CocuzAedu

CocuzAedu

Ставлю эксперименты во славу лингвистики - а вдруг поймут?
на Пикабу
поставил 74 плюса и 21 минус
сообщества:
-196 рейтинг 14 подписчиков 889 комментариев 41 пост 0 в горячем

Стихи о Родине. Никола Федоров (р)

Прошла жара, и потянулись тучки

На небе бледно бледно-голубом,

Повеса Ржевский, молодой поручик,

Прижал девицу за кустом.

Сирень благоухает, как шальная…

Поручик мнёт девицу – пьян.

Ну а вокруг страна моя родная

Раскинулась во славу россиян.

Сгустился сумрак, стало тихо в поле,

Цикады жмутся под травой.

Земля и небо совместились в воле

И гонят гром над сонною рекой.

Пора б ответить с запятой до точки

За сей «базар», да было бы о чём,

Влюблённый парень, лютики-цветочки,

Прижал девицу за кустом.

_____________________________________________________

Тучки сгущаются и переходят в сумрак. Девица не подает в тексте признаков жизни.

Поручик явно русский, а вот национальность девы не указана.

Во славу россиян раскинулась неназванная страна. При мрачности и нагнетании природой видно, что герой не особо рад такому раскидыванию. Автор пророчит пугающие даже кузнечиков* тяготы, сравнимые с громовым крушением небес на землю.

«Дойти до точки» — снова негативное виньетирование.

Сравнение растления(а может и гибели от мятия) страны героя с падением небес - вдруг(дойдя до точки) обрывается "лютиками-цветочками". Так неспособный вынести тяжести и пафоса герой рывком отказывается от гражданских-националистических притязаний и через это освобождается, перерастает свое горе. Вся образность фигуры насилуемой страны упрощается и уплощается до пошленькой бытовой сцены.


Рже́вские — русский дворянский род, происходящий от смоленских князей, потомки князя Рюрика**. Кроме исторически и идейно значимых для россиян боев под Ржевом в этой фамилии сплетаются и непростая история свергнутых Рюриковичей и память о первой в Европе демократии Семибоярщины, уничтоженной клерикальной человеконенавистнической деспотией хунты Минина и Пожарского, и здание Смольного - первое в России женское учебное заведение, положившее начало женскому образованию - где в 1917 году благородные девицы-институтки были реорганизованы в штаб-квартиру большевистского правительства и лично В. И. Ленина

Используя фигуру Ржевского автор отображает не только характер русской имперской военщины и гусарства, но и находит его истоки. Вероятно Ржевский потому и пошл, примитивен, груб и иногда глуп, что, видимо, сам, как и герой, испытал, пережил изнасилование своей родины, ощутил во всей полноте бесполезность сопротивления и обрел смирение. Попытавшись даже, как советуется в психологических методичках, получить удовольствие.

*Цикада символизирует «великое возвращение»

**https://ru.wikipedia.org/wiki/Ржевские

Показать полностью

Большая глина

перечислять следует громко и с выражением, забравшись на табуреточку и регулярно спускаясь с нее для снижения накала гражданственности


Москва. Бетон. Река. Говняшка.

Все так и есть, уж тыщу лет

Говну к реке не дотянуться -

Собянин порванной рубашкой

Стирает от говняшки след,

(Охранник бодрствует на страже)

Орет про пачки сигарет

Бомжара, кашляя затяжкой,

Смывая глину с пальцев в реку.

Дай бог в Москву не окунуться.

Застрявший в МКАД кортеж гаспродний

Гудит Собянину в кортеж,

Собянин трет уже исподним.

Охранник - замерший Конфуций,

На МКАД исподнего промеж

Глядит, подобно человеку

Внезапно сон ночной припомнив:

"Ты веришь - В Тверь войдет она?

Москва, распухшая с "говна",

Москва, где пыль путепровода

Сжирает и леса, и пашни,

Москва, где моргенштейны в моде,

Где Линдеманн на Спасской башне

Идя направо песнь заводит

И ЦИК несет ему процент".

Охранник бодрствует все строже

Под ледяную рябь накала.

Собянин ставит новый стенд

И начинает все сначала.

Про мост Эйнштейна в нодах споря

Ждет молодежь. Потом она

Свои надпишет имена,

На сих ошметках самовластья

Чертя Иосифа портрет

Меж папилярного узора.

Пожалуй, сделаю себяшку.

(Охранник бодрствует все там же,

Другой ему работы нет)

И Бродский радуется лету.

Показать полностью

Похороны

Кони остановились. Разогнавшаяся было повозка подскочила колесом на неровной дороге, взбрыкнула, встрепенулась и скосившись на обесколесенный бок сбросила со спины свое ценное содержимое - свежекрашенный, заново шпаклеваный черный гроб. Массивный, но вышло, что хрупкий.

