Brela

Пятая глава.

- Ир, скажи Чекулаихи, что я заболела – притворным голосом сказала Верка, укрываясь одеялом до самой головы. – Не пойду сегодня на учёбу.

Я только проснулась, чуть раньше обычного – в полседьмого утра. Машка и Светка из Качканара ещё спали. Чекулаихой прозвали старосту группы Наташу Чекулаеву. Она и выглядела на Чекулаиху: огромная в росте и в плечах, с кичкой на голове, и грудь у неё очень большая. Я даже сочувствовала ей: носить такие сиськи – нагрузка для спины.

- В интернате за пропуски здорово наказывали. Гулять неделю не разрешалось и сутки голодом морили. – приглушённым голосом выговаривала я Вере. – И потом ещё позорят, выведут на середину зала во время линейки и каждый пальцем в тебя тычет.

Верка перевернулась на кровати.

- Да мне посрать, что у вас там было. Попросила же только предупредить.

- Ай, ладно. – махнула я рукой и вышла из комнаты.

В коридоре света не было. Шла наощупь, натыкаясь на разбросанные тапки.

Умывальную комнату девчата шуткой называли «подмывочной», она вмещала два раздельных душа c хилыми дверями в огромных вмятинах по всему полотну и четыре раковины. Кафеля на полу и на стенах не хватало, внутри серого раствора, из трещин торчали тараканьи усы. Тараканы, как я усвоила, неотъемлемая часть общежития, с которыми особо не боролись. Посыплют раз в полгода мерзкой отравой в виде белого порошка, запах которого держится месяц, тараканы исчезнут на время, затем вновь появятся. К их существованию привыкла. Главное, отсутствия тараканов в комнатах, а то как-то проснулась – на меня тварь эта рыжая с потолка упала.

Зеркала в мелкой паутинке, ни одного целого. В дальней от меня душевой услышала возню. Насторожилась. При приближении отчётливо стала различать голоса. Снизу двери просачивалась полоска света. Кто-то мылся. Не один. Бывало, если одна душевая ломалась, то по нескольку девчат запихивались в соседнюю. Подошла к раковине, включила кран. Дверь громко отворилась, оттуда выскочила Светка Васильева. В группе её называли - Василиса. Рот и лицо перепачкано белым. На вид - пена.

- Ты не смыла зубную пасту. – сказала я ей, когда она подошла к другой раковине.

Василиса устремила на меня удивлённый взгляд, посмотрела на себя в расколотое зеркало, вытерлась и стала громко смеяться, вернее ржать, раскатисто, как степная лошадь. Я когда отдыхала у младшей тётки в деревне, слышала, проезжая мимо поля, лошадиное ржанье. Василиса именно так и ржала. Раскатисто и противно.

Следом за ней вышел парень, лицо красное, мокрые от пота волосы лезли в глаза. Приподнял левую сторону бедра и застегнул ширинку. Затем подошёл к Василисе, обнял за талию, что-то на ухо прошептал, и та опять заржала. В прошлой жизни она точно лошадью была.

Я закрыла кран, так и не помывшись, ушла обратно в комнату.

Девчата уже проснулись и сидели за столом переодетые, кроме Верки, та делала вид, что спала.

Я рассказала им о Василисе.

- Чего она смеялась? – спрашиваю у них.

Тут девчата принялись угорать. Верка повернулась ко мне с лицом явного ехидства.

- Темнота ты. Отсасывала она у него.

В очередной раз ощутила себя выпавшей из реальности и далёкой от взрослой жизни. Собрала необходимые вещи к урокам и вышла.

За дверями опять раздался грохот смеха.

Одиннадцатая глава

У парадной, куда нас довёз таксист, на скамейке, несмотря на холодную погоду, сидели бабки в толстых овечьих шубах и валенках. Они оживлённо о чём-то говорили, перебивая друг друга, но как только увидели нашу машину, резко умолкли и синхронно повернули свои головы. Водитель помог разгрузиться и попрощался. С Ольгой, проходя мимо старух, услышали: «Клавкина дочь приехала. Путёвая. Не то что мать».

- Вам то что. Сидите тут сплетнями занимаетесь. – набросилась на них Ольга.

Старухи вначале оцепенели от такой наглости, а позже полетело с разных ртов. «Хабалка. Отец твой алкаш. Мать вечно тащит что-то с работы. Воровка. Вот был бы жив Иосиф…»

Иосиф, это мой дедушка. Говорят, мужиком был правильным и дельным.

Я быстро открыла входную дверь, и мы исчезли в подъезде. Пока бежали по ступенькам на седьмой этаж, ругань бабок не прекращалась, было смешно и мы угорали.

Дядя Женя лежал на кровати. Он был ужасно тощим, сквозь кожу проступали синие вены, а на голове нависала огромная шишка. Я не решалась подойти к нему. В прихожей тётка мне сказала, что он смертельно болен – рак. Я ничего не знала о этой болезни, но видя, как выглядит дядя, понимала что рак - это страшно, вначале выедает человека, после, видимо, убивает.

