KiberEzh

Глава 6. Красные капюшоны

Дом в Верхнем городе пах воском и пылью.

Это был не дом — это была крепость. Барон Риктоc сдержал слово: имя Гидеона исчезло из списков стражи, а особняк, чьи прежние владельцы умерли от «Дыхания Шпиля», перешел в его безраздельное пользование. Окна первого этажа были забраны толстыми ставнями, а на дверях висели замки, которые Гидеон навесил лично. Он больше не доверял слугам. Слуги — это рты, которые нужно кормить, и языки, которые болтают на рынках.

Первую неделю он просто спал.

Старая карга, которую Крыс притащил вместе с ним, варила в котле зелья, от которых воняло жжеными перьями и мочой. Она не говорила ни слова, только молча промывала его раны. Пуля арбалетчика в плече загноилась. Лихорадка вернулась, но теперь она была другой — не испепеляющей, а вязкой, похожей на болотную жижу. Она не сжигала его, а растворяла, превращая кости в мягкий воск.

На восьмой день он встал.

Нога все еще была кривой, но он научился переносить вес так, чтобы хромота стала частью походки, а не её ошибкой. Он выглядел как призрак аристократа: слишком бледный, слишком худой, в дорогом, но мешковатом бархатном халате, найденном в шкафу. «Поющая Смерть» висела на поясе. В этом доме, полном роскоши, грубый кожаный пояс мародера и потрепанные ножны казались богохульством, но Гидеон не собирался менять свои привычки. Роскошь — это слабость. Тяжелая кожа — это память.

Он спустился в подвал.

В Остролисте под каждым домом в Верхнем городе были старые темницы. В этом пахло не кровью, а вином — здесь был ледник. Гидеон нашел то, что искал, в углу, за бочкой с прокисшим элем.

Доспехи.

Не его старые, благословенные латы Ордена. Это был доспех Золотого — богато украшенная, но функциональная бригантина из черной кожи и стальных пластин. Гидеон сбросил бархатный халат на пол. Старая карга, спустившаяся следом с тазом воды, замерла.

Тело Гидеона больше не принадлежало рыцарю.

Это была карта войны. Правое бедро — багровое, узловатое, искривленное, похожее на корягу. Плечо — ввалившееся, с дырой, которую не могла закрыть плоть. Грудь — в сетке белесых шрамов от драконьего пламени и свежих, багровых рубцов от арбалетных болтов. Но самым страшным был живот. Кожа там натянулась неестественно туго, приобретя пергаментный, желтоватый оттенок.

Гидеон провел рукой по ребрам. Под кожей что-то перекатилось. Плотное, угловатое.

Он не был болен чумой. Чума была его частью. Дракон не просто убил его в Шпиле. Он привил ему себя. Лихорадка не пожирала Гидеона — она перестраивала его, превращая внутренности в камень. Он был ходячим саркофагом.

Он начал одеваться.

Бригантина села плотно. Он затянул ремни так, что стало трудно дышать. Боль была острой, но она проясняла разум. Затем — сапоги. Новые, мягкие, они приняли искривленную ногу, словно были сшиты на заказ.

Когда он поднялся, держась за стену, старая карга впервые подала голос. Она не говорила на общем наречии. Это был хриплый, гортанный язык гор. Но Гидеон понял. Она указывала на его живот.

— Камень, — прошептала она. — Растет.

Гидеон проигнорировал ее. Он подошел к столу. На нем лежал арбалет. Тяжелый, взводной, с воротом. Оружие для засад, а не для честного боя. Рядом — колчан с короткими болтами.

Он проверил тетиву.

— Сегодня, — сказал он, обращаясь к карге, хотя знал, что она не поймет слов. — Сегодня мы пойдем на охоту.

Лекарь жил в «Круге Магов» — районе, который чума пощадила, но который вымер от страха. Дома стояли с заколоченными окнами, улицы были завалены кострами, на которых сжигали мебель.

Гидеон не пошел через ворота «Круга». Он прошел через канализацию.

Вода здесь доходила до колен, неся с собой нечистоты и дохлых крыс. Гидеон шел, пригнувшись, используя «Поющую Смерть» как посох, чтобы прощупывать дно. Его дыхание было ровным. Лихорадка в подвалах спала, уступив место холодному, рептильному спокойствию.

Он выбрался из стока в подвале заброшенной аптеки.

Дом лекаря охранялся. Но не стражей. Гидеон увидел их на крыше соседнего здания — силуэты в красных капюшонах. «Безмолвные», как назвал их Крыс. Братство фанатиков, верящих, что чума — это очищение.

Их было трое. Двое с луками, один с глефой.

Гидеон не стал прятаться. Он вышел на середину улицы.

Первый лучник наложил стрелу. Гидеон вскинул арбалет.

Выстрел.

Тяжелый болт ударил лучника в грудь, пробив легкую кожаную броню. Тот рухнул с крыши, ломая череп о булыжники.

Второй лучник выстрелил. Стрела ударила Гидеона в наплечник, отскочив с визгом.

Гидеон перезаряжал арбалет медленно, используя ворот. Это занимало двадцать секунд. Двадцать секунд, в течение которых он был мишенью.

Фанатик с глефой спрыгнул с крыши. Он не кричал. Он просто падал, вращая лезвие.

Гидеон не стал встречать его сталью. Он шагнул в сторону, припал на больное колено и выставил арбалет, используя его как упор. Глефа вошла в деревянное ложе оружия, застревая в нем.

Гидеон выпустил арбалет.

Он вцепился фанатику в горло.

Его костлявые пальцы сомкнулись на кадыке с силой тисков. Он не бил, не ломал. Он просто держал, вдавливая пальцы в плоть, перекрывая кровь. Фанатик захрипел, пытаясь ударить его коленом в пах, но Гидеон был готов. Он принял удар на свое искривленное бедро. Боль была адской, но она лишь добавила ему ярости. Он швырнул фанатика на стену дома.

Раздался хруст.

Оставшийся на крыше лучник уронил лук. Он смотрел на Гидеона с ужасом. Не на убийцу. На чудовище.

Гидеон поднял с земли глефу. Она была слишком легкой. Он отшвырнул ее.

Он подошел к двери дома лекаря. Она была заперта на засов.

Гидеон ударил по ней ногой. Раз. Другой. Дерево трещало.

На третий удар дверь поддалась.

Внутри пахло спиртом, сушеными травами и... озоном. Тем самым запахом, что был в Шпиле.

Гидеон вошел в лабораторию.

Это был не кабинет врача. Это был анатомический театр. На столах стояли стеклянные колбы с плавающими в мутной жидкости органами. Сердца, легкие, глаза. Некоторые были человеческими. Другие... другие напоминали сплетение черных жил и хитина.

В центре комнаты стоял человек в сером балахоне. Он не обернулся. Он смотрел в микроскоп.

— Вы пришли убить меня, — сказал лекарь. Голос был лишен страха. В нем звучало лишь легкое раздражение ученого, которого отвлекли от интересного эксперимента. — Это напрасно. Дыхание Шпиля нельзя убить сталью. Оно уже здесь.

Лекарь поднял руку. На его пальце блеснуло кольцо с крупным рубином.

— Оно во мне. Оно в воздухе. Оно в тебе, Сэр Гидеон.

Гидеон поднял арбалет.

— Снимай кольцо.

— Зачем? — лекарь наконец повернулся. У него было лицо старика, но глаза ребенка — пустые и любопытные. — Вы думаете, это амулет? Это ключ. Ключ от двери, которую вы сами открыли в Огненном разломе.

Гидеон нажал на спуск.

Болт вошел лекарю точно в переносицу. Тот отлетел назад, опрокидывая стол с колбами. Стекло разбилось, едкая жидкость разлилась по полу, дымясь и разъедая доски.

Тишина.

Гидеон подошел к телу. Он сорвал кольцо с пальца. Рубин был теплым.

Он посмотрел на свои руки. На животе, под одеждой, «камень» снова шевельнулся.

Гидеон надел кольцо на свой палец. Оно подошло идеально.

Он вышел из дома, заперев его снаружи.

Фанатик с глефой все еще хрипел у стены, пытаясь остановить кровь из пробитого горла.

Гидеон посмотрел на него. Затем на кольцо.

Он поднял глефу.

Если Барон хочет тишины, он ее получит.

Но тишина в Остролисте теперь будет звучать иначе. Она будет звучать как шелест хитиновых крыльев внутри собственной груди.

Глава 5. Зеркало в крови

Дом вдовы красильщика пах смертью, но не чумной, а жирной, сытой смертью достатка. Золотой, несмотря на свой статус шакала, успел вцепиться в глотку умирающего города и высосать из нее лучшие соки. Гидеон нашел «Поющую Смерть» в кабинете на втором этаже.

Меч лежал на столе, лишенный ножен. Перекупщик в Виндхолме не стал перековывать его на гвозди — клинок был слишком хорош. Золотой просто забрал его себе, чтобы хвастаться перед шлюхами и такими же падальщиками, как он сам.

Гидеон взял рукоять.

Лезвие издало низкий, протяжный стон, который был слышен не ушами, а зубами. Меч помнил кровь дракона. Он помнил руки Сэра Гидеона. Когда рыцарь взмахнул им, воздух в комнате загустел. Баланс был идеален. Это было продолжение его воли.

Но, глядя на свое отражение в синеватой стали, Гидеон не увидел героя. На него смотрело лицо мертвеца, который забыл лечь в гроб. Кожа туго обтягивала скулы, под глазами залегли провалы, а в спутанных волосах блестела седина — не благородная, старческая, а «стальная», выросшая от шока и лихорадки в Шпиле.