Из гроба выпало, высыпалось, вместо нелепо махнувшего конечностями тела с раззявленной пастью, зашитым веком, подтухшим, вываленным мятым языком и костюмом - груда булыжников. Насыпались курганом возле сползшего с повозки гроба, покатились дальше по дороге, под ноги прохожим, в заросшую канаву и там улегся.

- Так и знал! - в сердцах хлопнул себя по ноге Б..

Все молчали, лошади в неловкости опустили головы, отвернулись куда-то в поле. Возница слез с повозки, неаккуратно ступая по камням бросился поднимать гроб, прилаживать его отвалившийся бок. Ы., старший трупа, взрослый и здоровый уже парень, подскочил к вознице, от души засветил ему кулаком в ухо: - Куда топчешься, блядина!

Возница осел, ухнул.

Молодые подбежав к Ы. принялись аккуратно, по одному собирать камни, вытирать их рукавом от дорожной пыли, складывать обратно в гроб.

- Ну карась, - произнес снова Б. - Каков карась, а! - и нетерпеливо озираясь кого бы втянуть в беседу ухватил за пуговицу стоящего рядом Щ., стал шептать ему в воротник, на ухо, но так, с напором, чтобы и стоящим рядом было слышно - А я говорил ведь: если Тр. чего пообещает, так непременно.

Щ. кивнул: - Да-да.

- Обещал ведь, что в земле гнить не станет и вот нате-держите. - торжественно настаивал Б..

Щ. неловко освободил пуговицу из теребящих пальцев Б., неопределенным жестом указал в сторону сваленного гроба, извиняющеся кивнул и побрел помогать Молодым собирать в гроб рассыпавшиеся из него камни, но чувствуя, что только мешается, потоптался на месте, глянул на нетерпеливо озирающегося Б. и полез за камнями в канаву.

- Ах. - вдруг произнесла Кр., - Окаменел ведь. Точно. Окаменел весь.

- Дык и я об чем. - Б. нашел нового собеседника. - Этот: слово - камень. Все что сказал: сдержит!

- Какой мужчина. Всем мужчинам мужчина. - всхлипнула Кр..

- Что там, чего встали. - из окошка последней кареты высунулся ℔.. Увидел развалившийся гроб, - А-а. - спрятался обратно. И тут же поглядеть на развалившегося по дороге Тр. попеременно приоткрывая головой тугую дверцу показались бывшие и Ко.. Выглядывали, цокали губами, захлопывались обратно в карету что-то гулко, но неразборчиво обсуждать: - Да я пять поставлю! - Держу ваше и еще столько сверху, что никак не может быть.

Б. утешив всхлипывающую Кр. засеменил к Ы. наговорил ему в ухо, уже тихо для окружающих, попытался сунуть бумажек Ы. в руку. Ы. покривил губой, пожал плечом, но денег не взял. Невнятно что-то кивнул и отвернулся. Б. высмотрел из камней поменьше и надтреснутый уже от падения, вернулся к Кр. и там всем телом надавив на треснутый камень переломил его пополам, отдал половину Кр..

Пока Молодые собрали рассыпающееся тело покойного, возница с помощником приподняли повозку, вправили как смогли колесо. Процессия тронулась. Впереди кони, с ними кособоченная телега с гробом и шумом перекатывающихся в нем от кривого тележьего колеса камней. Позади карета с приглушенным азартным спором из нее. Совсем уж отставая - Щ. из канавы, с двумя увесистыми булыжниками в руках, может теми, а может и нет. Прикинул, который из них тяжелее, придирчиво осмотрел его, положил аккуратно у дороги, подальше, чтобы не наступали. И с единственным оставшимся куском нетленного теперь тела поспешил дальше за гробом.

Вырыли новый пупок. Ветром нанесло мусор - Омфалиты, белые амурчики, заранее строят себе гнезда.

Гроб опускали аккуратно, на веревках. Потом, когда веревки вытаскивали, Дж. любил говаривать, что это пуповину тащат, выуживают себе попавшееся на нее как на приманку. Или так я любил слушать, его не разберешь.

Вышел батюшка, толстый чернобокий корабль, полный неупокоенными душами, принес кладбищенского котика. Та обнюхала вокруг свежерытую землю, спрыгнула в яму, улеглась, угнездилась в голове у покойника, замурчала во сне, видимо видя во сне жениха. Пока батюшка с молью пропевали над ней положенную по случаю "О безчести и забвени", кидали землю на гроб, кто сколько взял из дому поделиться. Чернозема с комочками ботвы или серой, выеденной и сыпящейся глины, Ы. - охапкой гравия с дороги, а ℔. и Ко. прямо мешком. Видать выторговали здесь же, поймав его за ухо, у кладбищенского ниггера - вам тут или на вынос? майка, подарочно завернуть, эко-френли? Множество рук и множество поделившихся с ямой землей горстей. Кр. стояла в стороне тихо отвернувшись, но плечи и грудь у нее содрогались, и казалось, что она уже не перестанет. А земля сыпалась и сыпалась, и хотелось, чтобы она не переставала сыпаться, но Щ. бросил, наконец, принесенный с собой булыжник, потянулся за его весом, оступился и чуть не упал сам. Что-то гулко - страйк - треснуло внизу, провалилось под весом горстей в кладовые на хранение.