Вечером за столом тётка предупредила, что утром я остаюсь одна, ей и дяде Васе – на работу, Ольга побежит сдавать зачёт.

Ночью дядя Женя стонал, громко и долго. К нему по очереди подскакивали взрослые. Тётка повышала на него голос, требовала стонать потише, а дядя Вася был с ним более мягок. «Женёк, ну ты поспи, Женёк, хочешь лампу включу. Ты мокрый. Давай простынь поменяю. Жень, ну правда, хватит. Завтра нам на работу. Измучил всех.»

Ольга, видя, что я с открытыми глазами, шепнула мне в ухо.

- И так полгода. Вот я и поэтому в учёбе скатилась. Каникулы, а я в школу, как второгодница бегаю.

Кое-как уснула. Проснулась от толчка тёти Нади.

- Ирочка, мы ушли. Вставай.

В квартире пахло лекарством и спёртым воздухом. Убирая волосы в хвостик, на цыпочках прошла на кухню через комнату дяди Жени. Дядька спал. Лицо каменное, воскового цвета, лишь слегка подрагивали веки. В холодильнике я нашла оладьи. Засунула один в рот и включила телевизор. Через стену послышался крик. Выплюнула в раковину недоеденное и побежала в комнату.

Дядя Женя лежал уже на боку, сморщившись от боли, с перекошенным ртом. Шишка на голове выглядела как гриб: снизу - ножка, а сверху - лысая гладкая шляпка. Она будто врослась в голову и, кроме того, казалось, что именно она своей тяжестью причиняет дядьке все страдания.

- Дядь Жень, надо чего?

Он открыл глаза. Взгляд его был мутным, размытым. Затем крякнул, как бы выталкивая застрявший ком в горле и произнёс: «Племяшка».

Узнал.

Я придвинула к кровати табуретку в надежде сесть, но увидела, что дядька скатывается с дивана на пол и позабыв о гипсе, бросилась на колени, подставив плечо. Резкая боль пронзила всю руку, но дядьку удержала. В нос ударил резкий запах. Спина, изъеденная язвами, пахла и гнила. Я на время зажмурилась, накрыла его одеялом.

- Поверни к себе. Хочу видеть тебя – слабым голосом попросил он.

Я стала примериваться, как без риска повторного перелома это сделать. Одела на себя кофту, чтобы смягчить пролежням прикосновения, вновь подсунула руку под дядю и в этот раз без резких движений, не спеша стала переворачивать. Я видела, как дядя Женя терпел от боли, как сдерживался, как скрипел единственными передними зубами, чтобы не заорать.

Села на табуретку. Выдохнула. Внутри всё пульсировало: от ног до виска. Дядька протянул дрожащую руку, похожую больше на кость. Я взяла её в свои ладони. Она была холодной.

- Дождался тебя. – проговорил он с горечью. – Ты так на маму похожа.

У дядьки потекли слёзы. Кожа на лице ещё больше сморщилась, как сушёное яблоко, подбородок дрожал. Для меня невыносимо, когда взрослые хнычут, и я отвернулась.

Вскоре вернулась Ольга со школы, моё спасение, и мы пошли кормить дядю. Слегка подогретый бульон в алюминиевом ковшике, Ольга с ложечки запихивала ему в рот. Он смыкал губы, как маленький ребёнок, который не хочет есть и большую часть жидкости потом выплёвывал в литровую банку, которая у него стояла возле кровати специально для этой цели. Отхарканная пища почему-то покрывалась шипучими пузырями. После бульона дядьке принял лекарство и, слава богу, он заснул. Спал он, объяснила сестра, большую часть дня из-за странных таблеток.

На следующий день всё повторилось: тётя Надя с дядей Васей ушли на работу, Ольга в школу, я осталась с больным. Дядька в этот раз был более разговорчивым и не выглядел таким уставшим, как вчера. Он спросил на чём я приехала, я ответила – на поезде. Прилагая усилия, поманил пальцем, чтобы я пригнулась к нему.

- Возьми под подушкой деньги. Купи на самолёт билет. – Он говорил шёпотом, будто боясь, что его кто-то услышит. – Я умру, они деньги растащат. Возьми все. Это моя пенсия.

Я отрицательно замотала головой.

- Дядь, у меня есть деньги. И ничего ты не умрёшь. Приедешь ко мне в гости в Ленинград. Я тебе Эрмитаж покажу. А ещё, если летом приедешь, к фонтанам свожу. Не представляешь, дядь, как там красиво. Ну ты чего такое несёшь? А чужое я никогда не беру. Не надо. На следующий год мастер моей группы сказала, что помимо стипендии и зарплату буду получать. Дядь, ещё я тренируюсь, есть медали. Я тебе их тоже покажу.

Дядя Женя слушал меня и улыбался. А мозг мой горел, я понимала - дядька прав. Умрёт он.

Вечером после работы тётя Надя шла «обрабатывать» дяде Жени пролежни мягкой тряпочкой и каким-то раствором. Дядя Женя орал. Жутко орал. Я откладывала книгу в сторону, садилась на подоконник лицом к стеклу и закрывала уши ладонями.