Он убрал меч в ножны Золотого. Они были из дешевой свиной кожи и воняли дегтем, но это было лучше, чем ничего.

Спускаясь вниз, он столкнулся с женщиной. Это была не вдова — вдова, скорее всего, висела на чердаке или гнила в канаве. Это была служанка, тощая девчонка лет пятнадцати с огромным животом. Она замерла на лестнице, сжимая в руках стопку грязного белья.

Гидеон остановился. Он не убил ее. Убивать свидетелей было правилом Золотого. Гидеон же следовал «Закону тракта», который гласил: «Не создавай шума, если можешь уйти тихо».

Он посмотрел на девчонку. Она смотрела на его руки. На его руках, под слоем грязи, все еще темнела кровь наемников.

— Хлеб, — просипел Гидеон. — И сыр. И вода. В сумку.

Девчонка часто закивала. Она боялась его не как убийцу. Она боялась его как чумного. От Гидеона пахло лихорадкой, и для людей Остролиста лихорадка была страшнее любого клинка.

Когда она принесла холщовую сумку с припасами, Гидеон бросил на стол два золотых из кошеля Золотого.

— Если кто спросит, — сказал он, и его голос был абсолютно пуст, — скажи, что Золотой уехал на рассвете. На юг.

Девчонка схватила монеты грязными пальцами и снова закивала.

Гидеон вышел из дома. Солнце стояло в зените, но в Нижнем городе оно казалось лишь тусклым пятном в сером тумане. Он чувствовал себя странно. Тяжесть меча на бедре успокаивала. Это был якорь. Пока «Поющая Смерть» с ним, он все еще рыцарь, даже если под ногами хрустят крысы, а сапоги заляпаны содержимым выгребных ям.

Он шел к Северным воротам. План был прост: выйти из города, найти укромное место в лесу, вскрыть нарыв на ноге, который снова начал пульсировать, и пересидеть самую тяжелую фазу лихорадки.

Но у ворот его ждали.

Их было четверо. Двое в цветах городской стражи — алый и черный. Двое других — в кожаных дублетах без гербов, но с тяжелыми арбалетами.

Стражники преградили путь.

— Сэр Гидеон? — спросил старший. У него было лицо честного служаки, которому сегодня не повезло с дежурством.

Гидеон не стал отрицать. Отрицать — значит проявлять страх. Он просто положил руку на рукоять меча.

— Дорога закрыта, — продолжил стражник. — Приказ коменданта.

— Я уезжаю. Моя амнистия в силе.

— Амнистия аннулирована, — стражник сплюнул на камни. — По обвинению в убийстве трех граждан Остролиста. Золотого и его людей.

Гидеон медленно выдохнул. Воздух был кислым.

— Кто меня сдал?

— Та, у кого ты снял дом. Вдова. Она пришла в ратушу час назад. Белая как полотно. Сказала, что ты дьявол.

Гидеон усмехнулся. Вдова была умнее служанки. Служанка взяла золото и надеялась выжить. Вдова поняла, что Гидеон — это не просто убийца. Это буря, которая сносит дома. Оставить его в городе — значит подписать смертный приговор всему кварталу, когда за ним придут люди барона или Инквизиция.

— Арбалеты, — тихо сказал Гидеон.

Стражники переглянулись. Они не поняли.

— Что? — переспросил старший.

— У вас арбалеты, — Гидеон говорил медленно, словно объясняя ребенку. — Вы думаете, что сталь спасет вас от меня. Вы думаете, что вы — закон.

Он сделал шаг вперед.

Старший стражник вскинул алебарду. Арбалетчики прицелились.

Гидеон не стал вынимать меч.

Он упал.

Он рухнул на колени так быстро и неестественно, что арбалетчики на долю секунды расслабили пальцы. Падающий враг — это труп. Им просто нужно подождать, пока он завалится на бок.

Но Гидеон не завалился. Он ударил.

Его правая, искривленная нога, которую он волочил за собой, как плеть, выстрелила вперед. Это был не удар воина. Это был удар палки. Он ударил старшего стражника по коленной чашечке сзади.

Хруст.

Стражник рухнул, выронив алебарду, оглушенный болью.

Гидеон уже двигался. Он перекатился вбок, прямо под ноги второму стражнику с коротким мечом. Тот споткнулся о падающего товарища.

Гидеон не стал вставать. Он остался на земле. В грязи. В своей стихии.

Он схватил второго стражника за лодыжку и дернул. Тот упал лицом вниз. Гидеон оседлал его, даже не доставая меча. Он просто вдавил большой палец в глазницу. Стражник забился, пытаясь сбросить его, но Гидеон весил как два мешка с камнями. Палец вошел глубже.

Раздался звук, похожий на тот, что издает лопнувшая виноградина.

Гидеон вскочил. Лихорадка выжгла из него страх и усталость. Остался только холодный расчет.

Арбалетчики.

Они перезаряжались. Городская стража славилась тем, что была тяжелой, неповоротливой, но била наверняка.

Гидеон схватил алебарду упавшего командира. Он не умел ею фехтовать. Он просто швырнул ее, как копье.

Тяжелое древко ударило первого арбалетчика в грудь. Не пробило доспех, но сбило дыхание и отбросило на два шага назад.

Второй арбалетчик спустил тетиву.

Болт ударил Гидеона в левое плечо.

Боли не было. Был только тупой, тяжелый удар, развернувший его вокруг оси. Кольца кольчуги смялись, впиваясь в плоть.

Гидеон пошатнулся. Он посмотрел на арбалетчика. Тот уже тянулся за следующим болтом к поясу.

Гидеон побежал.

Он не бежал к воротам. Он бежал к арбалетчику. Каждый шаг отдавался агонией в ноге и плече. Кровь хлестала из раны, темная и густая.

Арбалетчик поднял оружие.

Гидеон врезался в него.

Он использовал свое тело как таран. Он весил больше, и он был безумен. Они рухнули на брусчатку. Арбалетчик оказался снизу.

Гидеон потянулся к его поясу. Не за ножом. За тяжелым металлическим футляром с запасными болтами.

Он ударил футляром по лицу арбалетчика. Раз. Второй. Третий. С каждым ударом металл входил в плоть, дробя кости носа и челюсти.

Тишина.

Гидеон лежал на трупе. В ушах звенело. Плечо онемело. Он попытался встать. Правая нога подогнулась. Он упал обратно в грязь, прямо в растекающуюся лужу крови.

Он посмотрел на свои руки. Они были черными.

Он поднес ладони к лицу. Кровь была везде. На куртке. На сапогах. На лице.

Гидеон из дома Валерианов, рыцарь Ордена Пламенной Чаши, убийца драконов и мародеров, сидел посреди дороги в луже чужой крови и смеялся.

Он смеялся, пока смех не перешел в кашель, а кашель — в рвоту.

Его нашли через час.

Это был не патруль. Это был «Крыс» — тот самый юнец из «Слезы Гончара», который вчера обсуждал Золотого. Теперь он был одет в кожаную броню с гербом нового хозяина Нижнего города — Барона Риктоса, который пришел на пепелище Золотого.

Крыс сидел на корточках перед Гидеоном. В его руке был факел.

— Живой, — констатировал он. — Крепкий, сучий потрох. Три болта в плече, один в ноге, раздробленная коленка... и живой.

— Воды, — просипел Гидеон.

Крыс протянул ему флягу. Гидеон пил, глядя на лицо юнца.

— Зачем? — спросил Гидеон. — Зачем ты меня искал?

— Барон Риктоc хочет познакомиться, — Крыс ухмыльнулся, показывая гнилые зубы. — Золотой был его конкурентом. Ты сделал за него грязную работу. Но ты сделал ее слишком громко. Комендант требует голову. Барону нужна тишина.

— И?

— И Барон предлагает тебе сделку. Ты — слишком хороший волк, чтобы тебя вешать. К тому же, ты ненавидишь стражу. Это сближает.

Гидеон посмотрел на «Поющую Смерть». Меч лежал в трех шагах от него. Крыс не стал его забирать. Он знал, что Гидеон — это меч. Забери меч, и перед тобой будет просто кусок гниющего мяса.

— Что за работа? — спросил Гидеон.

— В городе завелась крыса покрупней, — Крыс понизил голос до шепота. — Лекарь. Тот самый, что лечит Золотого. Говорят, он знает, как остановить Дыхание Шпиля. Но он не лечит. Он собирает образцы. Барон думает, что он работает на южан. На тех, кто хочет, чтобы Остролист вымер целиком, а не по частям.

— Выбей из него правду.

Крыс покачал головой.

— Не выбей. Убей. Тихо. Его охраняют люди в красных капюшонах. Они не говорят. Они просто режут. Барон хочет, чтобы ты вырезал их всех.

Гидеон закрыл глаза. Убить лекаря. Убить фанатиков. Это было не сложнее, чем убить Золотого.

— Платой будет жизнь, — добавил Крыс. — И твои сапоги. Барон вернет тебе сапоги.

Гидеон открыл глаза. Он посмотрел на свои босые, изрезанные ноги.

— Я хочу не только сапоги, — сказал он. Голос его стал тверже. — Я хочу дом. В Верхнем городе. С запертыми дверями. И я хочу, чтобы имя Гидеона исчезло из списков разыскиваемых. Я хочу стать тенью.

Крыс присвистнул.

— Ты многого хочешь для мертвеца.

— Мертвецы — лучшие переговорщики, — Гидеон протянул руку. — Мы договорились?