Под конец приехал и Тр.. Опоздал к началу, но приодетый, надушенный, хоть выставляй его напоказ - это он опять правильно, последний вид остающимся надо передать благостный, солидный. Про как гроб по шву разошелся не стали ему говорить, зачем бы, да и сами забыли уже. Тр. собрал с каждого немножко на помощь своим сироткам на первое время, увестил переругавшихся Молодых, которым не хватило выкопанного из могилы грунта домой и отбыл. На помянуть уже не оставался, еще подерется с Б., весело, но теперь несолидно ему, что ли. Слухи поползут - я же первый и пущу, мол, слышали, покойник со свидетелем вдовы сцепился - и кто к нему потом в следующий раз придет?

Чмокнул только Кр. нежно, она ему глаза прикрыла. Говорит, много дел еще, все надо успеть. Расплакалась все-таки в голос на плече у Б..

Ушли есть кашу.

Показать полностью

Тягостныя думы

Самои тягостныя думы наваливались на Серапиона Иосифовича когда растревоженный и воодушевленный батюшкиным посланием прихожанин подходил к нему и глядя прямо в глаза, благодарный или сочувствующий, желал: - Помоги вам, Господь.

"А вдруг есть" - думал Серапион. Но тут же - тхуьхутьхутьху - отгоняя от себя наглую пошлую мыслю незаметно для остальных стучал по дереву. Остальные, конечно, замечали волнения Серапиона, но никак не могли отказать себе в таком маленьком и чисто по человечески понятном развлечении.

- Мягкий, наш батюшка, добрый. Вот Ефрем за такое мог и козу во дворе повесить - переговаривались они друг с другом.

- А этот - ну тук-тук-тук.

- Зато хороший, осанистый, погляди какой красавец.

- Расслабит он нас добром этим. Барон говорит - позадысь приходили к нему с районной, спрашивали за нарушение территории, а этот Сера ваш глазки долу опустил, молчит стоит - ни с Барона спросить, ни старшакам ответить.

- Ой, отберет у нас епархия Барона

- Как пить отберет. Как тут не отобрать.

- Да шмякнуть им. Ребята же ждут, уже и схроны пораскопали. Напрягаются без дела.

- Шмякнуть-шмякнуть. Ребята хоть займутся чем. Разговоры пошли уже, мол, надоело профурсеток катать. Тут, мол, хоть и платят хорошо, но в районной романтика, там всегда при важном деле состоишь.

- Ах ты морда. Чо на Ребят такое говоришь в храме божьем, сам ты предатель.

- Да сам заткнулся бы, морда кулацкая, и Кеша твой полюбовник коллаборационист еще тот.

- Эх, Ефрем за такое, во дворе бы.. эх.

Начиналась нехорошая драка с совсем уж нехорошей руганью, Серафим отрывался от нулькона, выгонял поросят на улицу, окликивал старую корову отдыхавшую на сырой земле в тени колодца: - Марфа! Марф, пригляди, а то сил моих нет.

Та согласно кивала головой и опять залипала в смартфон не обращая внимания на то как один из поросей уже присосался к ее искусственной, налитой молоком груди, другой, пригретый теплым уличным воздухом, выхаживает вокруг: - Марфа Васильевна, может вечерком в ДК? Ожидаются зарубежные артисты - мальтийские киборгессы, ингрийские гойши.

- Одиникбет, одиниксбет! - отвечали ему древнючие эирподы Марфы.

"Эх, козу бы" - думал разфрантившийся хряк, но тактики своей в отношении Марфы не менял.

Остальные хрюшки уже раззадоривали Полкана: - Да где ты там служил, чо пездишь у храма Божьего, пес? Песок разве что охранял на Большом Сирте, воеватель хренов. Или пёсок, бггг. - но раззадоривали не со зла, а только чтобы снова послушать его служивых баек про плазма-флотилию, да странных зафронтирых урашан-р'агов и прочие истории и небылицы из его насыщенной прошлой жизни до повышения на матушку-землю и бионификации в мудрого сторожевого пса.

Где-то далего каркали, лаяли, шмаляли в воздух и визжали засидевшиеся Ребята

Показать полностью

Каждой Белке... Людмила Казарян (р)

Каждой Белке

и каждой Стрелке

угрожают летающие тарелки

а также летающие сапоги

и летающие утюги

*****

⠀⠀Текст построен на активной взаимоисключающей оппозиции двух группировок: Белка-Стрелки и НЛО-сапог-утюга. Само подобное взаимодействие животного и техногенного в космическом достаточно традиционно для противопоставления бога и цивилизации.