В его криках я предчувствовала приближение смерти. Болезнь разрушала не только тело, превращая его в овощ, где делала слабым и беспомощным, но и забирала последние остатки жизни. Уставившись в окно, я думала, смерть она же разная – мучительная, лёгкая, а есть мучительная жизнь, как моя, она то, чем отличается от мучительной смерти. Мне было тогда пятнадцать, и я так думала.

На третий день моего пребывания в городе, я впервые вышла во двор. На скамейке сидели те же бабки в тех же шубах и валенках, мне даже показалось в той же последовательности. Не удалось быстро прошмыгнуть мимо них.

- Подь сюды – позвала одна из бабок.

Глядя себе под ноги, я подошла. Вот сейчас, думала, начнут меня за Ольгу отчитывать.

- Как там Женя? Хуже?

- Хуже. Плохой. Тётка за творогом послала.

- А, ну иди, привет передавай. Здоровица ему. Скажи тётя Катя с шестьдесят восьмой квартиры спрашивала.

- Хорошо. – сказала я и заторопилась к рынку.

Вечером поблагодарив тётку за ужин, я ушла в дальнюю комнату смотреть трансляцию по баскетболу. Шёл третий период. В комнату ворвалась перепуганная сестра.

- Выключай. Дядя Женя умер.

Я готова была к такому известию. Не было удивления, печали, но от смерти, в любом случае, неприятно. Я прошла в комнату, где лежал дядька. Возле него уже сидела зарёванная тётя Надя и стоял дядя Вася, голова его тряслась, руки тоже. Я встала возле головы дяди Жени. Он лежал с полуоткрытыми глазами, бледный и, наконец-то, умиротворённый. Я тогда ещё подумала, а почему, если человек умирает, глаза открыты.

- Беги, Ирочка, в шестьдесят восьмую, позови Екатерину Ивановну.

Сегодня уже приходилось слышать номер этой квартиры. Ну, да, эта та самая бабка со скамейки. Бежать мне надо было через две парадные.

Я нажала кнопку звонка. Никто долго к двери не подходил. Нажала ещё. Услышала шарканье ног и недовольную мужскую брань. «Суки. Кого притащило так поздно.» На пороге стоял мужик в грязной майке, ниже меня ростом и с папиросой в зубах. От него пахло перегаром вместе с немытым телом.

- Чё, надо? – спросил мужик, выпуская на меня табачный дым.

- Екатерину Ивановну зовут в пятьдесят третью. Дядя Женя умер.

- Проскурин? Жека? Ах, ты ж…бля. Маа. – крикнул он в темноту. – Иди глаза закрывай.

Пока мой мозг перерабатывал, что за полномочия такие «закрывать глаза» и почему именно баба Катя, сама бабка, уже одетая в шубу, выпихивала меня с лестницы. «Пошли, пошли, не истукань, руку подь, вишь тяжело мне спускаться».

В квартире уже выключили свет, зажгли свечи. Баба Катя подошла к покойнику, опустила тяжёлую руку на глаза. Дядя Женя издал короткий звук, больше похожий на стон боли. «Дух вырвался наружу» - сказала Ольга у меня за спиной. От всего этого стало жутко, и я ушла в комнату.

Через час, после приезда «скорой», тётка отправила нас с Ольгой ночевать к другой тётке, тёте Томе, она тоже сестра моей мамы и сестра дяди Жени. Ужинали у неё. Тётя Тома налила нам наливки «за упокой душу дяди Жени», нарезала колбасы, которой у тёти Нади на столе никогда не было, сыра. Тётя Тома работала заведующей какого-то продовольственного магазина, а муж дядя Серёжа, мент, главный какой-то там по району. Когда все пошли укладываться спать, я осталась на кухне и попросила принести мне фотографии. Я любила смотреть фотографии, без разницы чьи. Для меня это – застывшая чужая жизнь чужих людей. Тётка принесла три запыленных альбома в ярких переплётах. Там и дяди Серёжины были с работы – криминальные. Начала почему-то с них. Женщина голая с перерезанным горлом, мужчина под колёсами автомобиля, опять женщина в неестественной позе, из-под неё лужа крови, даже дети мёртвые. Трупы, трупы… Я почему-то не испытывала страх, рассматривая эти фотографии и не дёргалась от ужаса, во мне сидело необъяснимое равнодушие, дерзкое любопытство, как все они погибли и почему, пока вдруг не наткнулась на женщину, чьё тело полностью было обуглевшее от пожара, кроме лица. Она лежала с открытыми глазами, во взгляде – испуг. Я приблизила фотографию. Что чувствовала она в последние минуты жизни? Боль или безысходность ситуации, что от смерти не спастись? Нижняя губа невольно стала трястись, я узнала женщину – это была моя мама. Всю ночь просидела на кухне. А утром тётя Тома ругала дядю Серёжу за то, что тот «разбрасывает свои ментовские фотки, где не попадя».

Через три дня дядю Женю похоронили. Тётя Надя решила нас с сестрой не возвращать на ту квартиру, где он умер, а договорилась с тётей Томой, чтобы мы продолжили у неё жить, хотя бы неделю, а она наведёт порядок в своей квартире, в которой нежила полгода и заберёт нас.

