В Советском Союзе имелась уникальная военная организация — стройбат.

Это были единственные войска, куда разрешалось призывать солдат, имеющих судимость. Еще они отличались тем, что не имели оружия. Многие офицеры смеялись: «Вот — загадка для американского ЦРУ! Судимые солдаты без оружия. Наверняка думают, что против одного нашего строителя нужно минимум трех «зеленых беретов» выставлять».

В Афганистане стройбат, правда, вооружили, но он по союзной привычке продолжал обходиться без автоматов.

И случилось страшное: прямо на окраине Кабула, в карьере, душманы перестреляли безоружных прапорщика и нескольких солдат, приехавших за гравием для строительных работ.

Именно с разбора этой трагедии началось заседание в Кабуле партийно-хозяйственного актива 40‑й армии, на которое я вместе с командиром полка и был направлен.

До сих пор не помню. Или меня избирали делегатом, или в приказном порядке отправили.

Главный обвиняемый по этому делу — полковник из военно-строительного управления — молча выслушал все, что о нем думают, и… покинул зал. Мы переглянулись. «Он еще и в партии никогда не состоял», — сказал вслед ему командующий. Все опять удивились. У нас в пехоте, например, на первую вышестоящую — капитанскую — должность командира роты офицеров даже не рассматривали, если они не являлись членами или кандидатами в члены КПСС.

А тут до полковника дослужился! «Наверное, блатной», — сказал кто-то.

Его поправили: «Был бы таким, не служил бы здесь». Все согласились: действительно, непонятные войска, живущие по своим законам.

В зале в тот день все были «на нервах», обстановка быстро накалялась, и командующий иногда забывал, что это все-таки партийный форум, а не служебное совещание.

Всех командиров, которых ругал с трибуны, заставлял вставать, что ранее на таких мероприятиях было как-то не принято. «Все проблемы бригады только в вас, товарищ полковник! А вы, товарищ подполковник, можете не садиться. Я про вас еще долго рассказывать буду.»

Вместо объявленного в регламенте часа доклад длился без перерыва более двух часов. Приводились такие случаи из нашей действительности, что становилось очень грустно и тоскливо: «Неужели у нас все так плохо?».

Элементарный порядок, по словам докладчика, отсутствовал не только на земле, но и в небе. По нашей авиации командарм «прошелся» конкретно: из около сорока летательных аппаратов, потерянных за год, треть — технические неисправности и ошибки пилотирования.

Еще оказалось, что совсем недавно мы были близки к победе как никогда: душманов можно было «обезглавить». В районе Панджшерского ущелья Ахмад Шах Масуд, один из главарей оппозиции, проводил совещание со всем своим руководством и полевыми командирами. Эта информация своевременно была получена из разных источников за несколько миллионов афгани.

Но… авиация опоздала на полчаса и стерла с лица земли уже «пустой» кишлак.

В некоторых частях небоевые потери превышали боевые. Даже в бандитском Кандагаре, который по примеру Одессы-мамы называли «Кандагар вашу мать».

На местном аэродроме у приземлившегося военно-транспортного Ан-12 прямо на взлетно-посадочной полосе отлетело колесо переднего шасси. Самолет съехал с бетонки на землю. Под ним сразу же начали рваться мины. Самолет остановился и загорелся. На аэродроме в тот момент находилось много людей. Техники проводили регламентные работы, «десанты» тренировались в посадке и высадке из вертолетов.

Все они побежали глазеть на горящий борт. Выбравшись из самолета, экипаж с криками «Быстрее делайте ноги, сейчас рванет!» бросился врассыпную. Но зеваки решили отойти чуть-чуть — на безопасное, как им казалось, расстояние. Взрыв был такой силы, что прибывшие пожарные машины отнесло более чем на сто метров.

Погибло сразу около пятидесяти человек, несколько умерло от ран и ожогов позднее. Говорили об этом по-разному.

Одни — что летчики везли какие-то секретные авиабомбы и они сдетонировали, другие — что это взорвалось топливо.

«Разбор полетов» продолжался.

В Кандагаре в районе «пустынного» батальона два штурмовика по ошибке сбросили кассетные авиабомбы на нашу колонну. Перепутали с «духами». Слава богу, промахнулись, никто не пострадал.

Старший колонны, заикаясь, докладывал в штабе бригады, что у «духов» появилось новое оружие: «Нас обстреляли двумя взрывами по сто метров каждый…».

Потом докладчик взялся за другие рода войск, поднимая с мест соответствующих начальников. Досталось и нашему командиру полка.

Ему пришлось доложить тактико-технические характеристики гранатомета РПГ-7.

— Так вот, — сказал командующий, — его прицельная дальность стрельбы — до пятисот метров. Почему же танк с вашей сторожевой заставы не расстрелял «духов» хотя бы метров с семисот, а подъехал к ним вплотную, пытаясь «отутюжить»? В результате — два попадания из гранатомета.

Об этом нападении на колонну в зоне ответственности нашего полка говорили тогда много. На ровной местности в районе Каравангаха душманы, прячась среди большой отары овец, прямо возле кольцевой бетонки выкопали окопы полного профиля.

Цель они выбрали значимую — колонну наливников, которую формировали в Союзе.