Но и кроме того: НЛО - синоним высокоразвитой техногенной культуры, чей факт существования уже разрушает многие теологические дискурсы; "Угрожающий сапог" - милитаристский, тоталитарный символ устройства мира в котором идеальное, божественное уничтожено либо поставлено на службу власти, обладающей божественными полномочиями; "Утюг" - яркая примета быта, приземленности, отсутствия божественного упования выраженного теперь в практичном использовании природы для простейших человеческих нужд.

В этой техногенной Троице автор разом воплощает всю сферу подмены теософичного мышления рациональностью. Высшая раса как преодоление богосозданности; власть как обретение надчеловеческой божественности человеком; устроенный быт и уют как эталонные ценности души.

⠀⠀Белка-Стрелка, вторая сторона текста - в первую очередь легенда исчезнувшей империи. Важный аргумент в идеалистическом споре современности.

⠀⠀Характерная для традиционных религий дихотомия добро-и-зло развернута в тексте диалектически - фонетическая борьба Бе-Стре (верха и низа алфавитного порядка, "есть альфа и омега") осуществляется в одном поле, при том что смыслово Белка и Стрелка суть феномены одного и того же явления - агитационной мощи ушедшей в небытие и эпос мифической империи. Важное авторское уточнение "каждой", не только предваряющее упоминания белки-стрелки, но и зачинающее весь текст, подсказывает нам, что речь в тексте ведется не о конкретных животных, не о конкретном факте истории, не о конкретной империи. Это оставшееся в памяти народа добро-зло любой вошедшей в сказания организации, достаточно крупной, чтобы мочь подменять для человека религиозное-божественное и достаточно тоталитарной, чтобы прямо этим заниматься, оставляя надолго после себя подобные артефакты идеологического воспитания.

⠀⠀Собирая эти знаки в единую систему можно предположить, что автор являет нам борьбу прошлого (показанного как существование отправленного на убой животного в стальной клетке государственной религии) против неизбежного грядущего. Будущее разносторонно, оно сулит и лучшую жизненную устроенность и антиутопию, и безграничное познание. Тем не менее такая многогранность будущего "угрожает" живому, живой человеческой памяти, природному идеальному в человеке.

⠀⠀Технологии отрицают религии. Однако технологическое будущее воплощено текстом в Троице - тарелка-сапог-утюг, в солирующем триединстве. Противостояние будущего и прошлого - традиционная дихотомия добра и зла, святого и проклятого. Старый культовый цикл разрушен, Белка_vs_Стрелка отброшены, человечество ввергается автором в новое столь же дихотомичное противостояние. И в этой лаконичной рефлексии движения человечества от старого мира в принципиально новый, однако аналогичный, в отражении одновременности движения и стагнации человеческой цивилизации по-моему главная удача автора

Показать полностью

Спейсковбои

Николай Львович аккуратно снял пальто. Отряхнул с него на коврик не успевшие растаять снежинки. Снял туфли и тут же протер их тряпочкой из ящичка с гуталином и щетками. А потом не раздеваясь в домашнее трико заспешил к телевизору. Сегодня чтобы избавить мир от вековой тирании зла к нам снова явились космические ковбои и по телевизору в прямом эфире показывали как те - словно нож в спелый гранат - врываются в полицейские отряды, расшвыривают вражескую технику направо и налево, как врезаясь в столбы, в припаркованные авто и дома техника сочно разрывается, подымая до небес столбы красного с синим пламени и дома разваливаются по кирпичикам являя бесстыдному журналистскому объективу бедные поплесневевшие кухонки, пыльные спальни, увешанные вульгарными плакатами детские комнаты.

Молодым Николай Львович любил смотреть на все эти взрывы и пожары, и осыпающиеся от сбитых несущих стен дома. Эффекты с каждым пришествием ковбоев становились словно ярче и детальнее, операторы любопытных по профессии камер с каждым новым эфиром становились все искуснее и искушеннее в манере подачи размолотых гусениц, перепуганных полицейских лиц, разорванных и намотанных на столбы тел.

Взрослея Николай Львович уже искал драмы - вот в кадре живые эмоции супружеской пары, потерявшей все свое имущество под гусеницей случайно прилетевшего танка; вот радость жены полицая, чей муж остался только выжженным космобластером следом на стене. Вот крупная капля пота на дрожащем носу поработившего мир Тирана.