Деньги, спрятанные под подушкой, тётка передала мне. Такова воля покойного. Я купила билет на самолёт за неделю до окончания каникул и вылетела в Ленинград.

Конец осени в Ленинграде чаще с северными ветрами, отвесными дождями и беззвёздными ночами. Кажется, что погода не располагает к комфортному восприятию жизни в нём, особенно когда небо затянуто свинцовыми тучами, днём темно и от влажности дышать трудно. Но вдруг неожиданно пробивается солнце, свет озаряет весь город, пропитывается свежим воздухом и небо уже голубое.

Сегодня как раз утро поблёскивало дымчатой белизной в утреннем свете, а значит день будет ясным.

В холле, где никого с утра ещё нет, я водрузилась на подоконник с ногами и наблюдала как перистые тучи, подгоняемые ветром, медленно плыли в сторону аэропорта. Появилось блаженное ощущение необъятности пространства, что позволяло мысленно себя отправлять на небо, представляясь птицей. Ведь птице не приходится переживать за свой внешний вид, искать друзей, бояться перемен. Птицы сбиваются в стаю, когда летят на юг, не думая, что кто-то из них лишний, не свой. Я хотела бы быть птицей и не знать людей. Судьба моя лукавила, зло смеялось надо мной, одиночество убивало.

Я продолжала быть чужой.

К вечеру училище наполнялось шумом, криками и громкой музыкой. Эта половина дня считалась самой оживлённой среди студентов, весёлой, а для меня, пожалуй, самой тревожной.

Тренировки в этот день не было и взяв книгу, я удобно расположилась на кровати. Не успела прочесть и страницы, как в комнату ворвались сахалинские соседки, Вера и Машка. По ним сразу определила, что за ними кто-то бежит – одна спряталась в шкаф, вторая почему-то под мою кровать. Через мгновение дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял огромного размера парень. У него была квадратная голова, коротко стриженный, широкие скулы. Кого-то он мне напоминал.

- Где эти суки?

- Не знаю… - пролепетала я.

Вскочила с кровати, стараясь осмыслить, освоить ситуацию.

Парень-квадрат двинулся на меня. Страха не было, только с презрением смотрела на него и ждала его действий. Подойдя ко мне вплотную, он замахнулся. В этот момент заскрипела дверца шкафа. Парень переключился на шум. Подошёл к шкафу, дёрнул ручку. Вера стояла солдатиком – руки по швам и вытянутая в струнку – вся бледная. Он схватил её за волосы и поволок к кроватям. Девушка завизжала. Машка, та что сидела под моей кроватью, выползла и тоже принялась голосить. На крики прибежали соседки, из других комнат. Их было трое. Одна сразу накинулась на парня:

- Коротков, вали отсюда!

У Квадрата перекосился рот влево, швырнув Веру, ринулся к девушке. Её и подругу, схватил за шиворот кофты и поволок к нам, в угол, где мы стояли, прижавшись к друг другу. Третья девушка успела выскочила за дверь.

- Сво-о-оло-очи! Тва-ари, каждую придушу. – крик его был ужасен. – К стене! Я сказал к стене…бл…ди!

Все мы выстроились. По девчатам заметно было, что ужасно бояться его, а Машка напоминала мне куклу на нитках – дёргалась руками и ногами. Глядя на перепуганных жертв на Короткова будто накатило зверское желание – добить. Крайняя от двери стояла Вера. Он подошёл к ней, пальцами сжал ей челюсть и хриплым басом, удерживая голову девушки задранной, проговорил:

- Я тебя трахну, сучка.

Затем он высунул язык и стал облизывать шею Веры. Девушка морщилась, но терпела. Растопыренной пятернёй Коротков начал грубо мять её тело, пока не добрался до груди, сжал её и навалился на Веру. Тут девушка не выдержала и заплакала.

- Отвали от неё.

Я не узнала свой голос, мне он показался дребезжащим и трубным.

- Убери руки от неё. – повторила я.

- Ты чо, сука? Борзая? – парень повернулся в мою сторону.

Все понимали, что вот сейчас, в этот самый момент, и должно случиться непредвиденное. Девчата прижались к стене, вжались в неё, обречённые, убитые заочно.

Когда Коротков подошёл ко мне, я сохраняла спокойствие.

- Смелая тут? – разглядывая меня, он придвинул своё лицо к моему и медленно, проговаривая каждое слово, прошипел. – Цыганка, я искалечу тебя так, что навеки инвалидкой станешь. Веришь?

Я в упор, не моргая ресницами, смотрела на него. Но сколько бы не демонстрировала смелость, всё-таки боялась.

Коротков резко выбросил руку вперёд, будто бьёт по лицу, сам же умышленно пронёс её мимо моего уха. Ударил кулаком в стену. Не моргнула. Второй раз попытался. Третий, четвёртый… Страх мой перед этим квадратным парнем прошёл. Мысленно успокоилась.

И вдруг я почувствовала удар по лицу: ударил тыльной стороной руки по губам так, что у меня брызнули сразу и слезы, и кровь. Это было больно. И неожиданно. На какое-то время я оцепенела, но лишь ненадолго.