Крыс сплюнул и пожал его руку. Хватка Гидеона была железной, несмотря на раны.

Через два дня Гидеона, завернутого в вонючие шкуры, вывезли из Остролиста на телеге с навозом. Стража у ворот брезгливо отвернулась. Никто не ищет навоз.

Его привезли в заброшенный особняк на холме, с которого был виден весь город.

Здесь пахло пылью и полынью.

Гидеон лежал в мягкой постели. Настоящей постели, а не охапки сена. Его раны чистили. Не лекарь — старая карга, которая варила зелья из жаб. Она молчала, но дело свое знала.

Рядом на столике лежала «Поющая Смерть». Чистая, наточенная.

А на кресле лежали сапоги. Новые, из мягкой кожи.

Гидеон смотрел в потолок. Лихорадка отступала.

Он больше не был рыцарем. Он не был даже зверем.

Зверь убивает, чтобы есть.

Гидеон убивал, чтобы существовать.

Он стал болезнью. И Остролист только что нанял свою собственную чуму, чтобы та вычистила город от паразитов.

Гидеон улыбнулся темноте. Впервые за долгое время это была улыбка удовлетворения.

Глава 4. Остролист

Остролист встретил его запахом дыма и отчаяния.

Город не пал. Остролист просто умирал, и процесс этот был долгим, грязным, воняющим немытыми телами и жженой плотью. Чума, прозванная «Дыханием Шпиля», выкосила северные кварталы, и теперь там хозяйничали только крысы и мародеры из числа городской стражи. Гидеон провел три дня в лесу, прежде чем решился войти в ворота. Лихорадка отступила, оставив после себя звенящую пустоту в голове и дрожь в руках, которая не проходила даже у костра.

Он въехал в город на рассвете. Стражники у ворот — двое парней с опухшими, красными лицами — даже не посмотрели в его сторону. Они собирали пошлину с телеги, груженой мешками с зерном, и торговались с крестьянином до хрипоты. Гидеон просто проехал мимо них. Его кобыла хромала, сам он кутался в слишком широкую для него куртку из бычьей кожи, а лицо скрывал глубоко натянутый капюшон. Он не выглядел как добыча. Он выглядел как часть городского смрада.

Он искал не таверну. Он искал «Слезу Гончара» — известный на весь Остролист притон, где скупали краденое, договаривались о заказах и пропивали награбленное. Если доспехи Сэра Гидеона всплыли в городе, они должны были оказаться там.

«Слеза Гончара» располагалась в Нижнем городе, в подвале старой красильни. Запах карри и щелока до сих пор стоял в переулке, смешиваясь с вонью выгребных ям. Гидеон оставил кобылу в конюшне за пару медяков и тощий пучок сена. Он не стал торговаться. Торговля — это диалог, а он разучился говорить. Он умел только отдавать.

Внутри было тесно и душно. Дым от скверного табака висел под низкими сводами синеватой пеленой. Гидеон сел в самый темный угол, подальше от очага. Он заказал эль. Ему принесли мутную жижу, пахнущую кислятиной. Он не стал пить. Он просто грел о кружку руки, слушая.

Слуха у него всегда было больше, чем чести. Десять лет в походах научили его слышать сквозь звон стали и крики умирающих. Он слушал обрывки фраз, звяканье монет, пьяную ругань.

— ...говорят, Барон Ротвальд поднял мертвецов. Прямо из топей. Идут на Виндхолм.

— Вранье. Барона Ротвальда повесили еще в прошлом году. За то, что он людей жрал, а не за политику.

— А я говорю — идут. Сам видел. Глаза у них синие...

Гидеон поморщился. Синие глаза были у тех, кого дракон пожрал в самом начале. Тварь не просто убивала, она перекраивала плоть. Слухи всегда преувеличивают, но в основе их всегда лежит правда. Дракон не умер. Он просто распался на части и теперь бродил по миру в телах других.

— ...а я тебе говорю, это работа Золотого, — голос раздался через два стола от него. Гидеон замер, превратившись в слух. — Кто еще мог так чисто вскрыть караван из Озерного? Ни одного трупа, только связанные стражники. Золотой всегда оставляет их в живых. Ему не кровь нужна, ему страх нужен.

Гидеон медленно, стараясь не издать ни звука, повернул голову. Говорили двое: сутулый тип с лицом, похожим на печеное яблоко, и юнец с лихорадочным блеском в глазах.

— Золотый совсем страх потерял, — пробурчал сутулый, ковыряя в зубах кинжалом. — Говорят, он теперь в Верхнем городе сидит. Снял целый дом у вдовы красильщика. Завел себе повара. Повар, Крыс! В Остролисте, где люди на деревьях вешаются!

— Дурак он, — сплюнул юнец по имени Крыс. — Чума не смотрит, сколько у тебя золота. Мой брат вчера почернел за час. А у Золотого, говорят, есть лекарь. Из южан.

Гидеон закрыл глаза. Дом вдовы красильщика. «Слеза Гончара» находилась в квартале красильщиков. Логово Золотого было в двухстах шагах от него.

Он допил эль одним глотком. Горькая жижа обожгла горло, но прочистила голову.

Он поднялся. Деревянный стул скрипнул. В «Слезе» на мгновение стало тише. Гидеон не был крупным мужчиной, но от него исходила та аура абсолютной, животной опасности, которая заставляет людей инстинктивно вжиматься в стулья. Он выглядел как бродяга, но бродяги не двигаются так — экономно, без единого лишнего жеста, словно каждый шаг стоит им боли.

Он подошел к стойке. Трактирщик — огромный детина с лицом, заросшим бородой до самых глаз — лениво протирал кружку.

— Мне нужен Золотой, — голос Гидеона был хриплым, лишенным интонаций.

Трактирщик замер. Его глаза, маленькие и хитрые, пробежались по фигуре Гидеона. По рваной куртке. По руке, лежащей на рукояти тесака. По перстню с тремя копьями, тускло блеснувшему в полумраке.

Трактирщик медленно положил кружку.

— Здесь таких нет, — буркнул он. — Проваливай, чумной.

Гидеон не двинулся. Он положил на стойку золотой перстень.

— Передай ему, что Сэр Гидеон пришел за своим мечом. И за сапогами.

Трактирщик посмотрел на перстень. Потом на лицо Гидеона. Он узнал клеймо. В «Слезе» знали гербы всех благородных домов — это помогало определять, кого можно грабить, а за кого вздернут весь квартал.

— Жди здесь, — неожиданно тихо сказал трактирщик.

Он скрылся за дверью в заднюю комнату. Вернулся через минуту.

— Он примет тебя. Но железо оставь здесь. У Золотого нервная охрана.

Гидеон посмотрел на свой тесак. Затем на трактирщика. Он медленно, с видимым усилием, вытащил клинок из-за пояса и положил его на стойку. Лезвие оставило на мокром дереве темный след.

Его провели через кухню, где на вертеле жарилась собака, и вывели в узкий переулок, заваленный гниющей требухой. Дверь в «дом вдовы» ничем не отличалась от десятка других — серая, покосившаяся.

Его ждали. На крыльце стоял тот самый Золотой. Он был одет в шелк — неуместно яркий, кричащий на фоне серого Остролиста. Он раздобрел, наел щеки, но глаза остались прежними — холодными, оценивающими глазами хищника.

— Валериан, — Золотой растянул губы в улыбке, но она не коснулась его глаз. — А я думал, ты удобряешь корни Шпиля. Говорят, ящер переварил твои кости.

— Он выплюнул, — Гидеон остановился в пяти шагах. — Я пришел за «Поющей Смертью».

Золотой рассмеялся. Смех был искренним.

— «Поющая Смерть»? Ты в своем уме, рыцарь? Я сдал твой меч перекупщику в Виндхолме еще год назад. Его перековали на гвозди для виселиц. Хорошая ирония, не находишь?

Гидеон не изменился в лице. Новость о потере меча не принесла боли. Оружие — это просто инструмент. Но сапоги... сапоги были новыми.

— Ты забрал мои сапоги, — сказал Гидеон.

— И куртку, — кивнул Золотой. — Хорошая была куртка. Но я готов проявить щедрость. В память о старых временах.

Он щелкнул пальцами. Из тени дома вышли двое. Не уличная шваль — наемники. В одинаковых кожаных доспехах, с короткими мечами. Профессионалы.

— Я отдам тебе твои сапоги, — продолжил Золотой, наслаждаясь моментом. — По одному. Сначала левый.

Наемники шагнули вперед.

Гидеон не стал ждать. Он не был рыцарем, который вызывает на бой. Он был Вдова трактом.

Он упал на колени.

Наемники на секунду опешили. Рыцарь, падающий на колени перед врагом — это либо капитуляция, либо молитва. Они замедлились.

Гидеон ударил снизу. Не ножом. Кулаком. Он ударил левого наемника в пах, вложив в удар всю массу своего падающего тела. Хрустнуло. Наемник сложился пополам, открывая горло.

Гидеон не стал бить горло. Он вскочил, используя спину падающего врага как трамплин, и всем весом, с разбега, врезался плечом в грудь второго наемника.

Удар был страшен. Гидеон не дрался — он таранил. Наемник отлетел к стене дома, сбивая дыхание.

Золотой отшатнулся, выхватывая свой изящный кинжал.

Гидеон не дал ему замаха. Он просто схватил первого, скорчившегося наемника за волосы и швырнул его в Золотого, как мешок.

Золотой упал, погребенный под стонущим телом своего человека.