А с недавних пор Николай Львович стал подмечать одну странную, неожиданную и будто киношную условность: косомковбои каждый раз добираясь до Тирана проламывались сквозь орды врагов, сквозь сонмы самых совершенных машин и аппаратов противостояния. Но сам Тиран в спокойное от сражений время жил в небольшом скромном доме без охраны, работал у всех на виду за казистой, конечно, золоченой и раскрашенной в цвета флага империи, своей тиранической конторкой, но работал без охраны, только иногда в сопровождении приспешника-водителя. Николаю Львовичу становилось все интереснее с каждым разом наблюдать как космоковбои прут напролом и размышлять, отчего бы космоковбоям не избавить их, Николая Львовича и весь его народ, от Тирана не вступая в такую яркую и красочную войну со всей Службой Организации Народного Контроля, а просто явившись к тому на работу, вытащив того из-за кабинки и тюкнув ему по голове чем-нибудь увесистым. Хоть вот этой вот палкой - Николай Львович поднимал свою трость, держал подолгу в руках, размышлял, уже и не обращая внимание в происходящее на экране, до тех пор, пока Тиран наконец не был в очередной раз повергнут, пока фанфары Победы не начинали звучать над всем миром, пока сквозь салют Победы миру не являлся лик Бога-Вседержителя, поздравляющего мир с очередным одержанием добра над злом - и через минуту - откатывающего мир до предвоенного состояния. Ну а там уже было не до размышлений. Время наступало позднее, Николаю Львовичу нужно было кормить кота, наспех приготовить что-нибудь на завтрак себе и скоренько спать, потому что утром опять топать на работу, пробираться через придирчивый взгляд полицейских контроллеров, спешить в забитом метро на Службу по Обслуживанию Прихотей и Охот Главного Тирана.

Так и в этот раз, Николай Львович взял трость, поглаживал ее в руках, совершенно не обращая внимания, как на экране ловкая камера - верно, в этот раз подвешенная к дрону - уцепившаяся взглядом за массивную оторванную от эсминца летящую башню, в паре с этой самой башней приближается к дому в котором живет Николай Львович. Дом потряс мощный удар, на экране половина дома Николая Львовича с рычанием, скрипом и стоном металла, но без единого кусочка пыли грузно осела на землю, погребла под собой припаркованные авто. Николай Львович сжал зубы, закрыл глаза и синее с желтыми переливами пламя взмыло от башни вверх, сквозь дом, в небо, оплавляя выстоявшую часть здания, превращая её в бурлящую жижу из растаявшего кирпича, лопнувшей арматуры, из пара от бьющих напором труб коммуникации.

Николай Львович открыл глаза. Трансляция уже закончилась. Дом снова стоял на месте, кот снова требовал еды и Николаю Львовичу снова нужно было идти готовить что-нибудь на утро и скоренько спать перед рабочим днем.

- Пропустил откат и салют. - расстроился Николай Львович. Недовольный, отложил трость и, заспешил на кухню.

- Да какие скоты, в конце-то концов! - пробормотал Николай Львович. Кошачий корм из герметичного пакетика лежал невнятным зеленым месивом в кошачьей миске. Кот Том нюхая его брезгливо, насколько на это способна кошачья физиономия, сморщился, закопал свой ужин лапкой, осторожно, так, чтобы случайно его не дотронутся. Пронзительно и просительно глядя на Николая сел в сторонке. - Что они туда кладут, совсем обнаглели, да, Томас? - риторически спросил Николай.

Пришлось отдать Тому свою назавтрашнюю овсянку с яйцом. Ее кот съел хоть и без удовольствия, но уверенный, что этим его не травят.

- Взять бы и как переебсти мерзавцам. - думал Николай уже лежа в кровати, голодный и наспех умытый. Сон не шел. Расстройство от пропущенного праздника Победы перемешивалось с бурчанием голодного желудка. - Стукнуть палкой по горбу тому, кто в пакет такое вот наливает. И начальнику его. И... и.. - Николая поразила появившаяся мысль. Поразила своей очевидностью, легкостью ее исполнения, ее никем еще не испробованностью, а главное, совершеннейшей безнаказанностью задуманного. - Стукнуть вот этой тростью! И пусть знает! - Николай не решался еще произнести, кого-именно стукнуть, но уже воочию видел свой простенький план на завтра. - Козлу по хребту за его конторкой! Да он ведь от страха там и окочурится.

Николай Львович принес в кровать трость, радостный и вдохновленный примерял ее в руке всю ночь - как удобнее: набалдажником или тыкнуть в харю острым кончиком, думал, что делать если вдруг кто захочет помочь Тирану, как не дать ему сбежать. Так и ворочался в кровати всю ночь, пока под утро не уснул со счастливой, почти юношеской улыбкой на губах.

Утром Николай Львович, как и задумал не пошел ни на какую работу, проспал до обеда. Принявшись чистить зубы матюкнулся на зубную щетку с повылезшими мягкими волосинками. Собравшись к завтраку вдруг вспомнил, что отдал завтрак вчера коту. Долго искал куда сунул таки трость перед сном, запыхавшийся и сердитый поисками обнаружил ее наконец под кроватью. Примериваясь, как же лучше бить тростью - случайно стукнул больно себя по уху. Уже одеваясь обнаружил на пальто потертость - там, откуда вчера неаккуратно стряхивал снежинки. И совсем никуда не пошел.