«Дерьмо поганое» и с этими словами бросилась на обидчика. Коленом я резко ударила его в живот, он согнулся, скорчился. Скрещёнными руками, не дожидаясь, что Коротков разогнётся, я наносила и наносила удары. Во мне столько злости было, что казалось, я переломлю ему позвоночник.

В порыве ярости, не заметила, как кто-то вошёл в комнату и этот кто-то оттащил меня от гнущего Короткова. Потом я валялась на полу и Коротков и тот, что вошёл, оба пинали меня. Удары ботинок приходились мне больше в бока, я смогла сгруппироваться, чтобы не подставлять живот и грудь. Когда-то, ещё в интернате, меня этому учил молодой учитель физкультуры Никоша. Он всегда повторял: «Беречь девушкам в первую очередь надо переднюю часть фасада».

Затем обессиленную, потащили к стене, к девчатам. Подняли. Я разглядела второго парня. Такой же квадратный и с такой же наглой рожей, что и Коротков. Два дебила.

По моему лицу текла кровь: из носа, со рта… На единственную футболку, которую я стирала каждый день, высушивая на батарее.

- Сука, убью…убью…сука. – Коротков прыгал возле меня, размахивая кулаками, но не осмеливаясь близко приблизиться. – Ты этому где научилась, сука, в таборе? Урою тебя. Размажу.

Девчата замерли. Никто из них не всхлипывал. Наблюдали.

- Она детдомовская.

По голосу я поняла, что это Ольга, соседка. Мне показалось, что девушка это сказала намеренно, не чтоб разрядить обстановку, а заступиться за меня.

Коротков подошёл ко мне ближе.

- Геройка, да? – тон его смягчился. – Ха, здорово ты меня. Давай, вали отсюда. Не бью сирот.

Я взглянула вполоборота на парней, сразу не поверила в слова Короткова, но всё-таки нерешительно, с трудом перебирая ногами, направилась к выходу. Тело ныло от боли. Обернулась у дверей, внимательно посмотрела на девчат, задержалась на них взглядом. Вера щуплая, похожая на лягушонка, с тонкими руками и ногами, плакала. Машка с опущенной головой, теребила нервно подол юбки, Ольга глядела прямо перед собой, уставившись отрешённо в одну точку, а её подруга Рита, с параллельного курса, вцепившись в неё, тоже плакала.

- Отпустите их. – обратилась я к парням.

Те, в одежде и в ботинках, уже валялись на кроватях, ногами на подушках.

Я ждала, что они должны были вскочить и вновь обрушиться на меня, но, к счастью, девчат и к моему тоже, в комнату вбежала комендант общежития с участковым и с двумя милиционерами. Девушка, которая успела сбежать и привела их.

После того, как парней увели, никто из девчат из комнаты не ушёл. Все расселись по кроватям, Ольга на единственный стул. Сидели молча.

На самом деле, реакция на произошедшее объединила, несмотря на то, что признаться в этом пока никто не хотел. Тишину прервала Вера. Тонким голосом подростка, она произнесла:

- Жесть. Я чуть не обосралась. Слюни его до сих пор на шее.

Все, кроме меня, повернули к ней головы. Не сговариваясь, разразились смехом.

Я продолжала сидеть молча и смотреть в окно. Темнота незаметно накрыла город, фонари освещали спортивную площадку, расположенную возле общежития, где в основном, собирались мальчишки с разных училищ и устраивали разборки. За два месяца трижды милиция разгоняла их.

Кто-то положил руку мне на плечо. Я вздрогнула, обернулась.

- Спасибо тебе. – Ольга немного от волнения запиналась. – Если чего приходи в пятую комнату. У нас весело и пожрать всегда есть.

Я мотнула головой в знак согласия. Следующая подбежала Машка.

- Сейчас полотенце намочу, вытру лицо. Оно у тебя в крови.

Вера протянула мне книгу, которую скинул на пол Коротков, когда заваливался на мою кровать.

С этого дня, я поняла, что больше не чужая.

Пятница. Поругалась с мужем. Объявила ему, что ухожу от него в понедельник, а за выходные перетащу вещи в свою коммунальную квартиру. Муж не останавливал. Невозмутимо шлялся по кухне, открывал холодильник и жрал мои котлеты.

Я открыла бутылку сухого, налила принципиально в его чайную кружку и большими глотками выпила. Залезла в телефон. Там сообщение от старого друга по институту Сашки Губкина, поздравлял меня с днём строителя. «Спасибо, Саня, как быстро время летит» - ответила я с ноткой ностальгии.

Он тут же мне отвечает: «Двадцать лет не виделись. Может встретимся?»

Я быстро согласилась. Ну, а почему бы и нет. В конце концов, можно сказать, почти свободная, разведённая. К тому же Санька мне ещё тогда нравился. Договорились на завтра, после шести вечера.

Посмотрела на мужа, которого называю Пингвином, за его семенящий шаг и скованные руки, в душе злобно улыбнулась: «у меня то вот есть запасной аэродром, а ты ищи дуру, как я, что б гладила, стирала, находила носок парный, кастрюлями тебе свинье готовила и при этом не просит шубу и Бали».

