Ладно, тогда… можешь сделать так, чтобы я стал невидимым?

— Могу.

— И как?

— Убью тебя здесь и сейчас и замурую этот чердак. Для всех ты пропадешь— то есть станешь невидимый. 
— Ты совсем не умеешь исполнять желания!

— Я умею. Это люди не умеют правильно желать.
***
О жизни, смерти и глупых вопросах

— Тебе не больно быть скелетом?

— Нет.

— А холодно?

— Нет.

— А если на тебя прольется вода, ты заржавеешь?

— ...

— А ты можешь есть?

— Нет.

— А почему тогда взял мою колбасу?

— Потому что ты глупый ребенок, и мне стало интересно.
*** 
О том, почему демон вообще пришел

— Ладно, а если я все сделал неправильно… почему ты появился?  Демон задумался. Огни в глазницах потускнели.

— Потому что… давно никто не звал меня просто поговорить.

— А что, тебя обычно зовут для чего-то страшного?

— Обычно. Желают власти, богатства, смерти врагам… Однажды один алхимик вызвал меня, чтобы я помог ему оживить его кота.

— И что случилось?

— Кот ожил и съел алхимика. 
Мальчик засмеялся. Демон, кажется, тоже — его кости слегка затрещали. 
***
О будущем и обещаниях

— А ты придешь, если я позову тебя снова?

— Если сделаешь все правильно — нет.

— А если опять криво нарисую пентаграмму и назову тебя «Костяшка»?

— ...

— Тогда придешь?

— Возможно.

***
Когда первые лучи солнца коснулись чердака, демон исчез. Но на полу остался черный камень с выгравированным знаком — на случай, если мальчику снова станет одиноко. 
А может, просто потому, что даже демонам иногда хочется, чтобы их звали не для кровавых ритуалов… а просто поболтать.

***

Пишу короткие рассказы на boosty.to/uncompetent

Все истории происходят в пределах одного региона вымышленного мной мира.