Гидеон подошел к нему. Он не спешил. Он наступил коленом на спину наемника, придавив Золотого к грязной брусчатке.

— Сапоги, — напомнил Гидеон.

Золотой хрипел, пытаясь вдохнуть.

— Бери... в доме... — просипел он.

Гидеон наклонился. Его лицо оказалось в дюйме от лица Золотого.

— Знаешь, почему я не убью тебя? — спросил Гидеон.

Золотой бешено вращал глазами.

— Потому что ты полезен, — Гидеон улыбнулся, и это была самая страшная улыбка, которую видел Остролист. — Ты — мои ноги. Ты — мои припасы. Ты будешь кормить меня, пока я не встану на ноги. А потом...

Он надавил коленом на спину наемника. Раздался громкий, влажный хруст. Позвоночник Золотого треснул, как сухая ветка.

Гидеон выпрямился. Он перешагнул через трупы и вошел в дом.

В шкафу в спальне он нашел свои сапоги. Они были начищены.

Гидеон сел на кровать, стянул с себя гниющие обмотки и натянул мягкую кожу.

Боль в ноге, когда сапог обхватил искривленную ступню, была почти невыносимой. Но это была боль от того, что рану закрыли. Это была боль заживления.

Он подошел к зеркалу в бронзовой раме.

На него смотрел призрак. Череп, обтянутый серой кожей. Глубокие тени под глазами. Но в этих глазах не было безумия. Там был лед.

Он снял с пальца Золотого тяжелый перстень-печатку. Бросил свою, с тремя копьями, в угол.

Гидеон больше не был Валерианом.

Он был Гидеоном. Тем, кто выжил.

И Остролисту предстояло узнать, что Вдова тракт умеет не только ползать.

Глава 3. Закон тракта

Кобыла фыркала и косила глазом на седока. Она чуяла запах крови, болезни и того странного, сладковатого тления, которое теперь исходило от Гидеона, но запах знакомого хозяина пересиливал страх. Животное помнило твердую руку, державшую поводья, а не эти костлявые пальцы, похожие на птичьи лапы.

Гидеон позволил ей идти шагом. Пытаться пустить лошадь рысью с его искривленной ногой было бы самоубийством — каждый толчок в седле отзывался в бедре вспышкой агонии, от которой желудок подкатывал к горлу. Он вцепился в луку седла левой рукой, а правой прижимал к груди украденный у мародера тесак. Оружие казалось непривычно тяжелым. Десять лет он привык к балансу полуторного меча, к тому, как сталь становится продолжением руки. Теперь в его ладони был просто кусок заточенного железа, предназначенный для потрошения туш, а не для фехтования.

Они шли на север. Ветер дул со стороны Шпиля, неся с собой пепел. Гидеон не знал, куда именно он едет. У него не было карты, не было конечной цели. Была только инерция. Тело, привыкшее к доспехам весом в полцентнера, требовало движения. Остановиться значило лечь и позволить гангрене закончить то, что не успел дракон.

К вечеру второго дня они вышли к реке Серой. Мост был разрушен — центральная опора рухнула, утащив за собой половину настила. Пришлось искать брод. Кобыла, испугавшись течения, заартачилась, и Гидеон, потеряв терпение, ударил ее пятками. Боль в ноге ослепила его. Он дернул повод на себя слишком резко. Лошадь взбрыкнула, сбрасывая седока в ледяную воду.

Гидеон ушел с головой. Тяжелая кожаная куртка мародера мгновенно намокла, потянув его на дно. Легкие, привыкшие к дыму и сере, вспыхнули от холода. Он забился, как пойманная рыба, ударился больным плечом о подводный камень. Мир сузился до пузырьков воздуха и мутной, коричневой воды.

Он выжил только потому, что не пытался бороться с течением. Инстинкт, древнее рыцарства, заставил его расслабиться. Он позволил реке нести его, пока дно не ушло из-под ног. Он выполз на отмель в трехстах ярдах ниже по течению, кашляя и выплевывая воду пополам с желчью.

Его трясло. Не от холода — лихорадка, поселившаяся в нем со времен Шпиля, жгла его изнутри сильнее любой стужи. Он потерял тесак. Сумки с припасами утонули. Остался только кошель на поясе, который он успел прижать рукой, и перстень, впившийся в палец.

Гидеон разделся догола прямо на ледяном ветру. Он выжал свои тряпки, отдирая присохшие к ранам бинты. Кровь снова пошла — черная, смешанная с гноем. Он перемотал ногу обрывком собственной рубахи, не заботясь о стерильности. Стерильность — это привилегия живых. Он был ходячим мертвецом, которому просто забыли выдать саван.

Огонь он разводил час. Пальцы не слушались, кремень выскальзывал. Когда хворост наконец занялся, Гидеон упал перед костром на четвереньки и просто смотрел на пламя. Он не грелся. Он впитывал свет, потому что внутри него становилось всё темнее.

На третий день он нашел людей.

Это был не город и даже не деревня. Это был «Постоялый двор у Сломанного Дуба» — грязный придорожный трактир, обнесенный высоким частоколом из заостренных бревен. Такие места расцветают там, где заканчивается закон и начинается чума. Сюда стекались дезертиры, беженцы, потерявшие всё, и мародеры, которые уже не боялись грабить королевские караваны.

Гидеон не пошел к воротам. Он привязал кобылу в лесополосе, накинув ей на морду мешок, чтобы не заржала, и пополз к частоколу.

Земля здесь была утоптана тысячами ног. Пахло жареным мясом, кислым пивом и нечистотами. Гидеон нашел место, где доски забора подгнили. Он потратил полчаса, чтобы ногтями и обломком кости расширить щель. Его колени превратились в две открытые раны.

Он просунул голову.

Внутренний двор был полон. У коновязи стояло с десяток лошадей, хороших, явно трофейных. На крыльце трактира сидели трое. Двое — типичные «трассовые волки», в стеганках, утыканных ржавыми бляхами. Третий выделялся. Он сидел в тени, но Гидеон узнал этот силуэт. Слишком прямая спина для бродяги. Слишком уверенные движения. И на безымянном пальце блеснуло золото.

Это был не мародер из оврага. Это был тот, кто забрал его доспехи. Тот, кто срезал с его ремня ножны «Поющей Смерти» — меча, который принадлежал роду Валерианов три сотни лет.

Гидеон зарычал. Звук был низким, горловым, животным. Он не планировал этого. Он не думал, как проникнуть внутрь, как оглушить стражу. Его тело само приняло решение.

Он навалился на доску. Гниль поддалась с влажным треском. Он ввалился во двор, как мешок с камнями, подняв тучу пыли.

Двое у крыльца вскочили.

— Какого черта? — рявкнул один, хватаясь за дубинку.

Гидеон не стал вставать. На четвереньках, с лицом, перемазанным землей и сукровицей, он выглядел как лесной зверь, ввалившийся в человеческое жилье. Он пополз к крыльцу.

— Бешеный, — бросил второй, занося ногу для удара.

Гидеон поймал его за лодыжку. Хватка была железной. Он дернул. Бандит рухнул лицом в грязь с оглушительным хрустом — Гидеон услышал, как ломается переносица.

Второй замахнулся дубинкой. Гидеон перекатился, уходя от удара, и вцепился зубами ему в колено. Он не кусал — он вгрызся, чувствуя вкус грязной шерсти и горячей крови. Бандит заорал, пытаясь ударить его по голове. Гидеон мотал головой, как бульдог, пока коленный сустав не поддался.

Тишина наступила внезапно.

Тот, на крыльце, наконец поднялся. Он не выглядел удивленным. Он выглядел раздосадованным, будто пьяница, которого оторвали от кружки. Он достал из-за пояса тяжелый мясницкий тесак.

— Ты, — голос Золотого был спокоен. — Я думал, вороны тебя доели.

Гидеон выплюнул кусок мяса. Он поднял голову. Лихорадочный блеск в его глазах встретился со спокойным взглядом мародера.

— Где мой меч? — просипел Гидеон.

Золотой усмехнулся. Он пнул своего подельника, который выл, зажимая раздробленное колено.

— Твой меч кормит червей. Как и твоя честь. Это теперь мои земли, падаль. Я здесь закон.

Он шагнул вперед, замахиваясь тесаком сверху вниз, намереваясь раскроить Гидеону череп, как полено.

Гидеон не стал блокировать удар. У него не было щита. Он сделал то, чему его учили в Ордене, но чему он никогда не находил применения в честном бою. Он бросился вперед, прямо под опускающееся лезвие.

Золотой не ожидал самоубийственной атаки. Он попытался отдернуть руку, но инерция тесака была слишком велика. Лезвие прошло по касательной, срубив Гидеону клок волос и глубоко распоров плечо.

Но Гидеон уже был внутри его дистанции.

Он врезался в Золотого плечом, вкладывая в удар всю массу своего искалеченного тела. Они рухнули с крыльца прямо в грязь, в лужу, где бился раненый бандит.

Золотой был сверху. Он навалился на Гидеона, придавив его к земле. Его лицо было близко. Гидеон почувствовал запах дорогого вина и чеснока.

— Глупо, — прошептал Золотой.

Он занес тесак для последнего удара.

Гидеон не стал тянуться к ножу на поясе. Он ударил левой рукой. Пальцы, сведенные судорогой, вошли Золотому в глазницы. Не в глаза — глубоко в глазницы, пробивая хрупкие кости переносицы.

Золотой замер. Тесак выпал из его руки. Он издал странный, клокочущий звук, пытаясь вдохнуть, но вместо этого втягивая в легкие собственную кровь.