Настал завтрашний день. К свиданию я тщательно подготовилась. В коммуналке на радость соседям надраила полы в общем коридоре, убралась в шестнадцатиметровых «апартаментах». Из комода вытащила простынь со штампом РЖД, стыренную когда-то в поезде по маршруту «Москва-Самара», застелила постель. Наготовила окрошки, мясо потушила.

Закончила с комнатой, принялась за себя. Эх, когда я так долго торчала в ванне со станком в руке? В зеркало вижу свои брови. Особо выщипывать не стану, они у меня свои, не то, что у некоторых дам – нарисованные. Одела трусы от «Кельвин Кляйн», натянула с трудом на себя чёрные джинсы, прозрачную рубашку и пошла к метро.

Жду. Сашка опаздывал. Я волновалась. Как он сейчас выглядит. В студенческое время это был один из красавцев во всём институте. Вглядываюсь в проходящих. Вот крепкого телосложения мужик, ничосебетакой, высокий рост, туфли блестят. Внутри ёкнуло. Нет, не Саня. Следом быстрым шагом показался лысый, ниже меня ростом, в клетчатой кепке в клетчатых шортах и в очках с толстыми линзами. Сашка носил очки, да и рост с годами убавляется. Расстроилась, конечно, но, слава богу, низкорослый мимо прошёл.

Сам Сашка показался минут через пятнадцать.

Взмыленный весь, в расстёгнутой на половину рубашке производства Турция (соседка-торгашка такими торгует), маленькие узкие глазки на широком лице, между ног прорезь кавалериста, в руках огромный портфель, плотно чем-то набитый.

Я представляла нашу встречу иначе.

Причёсанный, дорогой парфюм, брюки со стрелочками, цветы.

- Ты из дома? – спросил Сашка, ещё не продышавшись, подкидывая портфель к себе на грудь.

- Да.

- Сытая значит.

Я замялась. Мужик, который от встречи с бабой на что-то надеется не станет произносить подобную чушь. Видимо, Сашка с возрастом тупеет. Всё ж полтинник.

- Веди меня в забегаловку, чтоб с приглушённым светом и пиво за шестьсот рублей мне тоже неинтересно. - выпалил он на одном дыхание.

Вечер надежд перекатывался в томный никчёмный вечер. Зря окрошки поела пол тарелки и специально даже без хлеба. В желудке урчало.

Вздохнула грустно и повела Сашку в пивную. Обливаясь потом, он тащил свой портфель, перекладывая его с одной руки на другую. А может внутри всё-таки сюрприз.

Зашли в бар. Из публики – подростки да командировочные. Командировочных я называю гастрабайтеров.

Официантка, девочка студенческого возраста, указала нам на свободный столик. Уселись.

Сашка тут же попросил у неё отдельно стакан и блюдечко. На меню даже не посмотрел.

- Ножичек прихвати. – крикнул он вслед девушке.

Я всё надеялась, что Сашка меня удивит приятно, ну или, хотя бы бутылку шампанского закажет.

Какой там.

Вместо этого он огляделся воровато по сторонам, нагнулся ко мне через стол и приглушённым голосом сказал:

- Я принёс самогон и мочёное яблоко.

И рожа при этом довольная, будто он преподнёс бриллиант.

Пауза в моей голове. Ни думать, ни осуждать.

Но как только взгляд остановился на портфеле, из которого досталась Губкиным пузатая бутылка с мутной жидкостью и сморщенное яблоко, мысли роем влетели в мою черепную коробку.

Ебическая сила! Что за хрень? Яблоко. Да ещё мочёное. Как я их ненавидела в детстве.

По моей реакции Сашка догадался, что я недовольна. Ещё бы. Я никак не рассчитывала на домашние заготовки.

- Если хочешь давай тебе что-нибудь закажем. – предложил он.

Официантка вернулась со стаканом и блюдцем. Увидев моё расстройство, сама предложила мне из меню выбрать сладкий коктейль. А Сашка заказал гренки с чесноком, и чтобы не выглядеть совсем борзым - себе бокал самого дешёвого пива.

С беспардонной рожей, не стесняясь девушки и в том числе меня, да и рядом сидящих, он положил мочёное яблоко на блюдце и стал разрезать на дольки. Резал бережливо, боясь повредить кожицу, которое от прикосновения ножа ещё больше съёживалось.

Следующим его этапом был – самогон. Налил, залпом выпил, мочёным яблоком закусил. Дольку яблока он некоторое время смаковал на языке, вытянув губы уточкой. После яблока, он закидывал гренку в рот и громко разжёвывал. Со рта его сильно пахло.

Угораздило ж мне согласиться на это свидание.

Затем он начал задавать мне миллион дурацких вопросов. Самогон, видимо, мозговую деятельность притупил вконец. Сколько мужей было, любовников. Каких авторов технической литературы я знаю. Возмутился тем, что читаю Маркеса и Кафку. Что не могу пользоваться цитатами из прочитанных книг и в конце назвал меня Маугли. Пингвин называл меня просто «Милаш».