Не было настроения. Ночной задор спал на утро, голод странным, нехорошим позывом тянул в туалет. Кот мешался под ногами. И Николай Львович больше не чувствовал себя не то что космическим, но и даже простым ковбоем. План казался дурацким - А что если Тирана не окажется на месте. Сколько мне стоять его ждать, привлекать внимание. А что если стукнуть хорошо не выйдет. И эти камеры еще вокруг - представь, какое позорище в прямом эфире. И все будут говорить потом, мол, ну куда ты, дед. И где, мол, ты видел чтобы такие вот мир спасали, ахаха? Животики надорвут, гады. А если на работе увидят, дык и премии лишат за непрофессиональное вмешательство, это как пить дать. Есть же профи, ну для чего я мешаться под ногами стану.

Грустно натянул туфли. Напялил потертое влажное пальто. Попрощался с Томом и поплелся в поликлинику к участковому терапевту за справкой для работы на пропущенный рабочий день.

Показать полностью

Расказ про космос

"Здесь располагался эпиграфом прекрасный отрывок из "Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля" Н. Аржака и А. Терца, который (эпиграф, разумеется, а не Терц, Аржак, Даниэль или Синявский) был, однако, заменен на нынешний в целях сохранения вам нескольких сотен читательских знаков на более полезные для вас вещи"

"Надеямся на понимания".

⠀⠀Я искренне не хотел писать этот рассказик - блядская конторка Рогозина, блядский Литресс, абсурдная по своей мракоёбесности процедура облетания победившим на конкурсе рассказиком всего мира в банке космического спутника с его космонавтами - ну нафиг. Там обязательно же украсят мой текст лингвистической хохломой и пригласят в полет какого-нить победителя шоу "правосласенсы". Не хочу я как человек участвовать совершено в подобной мерзости.

⠀⠀Но автор-графоман слаб на передок. Только попадется ему нетривиальная сортирная идея - и тут же он спешить облапать ее, после реализовать. сублимировать собственную невостребованность через количество заготовленных на случай славы рукописей. Пришлось писать.

⠀⠀Победил я как и ожидалось легко. Среди всех представленных на конкурс произведений: - одного верлибра про космоботы и на отвлеченную от собственного содержания тему от автора с инициалами лжеВ.Н.Г.; - жуткого плагиата на "робинзона" от поэта под именем Р.Д.О., где несчастная Роза Гин терпит крушение в открытом космосе, но обретает верного друга-дикаря - Югарина; - и еще текста который в конкурсной редакции просто забыли посмотреть, - среди них мой скромный рассказик занял первое место.

Заодно подтвердились и сразу две моих гипотезы

- Сознательные наши граждане все еще чрезмерно сознательны и обходят стороной подобные бюджетные вакханалии.

- Слишком много надо успеть отмыть бюджетного баблишка, чтобы еще тратить время взаимоуважамего жюри на чтение присланных материалов.

Таким вот нехитрым путем мой сортирный (по сути) текстик и оказался выше (по крайней мере буквально, на десять или сколько там тыщ километров) всех созданных уже произведений мировой литературы.

⠀⠀Заебаный унылым космическим бытом, больше похожим на непрерывную смену в автомастерской Космонавт К. взял мой текст с собой - почитать что-нибудь на горшок.

- Фу какая сортирная бредятина.

Оценил он.

- Вначале кляуза и поклеп,

Добавил он.

- В финале и просто дичь.

Резюмировал он.

- Никакого уважения к труду пилотов.

Привычно вывел он мораль из моего текста

И да-да, я тоже удивился, что он сказал "пилотов", но ничего не поделать, рассказ уже овладел мной как ладан овладевает натертым им чертом, повел меня своими неисповедимыми лабиринтами в глубь архитектуры сюжетных арок. Увлекаемый им я писал про системати-

нец вырвав страничку из моего рассказика Космонавт К. помял ее - глянцевую - в руках, отчего окончательно расстроился. Достал обычную космонавтскую туалетную бумагу из тюбика, а мою книжку целиком и нераздербаненную на нужды выкинул в сердцах в космоунитаз. Объявил минус двадцать семь на часах. Это был страшный и печальный конец. Смеркнулось.

⠀⠀Переживаю ли я о случившемся далее? Чувствую ли долю своей вины? Научило ли это меня чему-нибудь? Пожалуй, что нет - глупая случайность, каких миллионы происходят в населенном человеками мире: Ночью, когда натруженное красное космосолнце село за бортом иллюминатора, а бледная дрожащая космолуна уже взошла над палубой космического корабля, Космонавт К. помял мою книгу - глянцевую - в руках, окончательно расстроился, достал из тюбика обычную космонавтскую туалетную бумагу, а книжку, нераздербаненную на нужды, прямо так, целиком, выкинул в сердцах в космоунитаз. Распухшая в сточной воде бумага "Расказа про космос" заблокировала закрывающий клапан унитаза на его выходном отверстии. Невыплеснувшаяся в космические бездны некачественная типографская краска разъела пластмассовую гофру канализационной системы космической станции, резкий поток вакуума ворвался внутрь космического судна. А дальше произошло все то страшное, что гораздо лучше чем я могу вам теперь описать уже случилось показанным вам в популярном фильме "Вспомнить все" - треснувший спальный скафандр, выпученные глаза, вывалившийся синий язык покрытый красным песком, принесенным пыльным космическим ветром. Страшный и печальный конец.