Гидеон сжал пальцы. Раздался влажный, чавкающий звук, похожий на тот, что он слышал в Шпиле, когда дракон распадался. Он вырвал из черепа мародера два кровавых комка.

Золотой обмяк.

Гидеон лежал под ним еще минуту, тяжело дыша. Его плечо онемело от удара тесака. Он столкнул с себя тяжелое тело, перевернулся на спину и посмотрел в серое небо.

Он победил.

Вокруг него лежали три тела. Один выл, захлебываясь кровью. Второй тихо булькал пробитым горлом. Третий смотрел в небо пустыми глазницами.

Гидеон подполз к Золотому. Дрожащими пальцами он расстегнул пряжку на его ремне. Снял кошель. Снял перстни. Стащил с него сапоги — они были почти новыми.

Он не чувствовал угрызений совести. Мародеры жили по закону тракта: «Всё, что на мертвеце, принадлежит живому».

Гидеон просто следовал правилам.

Он отполз к стене трактира. Его трясло. Рана на плече пульсировала. Лихорадка, на время отступившая от выброса адреналина, возвращалась с удвоенной силой. Он дрожал так сильно, что лязгали зубы.

Из дверей трактира высунулась толстая женщина в грязном чепце. Она увидела трупы, увидела человека в грязи, и ее рука метнулась к дверному косяку, где обычно стояла кочерга.

— Убирайся! — взвизгнула она. — Пошел прочь, чумной! Я сейчас собак спущу!

Гидеон посмотрел на нее. На ее жирное, испуганное лицо. На ее чистые руки.

Он не сказал ни слова. Он просто поднял с земли тесак Золотого, сунул его за пояс и пополз к воротам.

Сзади раздался лай собак. Гидеон не ускорился. Он знал, что они не перейдут черту, пока хозяйка не прикажет. Он выполз на тракт.

Он сел в грязь, привалившись спиной к колесу брошенной телеги. Достал из-за пазухи перстень Валерианов. Золото было липким от крови. Гидеон попытался стереть ее о штанину, но только размазал.

Он посмотрел на север. До ближайшего крупного города, Остролиста, было еще два дня пути. Если лихорадка не свалит его раньше.

Он надел перстень обратно. Холодный металл обжег палец.

— Закон тракта, — прошептал он в пустоту. — Закон соблюден.

Гидеон закрыл глаза. Впервые за много дней он позволил себе потерять сознание не от удара, а просто от истощения. Он больше не был рыцарем. Он не был даже человеком. Он был Вдова трактом, принявшим человеческую форму. И он только что доказал, что он — самый опасный хищник на этой дороге.

Глава 1. Ржавчина

Голод был первым, что он почувствовал. Не благородный голод рыцаря, пропустившего ужин перед балом, а тупая, сосущая пустота где-то под диафрагмой, от которой темнело в глазах и слюна становилась горькой.

Второе — холод. Дождь прекратился, но земля высасывала тепло из тела быстрее, чем тлели угли в остывающем очаге. Пахло мокрым камнем, озоном и сладковатым смрадом его собственной разорванной плоти.

Гидеон открыл глаза.

Над ним висело серое, рваное небо. Воняло мокрой шерстью, дерьмом и гниением. Он попытался пошевелить рукой. Левая поддалась — пальцы судорожно вцепились в ледяную грязь. Правая, придавленная весом собственного тела, была чужой, налитой расплавленным свинцом. Он перекатился на бок. Мир взорвался болью в сломанных ребрах. Острая, белая вспышка вышибла из него остатки воздуха.

Он не умер.

Дракон солгал. Или, что более вероятно, тварь просто не знала, как умирают такие, как Гидеон. Те, кто уже продал душу за векселя и королевские амнистии, не могут уйти за Грань. Грань просто не принимает их обратно, брезгливо выталкивая обратно в грязь.

Он выполз на тракт. Его правая нога не сгибалась в колене — кость была раздроблена в мелкую крошку, а штанина примерзла к черной корке раны. Он пополз на локтях, оставляя за собой широкий, пахнущий железом след. Мимо, скрипя не смазанными осями, проехала крестьянская телега, груженная хворостом. Возница, мазнув взглядом по груде грязной стали, хлестнул клячу вожжами и прибавил ходу. Никто не останавливается на Вдова тракте ради падали. Падаль здесь убирают вороны и черви.

Его нашли псы.

Стая одичавших собак, рыскающих у сожженной три года назад деревни, сначала долго кружила, чуя запах рыцаря, дракона и озона. Но Гидеон больше не пах рыцарем. Он пах страхом, отчаянием и уязвимостью. Самый крупный кобель, помесь волка и мастифа с одним рваным ухом, подошел первым и ткнулся мокрым, холодным носом в его наплечник.

Гидеон убил его. Не мечом — тот остался в Шпиле, сломанный пополам. Он убил его ударом латной рукавицы по черепу, вложив в удар остатки плечевых связок, а затем, когда пес заскулил, вцепился зубами ему в горло. Он рвал жесткую, пропахшую псиной шкуру, пока теплая, соленая кровь не начала заполнять его рот, гася пожар в пересохшем горле.

Это был первый раз в жизни, когда Сэр Гидеон из дома Валерианов ел сырое мясо, лежа в дорожной грязи, как стервятник.

Он выжил.

Следующие три недели он не был рыцарем. Он был зверем, который заново учится ходить. Он отлеживался в брошенных лисьих норах, забиваясь так глубоко, чтобы запах его гноящихся ран не привлек волков. Он ел змей, дохлых ворон и однажды — полевую мышь, пойманную в самодельную петлю из собственного волоса, выбившегося из-под подшлемника. Он оторвал от своего сапога каблук и использовал его как долото, чтобы вскрыть панцирь дохлой черепахи.

Сломанная нога срослась сама. Организм, подстегиваемый постоянным ужасом перед смертью, сделал свою работу грубо. Кость срослась криво, под неестественным углом. Теперь при быстрой ходьбе его бедро выворачивалось, вызывая приступы рвущей боли, от которой хотелось перегрызть себе бедренную артерию.

Когда он вышел к человеческому жилью — маленькой лесопилке у излучины реки, от которой пахло свежими опилками и человеческим теплом — на нем не было ничего, кроме гниющих обрывков кожи, ржавой стали и вшей. Он не пошел к двери. Он не стал стучать, прося милостыню. Бывший рыцарь Ордена Пламенной Чаши заполз под настил, в пространство между сырыми бревнами и землей, где пахло плесенью и древесной трухой, и уснул.

Ночью он проснулся от голосов. Доски над головой пропускали звук идеально.

— ...говорят, Гидеон убил тварь, — голос был молодым, звонким. — Король прислал герою в Виндхолм сундук с золотом. Личный гонец скакал.

— Золото не спасет от чумы, — ответил второй голос. Скрипучий, усталый. Это был старик-пильщик. — Говорят, дракон проклял эти земли перед смертью. Теперь у коров в окрестных деревнях молоко с кровью идет, а дети рождаются с черной радужкой.

— Жалко Гидеона. Говорят, он там и остался. Прямо в брюхе у ящерицы.

Гидеон лежал под досками, сжимая в руке ржавый каблук, и впервые за десять лет смеялся. Тихо, давясь опилками, кровью и истерикой.

Амнистия. Сундук с золотом. Герой.

А он — здесь, под полом лесопилки, вшивая, одноногая крыса, которая только что отрыгнула полупереваренную ворону, потому что желудок не справился с сырой падалью.

Он больше не собирался искать славы. Он больше не хотел быть Сэром.

Он собирался найти того мародера.

Первого человека, которого он встретил на выходе из Шпиля Костей. Бродягу в рваном плаще, который нашел его, решил, что герой наконец-то сдох, и с радостным ворчанием срезал с его пояса кошель, снял с пальца перстень с печаткой Валерианов и забрал лошадь.

Мародер думал, что мертвец не предъявит счет.

Гидеон облизнул окровавленные губы. Сухожилия на ногах дрожали от слабости, но разум был пугающе, кристально чист.

Мародер ошибся.

Глава 2. География падали

Лесопилка была плохим убежищем. Слишком много шума, слишком много запахов. Люди пахли страхом перед лесом, дешевым элем и потом. Гидеон впитывал эти запахи, как сухая земля впитывает воду. Он слушал.

За три недели, проведенные под полом и в кронах деревьев, он узнал, что мир изменился, пока он умирал в Шпиле. Чума, о которой говорил старик, оказалась не выдумкой. Она пришла с севера, вместе с пеплом Огненного разлома. Называли ее «Дыхание Шпиля». Она не щадила ни знать, ни чернь, оставляя на телах трупные пятна цвета старой драконьей чешуи. Караваны ходили редко, а королевские гонцы и вовсе исчезли с трактов. Золотой сундук, о котором мечтал мальчишка, скорее всего, уже лежал в брюхе разбойников где-то между Виндхолмом и столицей.

Это было ему на руку. В мире, где царит хаос, тень хромого калеки незаметна.

Мародера он вычислил на четвертый день. Тот не был местным. Местные мародеры — это крысы, которые жрут своих же соседей. Этот был «трассовым». Профессиональный шакал, который ходит по Вдова тракту от одной сожженной деревни к другой, собирая дань с беженцев.

Гидеон увидел его на развилке, где тракт встречался с Трактом Скорбящих. Мародер сидел на пне, чистил ножом ногти и выглядел сытым. Его новая куртка из бычьей кожи была перешита из нагрудника Ордена. Гидеон узнал бы этот покрой из тысячи — он сам носил такой десять лет. Мародер забрал его доспех.