Разговор уже не складывался. Мне захотелось домой, тем более что последним его предложением стало - проехаться до набережной Чёрной Речки и покормить там уточек.

Я как порядочная дама пошла провожать его до метро. Всю дорогу Сашка объяснял мне рецепт приготовления мочёного яблока.

- Кстати, Саш, - прервала я его – У тебя у самого как на личном?

Он прищурился своими полуслеповатыми глазками и мямлисто спросил:

- Поедешь со мной в Италию?

Я как представила сколько он с собой повезёт туда мочёных яблок, и вместо похода в ресторан наливать мне будет самогон, спешно попрощалась с ним, крепко пожав его вспотевшую руку.

Возвращаюсь бодрым шагом и понимаю, прошёл день, а я уже соскучилась по своему Пингвину, хоть и часто он меня бесит, когда жрёт руками, не поднимает сидушку на унитазе, но несмотря ни на что, я от него не уйду, потому что люблю, потому что родной и уж мочёными яблоками не накормит.

Опрос: Считаете ли Вы пост баяном https://pikabu.ru/surveys.php?id=WcZuB3GEydZ6
https://pikabu.ru/story/kotenok_968045

________________________________________________________________________________________________________Ленка решила в субботу пойти к подруге Нинке, бывшей однокласснице, живущей через улицу.
Родители у Ленки строгие и даже чересчур: по вечерам не разрешали долго гулять, каждые полчаса мама звонила на телефон с проверкой, а папа параллельным фоном орал в трубку, что пора возвращаться и укладываться спать, хотя время на часах – девять вечера.
Родителям так спокойнее, если их единственная дочь Ленка, отличница-студентка, дома. И пусть дома она делает что хочет, хоть кол на голове тешет или не тешет, главное, что - дома. Нинку это злило, так как рингтон на телефоне у подруги из детского мультика. И когда этот дурацкий рингтон перебивал её рассказ, где она в ярких красках описывала Ленке об очередном любовном похождении – бесило. Но подруга есть подруга. Приходилось терпеть выходки её бдительных родителей. Вдобавок, Ленка, добрая душа, могла хозяйничать на кухне – перемыть посуду и даже приготовить что-нибудь, пока Нинка, увлечённая своими рассказами, вдруг резко переходила на описание счастливых людей: они пьют коктейли в клубах, путешествуют по Индии, ходят во всяческие театры, музеи, любят друг друга и так далее и тому подобное. Нинка мечтала о хорошей жизни, о богатых женихах. Ей нравилось делиться своими фантазиями с Ленкой. А той было плевать на парней, для неё важнее была учёба и дальнейшая карьера.
- Неужели тебе не хочется мужика? – спросила Нинка, когда Ленка дочищала картошку.
- Нет. Сейчас они мне только мешают. – отвечала Ленка. – Я должна многого в жизни добиться.
Нинка усмехнулась.
- Ты повторяешь слова своей матери. Вбили в башку твою несуразную, что мужики – зло, а это не так. Посмотри сколько всего мне надарили и это ещё не всё. Серёга обещал мне машину, правда, ему кредит придётся на себя оформлять, но это ж меня не волнует.
Нинка захохотала.
- Не будь дурой, - продолжала она. – давай твоим родителям скажем, что я заболела, мои уехали на дачу, а вечером рванём в ресторан. У Серёги друг есть. Ничего такой.
В это время послышалась песенка о мамонтёнке. Ленкин рингтон.
Нинка скривилась.
- Алло, мам, уже иду - в трубку ответила Ленка.
- Так и останешься девственницей – не по-злому буркнула Нинка, провожая подругу до дверей.
Неожиданно раздалось «Мяу».
- У тебя кошка? – удивилась Ленка.
- Котёнок. Батя с улицы притащил. Я совсем и забыла о нём. Спал в коробке.
Нинка вдруг внимательно посмотрела на Ленку.
- Слышь, подруга, мне тут валить надо. Ну...ты понимаешь... к Серёге. Возьмёшь на пару дней. Предки только на той неделе явятся, а я в долгу не останусь.
В прихожей, когда Нинка включила свет, Ленка увидела у раскиданной обуви маленького рыжего комочка. Нагнулась погладить. Котёнок запищал и ткнулся об Ленкину руку.
- Признал. – хитро сказала Нинка. – Хорошего человека почувствовал.
- Ты же знаешь моих родителей. Они против будут. – попробовала возразить Ленка.
- Ну ты же не мужика привела. – возмущаться начала Нинка. – Тебе скоро 22 года, а не имеешь собственного мнения.
Ленка вздохнула и взяв в руки котёнка, сунула за пазуху.
По дороге она думала, как бы Рыжий вовремя не замяукал и тогда она незаметно пронесёт его в свою комнату, накормит, а дальше видно будет. В конце концов, не такие уж родители и монстры. Ленка забыла спросить у Нинки как звать котёнка и придумала ему сама – Стёпа.
Сунула ключ в скважину, но не успела повернуть, как дверь открылась. Мама с бигудями на голове уже на пороге.
Ленка не растерялась, громко произнесла.
- Мама, знакомься, это Степан!
Мама приложила палец к губам, кивнула в сторону открытой двери отца. Прошли на кухню. Достали из холодильника молоко, мелко порезали варёную колбасу, разложили по мискам и принялись умиляться котёнком.
Через десять минут дверь на кухне распахивается. Стоит сияющий папа в костюме, при галстуке и в правой руке бутылка водки.