⠀⠀На Земле об этом, конечно же, не узнали. На вымытой до блеска посадочной площадке, до которой Космонавт К. так и не дочитал, телевизионщики и гвардейцы приветствовали овациями красивого лоснящегося звездной пылью Астронавта А.. Он держал в руках прекрасную полиграфию. Яркие краски и дорогой глянец - "Расказ про космос" выведенное мастером каллиграфии У Сынь Чунем по обложке хохломой. Lorem Ipsum на все пятьдесят дорогих, пахнущих ладаном страниц моей выигравшей книжки - ну просто потому что мой текстик не успели флешкой по почте довезти до типографии. И танцоры вокруг - в намордниках цвета флага государства и в робах колора глубоко мутного дна. Мне, кстати, даже выписали какую-то премию.

А Космонавт К., как ни удивительно, не погиб. Он вылетел в космос. Печально вздохнул. Поплыл себе - потому что кому же еще - починять пластмассовую гофру космического корабля, прибытие которого на землю теперь отменено в связи с его катастрофой. Но когда-нибудь Космонавт К. вернется. И я очень этого боюсь.

Показать полностью

Наиболее честный способ оценки литературного произведения(НЧСОЛП).в 2 част.: банальной и менее

⠀Наиболее честный способ оценки любого литературного произведения, как видится нам, наиболее честен потому, что исходит из сáмого принципиального различия искусства и реальности.

Вообще говоря, этих принципов различия два.

Первый, неважный, но возведенный проф.критиками в культ - автор всегда сотворяет не случайный мир, а намеренную манипуляцию.

Второй же такой: Продукт искусства всегда существует в прошлом. Он закончен для ощущения в основной его части - после того как мы познакомились с ним. Даже генеративное искусство, могущее представить еще бесчисленное количество вариантов, уже окончено при ознакомлении - мы поняли его принцип.

А реальность(!), реальность будет входить в наше существование еще каждое мгновение нашей жизни практически непредсказуемо. Она всегда существует именно сейчас ощущением ничем не гарантируемого прогноза. Мало того, реальность будет меняться бесконечно долго и бесконечно разнообразно и после нашего отлучения от реальности.

Из этого происходит различие оценок традиционных, ложность подхода к оценке искусства: Реальность оценивается во всей своей прекрасной обещающей будущности. Текст - только как постфактуальное размышление над ним.

После всего сказанного попробуем предложить способ, восстанавливающий справедливость в воспроизводстве оценки литературных произведений.

Итак:

1) Выбираете томик интересуещего вас автора.

2) Вспоминаете все, что связано с его фамилией.

3) Открывает томик на желаемой странице.

4) Читаете название интересуюещего вас текста.

5) Предвкушаете. Несмотря на то, что выполнение всех пунктов обязательно, этот пункт наиболее обязателен из всех.

6) Прочитываете первую строку.

7) Предвкушаете снова.(!)

8) Выносите оценку. Закрываете книгу. Убираете книгу.

Итог: теперь, и только теперь вы способны по достоинству оценить созданный автором текст, его художественный мир, производимую им истинную, а не уже случившуюся, доступную полному анализу и оттого фиктивную реальность.

Только так вы способны оценить предмет искусства во всей его будущности и обещании прекрасного - как несущийся на вас со скрипом железа и визгом детишек поезд; Как возвысившуюся над вами волну, вознамерившуюся стянуть вас в густую холодную пучину с шаткого трапика. Как любовь, проникающую в вас через каждую пору, вероятно отравящую вас бесконечно надолго, разберущую, непременно, вас на каждый болтик, бросящую вас, и наверняка(!), паршивой скулящей псиной в таз нескончаемого самосожаления. Когда-нибудь, в прекрасную следующую секунду.

Показать полностью

И знаки ничего не означают... Мария Дахмаева. (р) авторской версии

и знаки ничего не означают

знамения не знаменуют

река речёт себя печалью

и разливается пичуга.

как хорошо в покинутых богами

местах шататься

быки бредут под облаками

к электростанции.

в тумане алкаши толпятся

как лани бледные

чтоб застрелиться вглядись в их лица

неимоверные.


_____________

Читать тест я начинаю с "Как хорошо лежать на травке и что-то вкусное умять" и ежелиб старшие товарищи мне, безграмотной собаке, не тыкнули в Аронзона Л.Л. я уже соорудил бы замечательную теорию по О.Генри. Про королевских быков пожравших кочерыжки(слезы Ликурга, меж прочим) и прелестную нимфу Капусто с острова Огигия на Дальнем западе. Но не судьба.