Рядом с пнем, на привязи, фыркала пегая кобыла. Гидеина кобыла. Он узнал ее по белому пятну в форме ворона на крупе.

План, рожденный в голове Гидеона, не имел ничего общего с рыцарской тактикой. Не было речи о вызове на честный бой. Честный бой требует двух здоровых ног и запаса сил, чтобы держать щит. У Гидеона не было ни того, ни другого. Его оружием теперь была геометрия падали.

Он ждал до сумерек. Когда мародер, закончив дежурство, свернул с главного тракта на звериную тропу к своему логову — старой медоварне в овраге, — Гидеон пошел следом.

Хромать в лесу — это не то же самое, что хромать по мостовой. Корни хватали за искривленную ногу, ветки хлестали по лицу, лишенному шлема. Каждый шаг отдавался в сломанном бедре вспышкой агонии. Но эта боль была его союзником. Она выжигала из него последние остатки человечности, оставляя только функцию: догнать, убить, забрать.

Мародер был беспечен. Он насвистывал кабацкую песню, уверенный, что земли здесь мертвы, а герой — мертв тем более. Он даже не потрудился надеть шлем.

Гидеон позволил ему зайти в овраг. Медоварня встретила их запахом забродившего меда и гнилого дерева. Мародер завел кобылу внутрь, бросил поводья и потянулся к фляге на поясе.

— Далеко собрался, падаль? — голос Гидеона был похож на треск сухого дерева.

Мародер обернулся так быстро, что фляга выпала из рук. Он увидел не призрака. Он увидел чудовище. Обтянутый кожей череп, покрытый коркой грязи и струпьями. Глаза, горящие лихорадочным, голодным огнем. И в руке у этого чудовища был не меч. Был короткий, тяжелый свинорез — тот самый, которым Гидеон вспорол себе бедро в пещере, чтобы сбросить морок. Лезвие было зазубренным и черным.

— Ты... — выдохнул мародер. — Ты же сдох в Шпиле! Мне сказали, ящер тебя переварил!

— Он просто подавился, — Гидеон сделал шаг вперед. Деревянный пол медоварни скрипнул. — Снимай куртку. И сапоги. И отдай мне моего коня.

Мародер оскалился. Он был моложе Гидеона, сильнее и стоял на двух здоровых ногах. В его руке блеснул тесак.

— А то что, герой? Заплачешь? Я забрал это у трупа. По закону тракта — все, что на мертвеце, принадлежит живому.

— Ты ошибся, — Гидеон медленно поднял свинорез. — Я не труп. Трупы не чувствуют голода. А я голоден. До безумия.

Мародер бросился первым. Он не был дураком — он целился не в грудь, где у Гидеона все еще болтались остатки кирасы, а в ноги. Тесак свистнул, метя под колено здоровой ноги.

Гидеон не стал отступать. Он рухнул на пол.

Падение было намеренным. Он рухнул тяжело, со всего размаху, используя вес искалеченного тела как молот. Мародер не ожидал, что враг сам бросится под ноги. Он споткнулся о падающее тело, пытаясь перескочить.

В этот момент Гидеон ударил.

Не вверх. Вниз. Свинорез вошел в щиколотку мародера, пробивая сухожилия. Тот заорал, падая на колени.

Гидеон не дал ему подняться. Он навалился сверху всей массой, прижимая мародера к грязному полу. Он был тяжелее. Он пах гнилью, и этот запах, казалось, физически давил на грудь противника.

— Закон тракта, говоришь? — прохрипел Гидеон прямо в лицо мародеру, брызгая слюной. — Закон тракта гласит, что шакалы сдыхают в оврагах.

Он не стал резать горло. Это было бы милосердием. Он перевернул мародера на живот. Тот бился и выл, пытаясь дотянуться до ножа в голенище.

Гидеон оседлал его спину. Он просунул лезвие свинореза между звеньев собственной старой кольчуги, которую мародер зачем-то оставил на нем под курткой, — нашел на шее мародера пульсирующую жилу и просто надавил.

Лезвие было тупым. Ему пришлось давить долго, пилившими движениями, чувствуя, как хрящ поддается, как теплая кровь заливает его руки, впитываясь в гниющую ткань его рукавов. Мародер хрипел, его движения становились все слабее.

Когда все было кончено, Гидеон сидел на остывающем теле минут десять. Он тяжело дышал. Сердце колотилось где-то в горле. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал только свинцовую пустоту и во рту вкус меди — то ли от крови мародера, то ли от собственного прокушенного языка.

Он снял с мертвеца куртку. Она была ему велика, но грела. Он забрал тесак, флягу с элем и кошель, набитый медяками.

Свое он нашел в сумках у седла. Перстень Валерианов. Мародер не стал его носить — слишком узнаваемая вещь. Гидеон надел его на черный, распухший палец. Холод золота обжег кожу.

Он отвязал кобылу. Та испуганно косила на него глазом, чуя запах крови и смерти, но запах знакомого хозяина пересилил.

Гидеон с трудом, опираясь на шею лошади, забрался в седло. Нога взвыла так, что перед глазами потемнело.

Он выехал из оврага. На востоке, над черным силуэтом Шпиля Костей, собиралась гроза.

Теперь у него было имя. У него была лошадь. И у него была цель.

Амнистия, подписанная королем, сгорела в Шпиле вместе с честью. Но осталась другая расписка. И Гидеон собирался взыскать по ней каждый медяк.

Дождь здесь шел вторую неделю. Не тот ласковый летний ливень, что умывает зелень, а тяжелая, ледяная взвесь, превратившая Вдовий тракт в полосу жидкой, чавкающей грязи. Сэр Гидеон из дома Валерианов уже не чувствовал пальцев в латной перчатке. Сталь его полуторного меча, которую оруженосцы натирали до зеркального блеска перед отбытием, покрылась пятнами рыжей оспы.

Он был последним.

Десять лет назад, когда из Огненного разлома на севере впервые потянуло серой и паленым мясом, Орден Пламенной Чаши выставил сотню клинков. Гидеон помнил их: мальчишки, натертые воском до блеска, с горящими глазами и гербами на новеньких табарах. Они шли убивать древнего бога. Через три года от сотни осталось пятеро. Еще через пять — он остался один.

Ветхий пергамент, слипшийся от влаги, гласил: логово твари находится в Шпиле Костей. Гидеон видел его издалека еще вчера — черный, рваный зуб, пронзающий брюхо низких туч. Замок, который дракон выстроил из костей своих жертв. Не рыцарей, нет. Первых, кого он встретил на этой земле — крестьян, женщин, детей. Тварь не жгла деревни. Она играла с ними, как кошка с мышами, прежде чем откусить голову.

Гидеон не был героем из баллад. Баллады лгали. В них рыцари шли за славой или рукой принцессы. Гидеон шел потому, что казна его разоренного баронства была пуста, а королевский указ обещал амнистию за голову Зверя из Шпиль Костей. Амнистию за все. За мародерство в южных кампаниях. За то, что он оставил свой отряд подыхать в топях под Аргонном, спасая только свой кошель.

Шпиль нависал над ним, источая запах озона и тления. Ворота, сплетенные из берцовых костей, даже не были заперты. Дракон знал, что за ним придут. Дракон ждал.

Внутри было суше, но темнота казалась густой, осязаемой. Гидеон снял шлем. Воздух пах металлом и старым, больным мясом. Свет факела выхватывал из мрака своды пещеры, увешанные гобеленами из человеческой кожи. На центральном полотне был выткан герб самого Гидеона — три серебряных копья на черном поле. Тварь знала его имя.

— Выходи, — хрипло бросил рыцарь. Голос сорвался, превратившись в карканье. — Я не собираюсь искать тебя по углам, ящерица.

Сначала пришел звук. Не рев, не рычание. Низкий, вибрирующий стон, от которого желчь подступила к горлу, а зубы заныли в деснах. Звук абсолютной, застарелой скуки.

Затем вспыхнули глаза. Два блюдца расплавленного золота в темноте под потолком. Они не моргали.

Существо спрыгнуло вниз. Оно не приземлилось на лапы. Оно стекло по стене, складываясь и расправляясь в облике, который человеческий разум отказывался принимать. Это не был дракон из сказок. У него не было крыльев. Его чешуя была не изумрудной или золотой, а цвета застарелой гематомы, влажной и лоснящейся. Длинное, змеиное тело венчала человеческая голова. Лицо, похожее на лицо покойного короля Эдмунда, с той лишь разницей, что у Эдмунда не было вертикальных зрачков и пасти, способной раскрыться на три части.

— Сэр Гидеон, — голос твари звучал как шелест пересыпаемого песка. В нем не было угрозы. Только вежливая усталость. — Я ждал тебя. Садись. В ногах правды нет, а в твоих — тем более.

Тварь кивнула на груду черепов, сложенных в подобие кресла.

Гидеон не стал тратить время на удивление. Он не для того шел сюда десять лет, чтобы вести беседы с демонами. Он бросился вперед, вкладывая в удар всю массу своего тела и отчаяние. Полуторный меч свистнул в воздухе, метя в стык между шеей и плечом — единственное место, где у подобных тварей бывает уязвимая плоть.

Клинок встретил пустоту.

Дракон не двигался. Он просто позволил мечу пройти сквозь себя. Лезвие вошло в плоть с тошнотворным, влажным хрустом, не встретив сопротивления кости. Гидеон по инерции шагнул следом, и в этот момент тварь распалась. Золотые глаза оказались повсюду. Человеческое лицо проступило прямо из каменного пола под ногами рыцаря.