Сегодня опять мама сказала что я плохой. Я не плохой. Я просто забыл. Забыл что нельзя трогать горячую кастрюлю. Рука болит. Мама дала мазь. Пахнет плохо. 
В комнате темно. Постоялый двор скрипит. Люди внизу кричат. Хотят еще эля. Хозяин сказал мне сидеть тихо. Я сижу. Пишу. Буквы кривые. Но я учусь. 
Нашел мертвую мышь под кроватью. Она холодная. Положил ее в карман. Потом выбросил. Мама сказала бы что это грязно. 
***
Сегодня видел красивых лошадей. Большие. Одна лягнула меня. Живот болит. Но я не плакал. Мужики смеялись. Дали монетку. Я ее проглотил. Блестящая. Теперь живот болит еще больше. 
Хозяин постоялого двора злой. Он трясет меня когда я роняю подносы. Суп пролил сегодня. Получил подзатыльник. Но потом повар дал хлеб. Теплый. Я спрятал в рубашку. Съел когда никто не видел. 
***
Ночью снились драконы. Они говорили со мной. Говорили что я особенный. Утром рассказал хозяину. Он засмеялся. Сказал что у меня в голове опилки. Потрогал голову. Нет опилок. Врет. 
Нашел перо. Черное. Может от ворона. Может от дракона. Спрятал под матрас. Буду смотреть перед сном. 
*** 
Приезжали странные люди. В плащах. Говорили про "артефакты" и "древние руины". Один посмотрел на меня. Долго смотрел. Потом потрогал мой лоб. Сказал "жаль". Не знаю что жаль. Дали три медяка. Купил пряник. Липкий. 
*** 
Сегодня били. Не помню за что. Может опять что-то пролил. Может просто так. Лежу на полу. Кровь на страницах. Но я все равно пишу. Никто не читает. Только мыши. И может драконы из снов. 
*** 
Видел девочку. Она смеялась. Показала язык. Я показал свой. Она убежала. Ее мать назвала меня уродом. Я не урод. У меня просто лицо другое. 
*** 
Хозяин сказал что завтра приедет купец. Может купит меня. Мама говорила что я дорого стою. Пять серебряных. Как хорошая свинья. Надеюсь новый хозяин даст мне мясо. Здесь только похлебка. С червяками иногда. 
*** 
Сегодня пытался считать звезды в окне. До десяти досчитал. Потом запутался. На одиннадцатой звезда упала. Загадал желание. Хочу чтобы мама приехала. Но она не приедет. Она сказала что я уже большой. Мне двенадцать зим. 
*** 
Новый хозяин воняет. Как старая рыба. Он щупал мои руки. Сказал что я крепкий. Дал хозяину постоялого двора четыре серебряных. Теперь я его. 
Он везет меня куда-то. Телега трясется. Пишу пока едем. Новый хозяин говорит что я буду "служить в подземельях". Не знаю что это. Но он дал мне кусок сыра. Значит хороший. 
*** 
Несколько вырванных листов
***
Новый хозяин оказался плохой. В подземелье темно и пахнет тухлятиной. Я ронял факел два раза. Хозяин бил плеткой. Но теперь у меня есть друг. 
Гоблин. Маленький. Зеленый. Зовет себя КривЗуб. Он тоже глупый. Но знает где тут ямы с шипами. Мы сидим в углу и едим крыс. Я научил его играть в камешки. 
*** 
Сегодня было страшно. Большой человек в железной одежде хотел убить хозяина. Был шум. Крики. Я спрятался в бочку. КривЗуб принес мне кусок хлеба. Сказал "не рыдай". Я не рыдал. Просто глаза мокрые. 
*** 
Новый новый хозяин. Еще злее. Говорит что мы "расходный материал". Я не знаю что это. Но теперь надо ходить первым и наступать на плиты. КривЗуб шепчет что так ищут ловушки. 
Сегодня плита щелкнула. Из стены вылетели стрелы. Но я быстрый. Только одна задела руку. Кровь. КривЗуб облизал рану. Говорит что так быстрее заживет. 
*** 
Нашел блестящий камень! Фиолетовый. Спрятал за щеку. Хозяин не увидит. КривЗуб говорит что это "мана кристалл". Опасный. Но я оставлю. Он теплый. Как суп который мама варила. 
*** 
КривЗуб заболел. Горит весь. Я принес ему воду из лужи но ему хуже. Хозяин говорит "брось эту тварь". Я не брошу. Ночью камень во рту стал горячий. Положил на лоб КривЗубу. Утром он встал! Говорит что я волшебник. Но я просто Бенни. 
*** 
Хозяин украл камень. Ударил меня. Сказал что я "слишком тупой для магии". КривЗуб хотел укусить его но я остановил. Потом хозяин пошел на плиту. Та что со стрелами. Он не быстрый. 
Теперь мы свободны. Но в подземелье страшно. Едим грибы что растут на стенах. КривЗуб говорит что знает выход. Я верю. 
*** 
(Записи становятся аккуратнее) 
Мы вышли! Солнце обожгло глаза. Трава пахнет... странно. КривЗуб чихает. Но мы идем. 
Нашли брошенную хижину. Крыша дырявая но нам хватит. КривЗуб поймал кролика! Мы как настоящие охотники. 
*** 
(Последняя запись) 
Приходила женщина в синем плаще. Смотрела долго. Говорила что-то про "скрытый потенциал". Дала мне книжку с картинками. Буду учиться. 
КривЗуб теперь мой брат. Мы сделали табличку на хижину. Кривыми буквами написано "Дом Бенни и КривЗуба". 
Я не глупый. Я особенный. И у меня есть друг. И фиолетовый камень (нашли еще один в речке). 
Мама бы гордилась. 
(Подпись) Бенед

***

Пишу короткие рассказы на boosty.to/uncompetent

Все истории происходят в пределах одного региона вымышленного мной мира.