Первая строфа отличается стихом, ее суетливый ритм - стремление побыстрее создать сцену для размеренных окончаний следующих полустроф. Пейзажка намеренно функциональна, чтобы не отвлекать от основного текста. Вместе с тем строфа как бы предшествует вхождению материи этого стиха в аронзоновский план, не наследуя его образы, а примеряя под свои формы. Там где у Л.Л. мощь терраморфинга покоит на себе знаковую систему "красоты", у М.Д. река-жизнь-речь не дает названий и жизни окружающему, она замкнута на растворении себя - разливает себя себяречением, птичьей бессмыслицей.

Мир Л.Л. покинут людьми, а в этом тексте аронзоновские алкаши-боги ушли с территории чистого воздуха подоблачного неба в туман беззначия. Вне тумана, в том полумире, где авторскому хорошо шататься, быки бредут к электростанции - на убой электротоком, ровно как и к электропрогрессу. От мира обессмыслившейся, обеззначившейся без богов природы в домен физики с четко определенными законами существования.

Ушедшие боги - отклонение от пути быков. Оставшись в тумане они никуда не движутся, бледнеют ланями, а лань слаба. Лань - не самострельщик по Л.Л., не хозяин своей судьбы фиксирующий в себе красоту рощи самоубийством, а жертва стреляющего охотника. Взгляд(вгляд) в "неимоверное" (не имеющее веры) божественное лицо способствует смерти ее ищущему, однако в отличие от фатализма катарсиса богов текста Аронзона здесь такая смерть не обязательна. Это только альтернатива бычьему движению и движение текста происходит не традиционно художественному - от смерти или к ней, а параллельно смерти. Учитывая ее, но не фиксируясь.

В этом случае важным становится найти другую, настоящую точку притяжения текста: Авторский аватар отделяет себя от богов пространства - те толпятся в тесноте, а лирическое субъективное свободно в наслаждении шатанием. Оно расшатывает суггестию звука от рифмованного "знам-знач" слитого с "печ-пич", до максимально разведенных "бледные" против живости "толпятся". "лица" - как самое человеческое, вызывающее доверие и самое обычное человеку против божественного "неимоверные". Расшатывает последовательную систему Аронзона заворачивая ее "какланями" в народное(?) четверостишие

"

Утро таяло в тумане,

Шелестели камыши.

Грациозные, как лани,

Шли по полю алкаши.

"

Расшатывает собственную субъективность от "как хорошо" до бесстрастного совета читателю о самоуничтожении. Наконец, расшатывается и язык произведения, где каждая строфа говорит иным голосом. Такая равно всё охватывающая документальная камера прячет за собой автора. Его присутствие в тексте ощущается через движение объектива, но навязывать эмоции, являть собственную рефлексию оператору не интересно. Автор не имеющий интереса(страха?) к смерти не нуждается в сопереживателе, в читателе как продолжении жизни текста после "автор мертв". Не заискивает перед читателем игрой с ним и живет самодостаточно в собственном произведении предоставив гостям свободу картинки.

На это же показывает легкая для автора смена "какланей" на привычных слуху "волов" в публичной версии. Без борьбы, по-ремесленному потакающее публике уничтожение части смысла для читателя(как противостоящего, выделяющегося из публики) из-за замены не волнует не только авторское существующее в тексте, но и автора как издателя текста.

Такая манера, холодность и чистая описательность при, казалось бы, разговорной манере + равнодушие к опыту читателя организует текст как текст в себе. Все впечатления получаемые читателем это только его ощущения, никакого предназначения для читателя у текста не существует, все что внутри текста - в том числе и воспринятие автором текста Аронзона - все остается с автором не выходя наружу. При этом о герметичности как способе взаимодействия, волевой непроницаемости чего-либо речь не идет. Только индифферентность к толпящимся алкашам. Река речет себе.


А кто осилил эту пургу до финала тому ДЗ: о каком тексте Аронзона идет речь?

Показать полностью
-24

Помигорьчик

тело выкинут менты, заметет порошей -

у хорошего поэта только смерть хорошая.

мне бы тоже брык в канаве подле пьяной сволочки,

но ведь я в кроватке свяну. и костюм на полочке.

ни насрать, ни бзднуть, ни пукнуть не дают возможности -

приближают, просвещают, прочищают полости

и томят бычком в палате в помидорку сваренным,

чтоб не плюнул хуй кровавый в око государево.

все растут, растут по телу слов прелокутикулы

и не вяжется в костюмчик помигорьчик лыковый

быть пророщенным вот в это сквозь поэта страшно,

смерть ему поет порошей, а по мне - парашей.
теплый супчик на столе в ложке сок березовый

у ментовки околел сарафанчик розовый.

Отличная работа, все прочитано!