— Ты все еще веришь в сталь? — прошептала стена. — Как трогательно. Как… по-человечески.

Гидеон рванул меч на себя, теряя равновесие. Лезвие вышло из плоти с чавканьем, но раны не было. Туман, из которого состояло тело дракона, просто сомкнулся за сталью.

Рыцарь ударил снова, наотмашь, целясь в морду. На этот раз тварь не стала играть в призрака. Она приняла удар на собственную морду. Раздался оглушительный звон, от которого Гидеон на мгновение оглох. По клинку пошла трещина. Сталь, благословленная патриархами, закаленная в крови святых, встретилась с чем-то, что было древнее самой идеи металла.

Дракон ударил в ответ. Не огнем. Огонь — это слишком просто, слишком театрально. Он ударил памятью.

В нос ударил запах горелой соломы и паленого волоса. Гидеон увидел горящий амбар в своей родной деревне. Ему было семь, и он смотрел, как внутри кричит его младший брат, потому что Гидеон запер дверь снаружи, чтобы спасти мешок с зерном, который можно было продать.

Память ударила под колени. Рыцарь рухнул в грязь, выронив меч.

— Видишь? — Тварь склонилась над ним. Теперь она приняла облик отца Гидеона, того самого, что выпорол его до костей за украденное яблоко, а потом сам же пропил вырученные от продажи зерна деньги. — Я не чудовище, Гидеон. Я — твой лучший биограф. Я — то, что ты отрицаешь в себе каждое утро, глядя в зеркало.

— Ты лжешь, — просипел Гидеон, шаря рукой по поясу в поисках кинжала.

— Лгу? — Тварь изогнула губы в улыбке. — Когда ты оставил людей барона Ротвальда под Аргонном, ты сказал себе, что они все равно умрут. Что их жизни стоят меньше твоего векселя. Я был там. Я — это тот холодный расчет в твоей голове. Я — дракон, которого ты вскармливал своим эгоизмом все эти годы.

Гидеон нащупал гладкую рукоять. Не меч. Старый, короткий свинорез. Оружие трусов и убийц. Он не стал метить в глаз. Он знал, что у этой твари нет анатомии.

Он размахнулся и вонзил свинорез себе в бедро, пробивая стальную пластину набедренника.

Боль была чистой. Оглушительной. Физической. Она смыла наваждение, как ледяная вода смывает сажу. Золотые глаза дракона расширились в недоумении. Иллюзии строятся на страхе и вине, но они не знают, что делать с чистым, бессмысленным членовредительством.

Гидеон зарычал, поднимаясь. Он больше не был рыцарем. Сбруя Ордена Пламенной Чаши стала для него слишком тяжелой, слишком правильной. Он был просто истекающим кровью мясом, которое хотело выжить.

Он бросился на тварь снова, но не с мечом. Он врезался в нее плечом, чувствуя, как чешуя, похожая на мокрую ткань, поддается. Они рухнули в грязь. Дракон оплел его кольцами, сдавливая так, что хрустнули ребра. Человеческое лицо твари оказалось в дюйме от лица Гидеона. Из пасти пахло не серой — оттуда пахло старым, немытым бельем и тухлым дыханием.

— Зачем? — прошипела тварь. — Зачем так усложнять? Я мог просто сжечь тебя.

— Слишком… быстро, — выдавил Гидеон, нашаривая на поясе флягу.

Он купил ее в таверне на границе Разлома. Торговец клялся, что это «слезы горного короля». На деле это был обычный скипидар, смешанный с селитрой, который алхимики использовали для очистки металлов.

Гидеон выдернул пробку зубами.

— Я не рыцарь, — прохрипел он, глядя в вертикальные зрачки. — Я просто человек, который очень хочет жить. И я знаю, что ты боишься не стали. Ты боишься грязи.

Он плеснул жидкость прямо в лицо твари.

Золотые глаза вспыхнули не от боли — от химического ожога. Дракон взревел так, что с потолка посыпались кости. Его плоть начала дымиться и пузыриться, сворачиваясь, как пергамент на огне. Кольца ослабли.

Гидеон не стал добивать его мечом. Он вытащил из-за голенища кремень и кресало, которые носил сухим в промасленном мешочке. Удар. Искра.

Скипидар вспыхнул.

Тварь метнулась к выходу, превращаясь в столб черного, жирного дыма. Гидеон упал на спину, глядя в свод пещеры. Дышать было нечем. Легкие горели от дыма и сломанных ребер.

Он победил? В балладах здесь звучали бы трубы.

Но трубы молчали. Было только тихое шипение догорающей на камнях плоти и стук дождя снаружи.

Гидеон с трудом перевернулся на живот. Каждый дюйм движения отзывался агонией. Он пополз к выходу. Он не нашел сокровищ. Не спас принцессу — в Шпиле не было никого, кроме костей и вони. Он просто выжег опухоль, которую человечество само породило своим страхом и равнодушием, и теперь эта опухоль умирала вместе с ним.

Когда он выполз наружу, под ледяной дождь, небо на востоке только начинало сереть. Его доспехи превратились в лохмотья. Его меч остался там, в грязи, сломанный пополам.

Сэр Гидеон из дома Валерианов, рыцарь Ордена Пламенной Чаши, убийца Зверя из Шпиль Костей, лег лицом в грязь Вдова тракта. Он не чувствовал холода. Он смотрел, как первые капли дождя гасят последние искры на его рукавице.

Амнистия ему была больше не нужна.

Глава 33. Медовые слезы

Младший не спешил их убивать.

Тирания требует зрителей, а хороший переворот — театральной паузы. Он сидел на полуразобранном троне Эхо, болтая ногами, как мальчишка, которому разрешили порулить отцовской каретой. Его корона из ржавой проволоки съехала на бок, придавая ему комичный и одновременно зловещий вид.

— Вы не представляете, как трудно было достать это, — Младший нежно погладил хрустальный флакон с «Черным медом». Внутри густой фиолетовой жидкости пульсировали крошечные искорки. — Иссера оказалась очень... восприимчивой. Она поняла, что камни — это скучно. Камни не чувствуют. А «Мед»... он дарит такую ясность. Такую чистую любовь.

Иссера стояла за его спиной, сложив руки на груди. Её лишняя суставчатая конечность нервно подрагивала, выдавая возбуждение ученого, стоящего на пороге великого открытия. Она больше не выглядела как министр — она была жрицей нового культа.

— Ты отравила мой двор, — голос Эхо был хриплым, но твердым. Она шагнула вперед, опираясь на плечо Барда. — Ты подсунула это в воду? В хлеб?

— Обижаешь, Императрица, — Младший скривился. — Я не плебей. Я распылил его в системе вентиляции Зала Шёпота. Мелкодисперсная взвесь. Три дня. Ваши министры уже любят меня. Они просто еще не осознали этого. Они скоро придут сюда, чтобы принести тебе присягу. Мне.

Каэла зарычала и шагнула вперед, занося топор.

— Я сейчас принесу тебе присягу. По частям.

— Стоять, — приказала Эхо.

Она смотрела на флакон. «Черный мед». Концентрированный страх. Алариэль когда-то пытался построить империю на ужасе, но он был дилетантом. Он собирал страх по капле. «Мед» же был чистой эссенцией. Если влить это в спящего Принца...

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказала Эхо, делая еще один осторожный шаг. — Он не проснется богом. Он проснется голодным. Древний только что пообещал сжечь нас за одну спору. Если Алариэль выпьет это, он не станет нас спасать. Он выпьет Древнего. А потом выпьет звезды.

— Пусть пьет, — прошипела Иссера. Её глаза, обычно спокойные и аналитические, горели фанатичным огнем. — Пусть мир очистится! Ты строишь сараи, Эхо! Ты считаешь кирпичи, пока гниет душа мира! Он вернет нам Цель!

— Цель? — Эхо горько рассмеялась, и этот смех отозвался болью в обожженных легких. — Твоя цель — быть шестеренкой в машине, которая сама не знает, куда едет. Вы просто соскучились по плетке.

Младший поднялся. Его лицо исказилось. Человеческая личина, которую он носил, начала «течь», обнажая под кожей переплетение древесных волокон и грибных нитей.

— Ты не понимаешь любви, — прошептал он. — Любовь — это когда ты отдаешь всё. Мы отдадим ему всё. Начиная с тебя.

Он щелкнул пальцами.

Из теней за троном выступили двое гвардейцев. Но это были не люди и не гибриды Исеры. Это были Агнцы. Белые, идеальные, с глазами цвета весеннего неба. Те, кого Эхо считала уничтоженными или запертыми в карантине.

— Я нашел кладовку, — пояснил Младший. — Они так обрадовались, когда я предложил им новую работу. Охранять мою любовь.

Агнцы двинулись вперед. Их движения были пугающе быстрыми. Бард выстрелил из арбалета. Болт вошел белому существу в грудь. Агнец даже не замедлился, он просто вырвал болт и сломал его пальцами.

— Нам конец, — констатировала Каэла, перехватывая топор двумя руками.

Эхо понимала: в прямом бою они проиграют. Младший контролировал зал через вентиляцию, Агнцы не чувствовали боли, а Иссера была слишком близко к «Меду».

Нужно было бить по источнику. По флакону.

— Бард! — крикнула Эхо. — Пой!

Бард моргнул, удивленно посмотрел на лютню в своих руках, которую он успел выхватить, и ударил по струнам.