Пожалуй, впервые я столкнулась с серьёзным препятствием во взрослой жизни, это когда из Сызрани в пятнадцатилетнем возрасте приехала в Ленинград. Я опускаю детали побега из интерната, как  добралась до реставрационного училища, куда прибыла с одним маленьким чемоданом и практически без денег, это опишу в новой книге, скажу только – с трудом, путаясь в названиях улиц и домов. Для меня живущей без личной свободы на территории замкнутого пространства, окруженным огромным забором, толком незнающей даже свой маленький городок с населением меньше чем 300 тыс. человек, Ленинград показался огромным и пугающим.
Приёмную комиссию нашла быстро, как только переступила порог училища по табличке на дверях. Увидев большое скопление незнакомых мне лиц, я смутилась. На мне был тёткин костюм пролетарского цвета – красно-алый, где юбка по крою напоминала дутый мешок. Хлопковые носки с туфлями. Выглядела, я скажем так, как и подобает провинциалке – безвкусно.
- Проходи, девушка. – позвала меня женщина, сидящая за крайним столиком. – На кого поступаешь?
- Резчик по дереву.

Еле сама себя расслышала. Пододвинула чемодан к столу и раскрыла. Внутри находились работы по дереву и графические рисунки.
Женщина, не глядя на чемодан и что внутри него, ответила, что набор происходит раз в четыре года и я не вовремя приехала. Мысли путались лихорадочно. Что делать? Мне даже не на что было возвращаться в родной город. Если вернусь, то ждёт участь всех интернатских: ПТУ при заводе ТяжМаш. Ужасно этого не хотела. Женщина продолжала рассматривать мои документы. - С интерната вижу. Иди в обычную группу реставраторов. Общежитие сразу дадим. Питание с сентября.
Я согласилась, так как вариантов не было. Довольно-таки быстро разместилась в общежитие, находящееся недалеко от училища в метрах ста. Комендант по говору сразу определил, что я с Волги.
- Поживёшь пока одна, на днях заселю ещё девочек.
Она мне объяснила, где находится недорогая столовая, выдала комплект постельного белья и попросила следить за чистотой. Придя в комнату, я вывернула содержимого носового платка, куда спрятала оставшиеся деньги. Не помню уже точно сколько оставалось мелочи, сгребла всё в карман и пошла искать столовую. Первые два дня я кормилась один раз в день - обедом без супа. Третий день ограничился одним ужином – батон и кефир. Деньги закончились. Не имела полного представления, что делать дальше оставшиеся два месяца. Четвёртый день – одна вода из-под крана. На пятый день тоже вода. Начались головокружение и боли в желудке. Решила не тратить силы на расходование калорий, сохранившиеся ещё в организме. Я знала – меньше двигаешься, меньше хочешь есть. Какое-то время это помогало. Шестой день - стало совсем плохо. Появилось подташнивание. Противной казалась вода, но пить продолжала. К вечеру этого дня я понимала, что долго так не протяну. Но к кому идти за помощью? На моей площадке хоть и разместились в других комнатах девочки, попыток познакомиться со мной никто не делал, возможно, внешность моя отпугивала. Сама же сгорала от стыда кому-то пожаловаться, да и сам факт, кому-то проговориться, что и я из детского дома, считала недопустимым.  Седьмой день. В туалет перестала выходить – нет сил встать. Я смотрю в потолок, плачу. Ужасно осознавать, что со мной может что-то случиться. Мне уже и пошевелиться трудно. От бессилия, казалось, схожу с ума. Вспомнился интернат. Четыре раза в день питание. Беззаботное время. Заснула. Просыпаюсь от толчка в плечо. Открываю глаза - всё расплывается. Не вижу лица склонившегося надо мной человека. По голосу определяю, что девушка.
- Тебя как звать? Мы твои новые соседки. Привет.
Почувствовала запах еды в комнате. Наверное, я потеряла сознание, но, когда ощутила во рту  ложку, засовывающую мне рот и тёплую жидкость, с усилием подняла веки. Передо мной стояли три девушки, три одинаковые - с узким разрезом глаз и широкими лицами. Все трое смотрели на меня встревоженно. Видимо, я совсем плохо выглядела.
- Ты болеешь? Давно ничего ни ешь?
Из груди вырвалось клохотание. Во рту пересохло. Не смогла ответить. Слёзы... Непроизвольно. Уже от радости… Не сдохну.
Соседки оказались из Бурятии. Первые два дня они выхаживали меня, кормили небольшими порциями и отпаивали таёжными травами, привезёнными с собой. У девчонок была своя небольшая электрическая плитка, на которой они очень вкусно готовили. Так я продержалась до сентября.
Мир не без добрых людей!