Но это была не боевая песня. Это была та самая, первая колыбельная. Мелодия, которую Алариэль обещал спеть Эхо в пещере, но так и не спел.

Звук лютни ударил по залу.

«Черный мед» реагировал на магию, на диссонанс. Но колыбельная была чистой гармонией. Фиолетовая жидкость во флаконе, который держал Младший, пошла рябью.

Младший заорал, зажимая уши. Его контроль над Агнцами дрогнул. Одно из белых существ замерло на полушаге, голова его дернулась, словно от спазма.

Эхо воспользовалась заминкой. Она не стала доставать меч. Она сделала то, что умел любой житель трущоб.

Она схватила тяжелый серебряный канделябр и швырнула его со всей силы.

Свечей в нем не было, но металл был качественным. Канделябр пролетел через зал и ударил прямо в хрустальный флакон в руках Младшего.

Раздался звук, похожий на плач ребенка.

Флакон разлетелся облачком фиолетового льда. «Черный мед» брызнул на пол, на стены, на лицо Младшего.

Эффект был мгновенным.

Младший вдохнул пары эссенции. Его глаза закатились. Он рухнул на колени, схватившись за голову.

— Слишком... много... — прохрипел он. — Я... люблю... вас... всех...

Его тело начало стремительно распадаться. «Черный мед», не найдя цели в виде спящего Принца, начал переваривать того, кто его нес. Младший превратился в кучу черной слизи и гниющих листьев за считанные секунды.

Но Иссера...

Увидев гибель своего бога и крушение своего идеального порядка, её разум, и так нестабильный, сломался окончательно.

Она посмотрела на Эхо. В её взгляде не было больше ни науки, ни фанатизма. Только чистая, животная ненависть.

— Ты убила его, — прошептала она.

Иссера вскинула руки. Из её пальцев ударили не струи мицелия, а потоки концентрированной Ржавчины. Той самой, с юга.

Воздух в зале начал пахнуть паленым железом. Топор Каэлы покрылся рыжим налетом и осыпался трухой прямо в её руках. Доспехи гвардейцев заскрипели, теряя целостность.

Эхо осталась одна на открытом пространстве. Иссера целилась прямо в неё.

— Я построю мир из твоего пепла, — сказала бывшая Верховная Мать.

Эхо посмотрела на свою правую руку. Обожженную, но целую. Затем на левую. На манжете её куртки, пропитанной потом и кровью, тускло поблескивал предмет, который она подобрала в заброшенной лаборатории Моратана перед отъездом на юг.

Кристалл. Не фиолетовый, не черный. Глубоко-синий.

Кристалл, который Алариэль когда-то называл «Слезой Порядка». Осколок его собственной сути, который он отбросил, когда стал слишком человечным.

— Знаешь, Иссера, — Эхо медленно достала кристалл. — Я тоже умею строить. Но я строю из того, что есть.

Она сжала кристалл в левой, целой руке. И направила правую, обожженную руку — руку, которая касалась Древнего и несла в себе его метку, его жизнь — прямо на Исеру.

Хаос Ржавчины встретился с абсолютным, холодным, мертвым Порядком.

Глава 34. Алхимия пепла

Ржавчина встретилась с Порядком. Это был не взрыв. Это был звук рвущейся ткани мироздания. Потоки медной гнили, летящие от рук Исеры, столкнулись с лучом абсолютной геометрии, вырвавшимся из «Слезы Порядка» в руке Эхо. Воздух между ними сгустился, превращаясь в черное стекло.

Иссера закричала. Её крик был скрежетом несмазанных шестеренок. Ржавчина была болезнью, хаосом, распадом. Она могла разъедать сталь и плоть, но она была бессильна против Идеальной Формы. Луч Порядка не сжигал её — он выпрямлял её. Лишние суставы Исеры с хрустом вправлялись обратно в человеческую анатомию. Мутировавшие крылья из мха осыпались сухой трухой. Её кожа, цвета слоновой кости, начала стремительно стареть, покрываясь сеткой морщин, которые она не должна была знать.

— Нет! — взвыла она, пытаясь отвести поток. — Я была... совершенством! — Ты была плесенью, которая вообразила себя архитектором, — голос Эхо был лишен эмоций. Она была проводником.

Тело Исеры не превратилось в пепел. Оно начало стремительно ссыхаться. Вода, магия, сама жизненная сила покидали её, вытягиваемые кристаллом. За десять секунд Верховная Мать Ордена Хранителей превратилась в мумию, а затем — в горстку химически чистого белого порошка, который осыпался на мраморный пол. Ни запаха, ни слизи. Только идеальная, стерильная пустота.

Агнцы, лишившись направляющей воли Исеры, рухнули на пол бесформенными грудами белой глины. «Черный мед», разлитый по полу, зашипел и испарился, столкнувшись с аурой «Слезы».

Бард опустил лютню. Наставник, опираясь на посох, смотрел на Эхо с ужасом и благоговением. — Ты... ты только что стерла её из реальности, — прошептал старик. — Не убила. Стерла.

Эхо разжала пальцы. «Слеза Порядка» упала на пол и, вместо того чтобы разбиться, просто растворилась в воздухе, выполнив свое предназначение. Обожженная рука девушки бессильно повисла плетью. Она пошатнулась, и Каэла едва успела подхватить её.

— Дворец наш, — прохрипела Эхо, приваливаясь к плечу Пиратки. — Кто-нибудь, прикажите принести нормальные бинты. И ведро воды. Здесь пахнет как в кузнице.

Глава 35. Синдром чистого листа

Неделю спустя столица начала приходить в себя. Двойной кризис — Ржавчина и дворцовый переворот — оставил после себя выжженную землю, но, как ни странно, это пошло городу на пользу. Старые, гнилые коммуникации, которые Эхо пыталась чинить вручную, просто рассыпались в прах, освобождая место для новых, человеческих труб из чугуна.

Эхо сидела на простой деревянной скамье в Зале Шёпота. Трон всё еще не восстановили. На её коленях лежал свиток — «Акт о Децентрализации». Она подписывала его, скрипя пером.

— Ты отдаешь им провинции? — Каэла стояла у окна, глядя на восстанавливающуюся стену. — После всего, что было? — Я отдаю им ответственность, — ответила Эхо, не поднимая глаз. — Младший был прав в одном. Люди не знают, что делать со свободой. Они либо молятся на камни, либо режут друг друга. Я убираю камни. Пусть режут хотя бы за дело. Налоги они теперь собирают сами. И сами строят школы. Если построят.

В зал вошел Бард. Он выглядел помятым, но счастливым. В руках он держал свежую газету. — «Имперский Вестник», — объявил он. — Первый выпуск без цензуры. Слушайте заголовок: «Императрица отменила чудо: выживайте сами». Народ в восторге. Оказывается, люди любят, когда им говорят правду.

Наставник, дремавший в углу, приоткрыл один глаз. — А что с югом? Лес не прислал новую армию?

— Лес прислал дары, — усмехнулась Эхо. — Бочку лучшего дегтя и договор о поставках древесины, где мы диктуем цену. Древний оказался отличным торговым партнером, когда перестал пытаться меня сжечь. Он даже извинился за потоптанные посевы. Сказал, что погорячился.

Двери зала открылись. На пороге стоял гонец. Он не был человеком. Это был один из Агнцев. Но он не был белым и идеальным. Его кожа была землистого, серого цвета, на спине остались следы от скальпеля Исеры, а один глаз был человеческим, карим, а второй — стеклянным. Он хромал.

— Ваше Величество, — прохрипел бывший Агнец, поклонившись. — Меня прислал Совет Топей. Они... они не знают, как строить дамбу. В чертежах ошибка. Если мы начнем сейчас, нас смоет.

Он смотрел на Эхо со страхом, ожидая гнева. Эхо тяжело вздохнула, посмотрела на свою всё еще забинтованную руку, затем на стопку неразобранных бумаг, потом на серый горизонт за окном. Она была Императрицей без Империи, правителем мира, который больше не хотел, чтобы им правили.

— Скажи им, — она поднялась со скамьи, морщась от боли в плече, — что я буду через три дня. Возьму с собой Барда, он будет петь песни, чтобы не было скучно. И пусть приготовят кофе. Крепкий.

Гонец-недоделок просиял и, неуклюже ковыляя, бросился исполнять приказание.

— Кофе в Топях? — приподнял бровь Бард. — Да ты становишься мягкой, Эхо.

— Я просто устала, — она подошла к разбитому окну и посмотрела на город. Люди внизу суетились, торговали, ругались, смеялись. Это был грязный, шумный, несовершенный хаос. — Устала быть смыслом. Пусть теперь смысл ищут сами.

Она достала из кармана куртки маленький предмет. Засушенную ромашку, которую она так и не смогла отдать Алариэлю. Цветок совсем высох и стал хрупким, но не рассыпался.

— Знаешь, — сказала она тихо, обращаясь то ли к Барду, то ли к пустому залу, то ли к спящему камню далеко на севере. — Кажется, это и есть мир. Не идеальный кристалл. Не гниющий лес. Просто поле, на котором растут ромашки. И их нужно иногда поливать. А если кто-то снова решит стать богом... — она сжала кулак, и кожа на нем натянулась, покрываясь едва заметными серыми чешуйками, — мы снова сломаем ему трон.

За окном пошел первый снег. Белый, чистый, он падал на грязные крыши столицы, на ржавые остатки старых труб и на живые, настоящие цветы, которые каким-то чудом пробились сквозь пепел на главной площади. Мир продолжался. И в нем больше не было королей. Только люди.