Бой длился несколько часов. Со связью, как всегда, возникли проблемы, и пришлось вызывать самолет-ретранслятор, который «висел» над попавшей в засаду колонной.

Командир автомобильного батальона прорвался на КамАЗе на ближайшую заставу и, сев в танк, стал командовать экипажем. В итоге сгорели и танкисты, и подполковник-комбат…

В одном из полков из-за преступной халатности и разгильдяйства командиров произошел довольно распространенный случай. Во время проводки колонны две боевые машины пехоты стояли на перекрестке и направляли растянувшиеся автомобили в объезд опасного кишлака.

Прошло пару часов, и пехота решила, что все проехали.

Снявшись, убыли в полк. Отставший молодой солдат на КрАЗе, не встретив регулировщиков, заехал в кишлак и сразу же был расстрелян. Высланные разведчики обнаружили на окраине сгоревший автомобиль. То, что бедный солдат был убит, ни у кого не вызывало сомнений: кабина автомобиля была буквально изрешечена пулями.

Но тела не было, а иметь пропавшего без вести было бесчестьем.

В полку за пару часов спланировали операцию «Возмездие-4».

Цифра в названии означала, сколько раз в этом году мы мстили за погибших товарищей.

Действовать надо было по горячим следам. Но полк находился в очередном рейде, и группировку сформировали с трудом.

В строй поставили даже солдат из хозяйственного взвода. «Будет хоть о чем на дембеле рассказать», — не скрывали своей радости тыловики.

Усилили подразделение несколькими танками, снятыми с относительно спокойных близлежащих сторожевых застав.

Командовать операцией поручили начальнику штаба танкового батальона.

Быстро окружив кишлак, майор через пойманного на окраине пастуха передал жителям ультиматум: ровно через час тело солдата должно быть выдано, не вынесено на окраину кишлака, а доставлено прямо в расположение. При невыполнении этих условий мы начинаем обстрел…

Попытку автобуса и мотоциклиста вырваться в горы по единственной незаблокированной дороге быстро пресекли метким огнем.

Прошло два часа, но из кишлака вестей не было. Тогда старший скомандовал: «Огонь!».

В качестве цели он определил даже мечеть, так и не поняв за два года, что это — святотатство: к любой религии необходимо относиться терпимо.

Первый выстрел был сделан бронебойно-подкалиберным снарядом. Пробив несколько десятков глиняных домов и минарет, снаряд улетел в горы. Жители кишлака мгновенно выскочили на улицу. Следующий снаряд был осколочно-фугасный, и местные в панике попрятались за стены.

Стрельбу в разных направлениях повторили несколько раз, то загоняя, то выгоняя людей из домов.

Сразу же появились старейшины-парламентеры на ишаках и попросили прекратить огонь. «Мы здесь ни при чем. Мы — мирные жители. Это были душманы, которые уже ушли.» Звучало абсолютно неправдоподобно, и старший операции, объявив стариков‑старейшин заложниками, дал кишлаку еще час времени.

Снова — ни привета ни ответа. Только тогда, когда майор, подъехав поближе к кишлаку, застрелил одного из старцев, распухшее и изуродованное тело солдата было выдано…

Напоследок начальник штаба приказал расстрелять весь оставшийся боекомплект, что и было добросовестно выполнено экипажами танков и БМП.

Бить приказал в первую очередь по богатым домам. «Мы им равноправие установим. Сначала здесь только бедные останутся, а потом — мертвые», — передал он циркулярно по радио.

За этот расстрел и все перегибы руководитель операции был предан суду военного трибунала.

В начале своей речи командующий предупредил, что говорить он будет только о наболевшем и главном, т. е. — о нашем боевом предназначении. «Если я о ваших пьянках-гулянках и о прочих аморальных вещах рассказывать буду, то нам и недели не хватит», — подчеркнул он.

Но в конце доклада все же «сорвался». Один из случаев так называемой бытовухи был озвучен. Подполковник из штаба дивизии, как говорится, жил вместе с медсестрой. В отпуск они поехали вдвоем. Побывав у родителей возлюбленной, отправились на юг. Домой офицер заскочил в конце отпуска только на пару дней. «У нас такая война, такая война, что каждый человек на счету. Послезавтра снова в бой. Еле выпросил эти деньки, чтобы с вами повидаться», — объяснил он жене и детям.

Не прокатило… Жена обратилась с жалобой на имя министра обороны СССР. «Как же так можно, — возмущенно писала женщина, — в таких случаях людям должны санаторий предоставлять, а вы у них даже отпуска отбираете!»

Докладчик перешел на повышенный тон:

— Разъясните подробно этому герою: пусть сам разбирается, кто ему дороже — собственная семья или любовница, а меня в это дело не втягивать! Я полчаса заместителю министра обороны по телефону доказывал, что этого быть не может. Отпуск у нас — дело святое.

Подняв командира дивизии, командующий продолжил:

— Я у вас, Александр Васильевич, через две недели работать буду. Обязательно меня с этим подполковником познакомьте. А пока передайте ему мой пламенный привет.

Далее залу был зачитан ответ на письмо, подготовленный политическим отделом армии:

«Сообщаем, что факты, изложенные вами, не подтвердились. Вашему мужу был предоставлен очередной отпуск продолжительностью 45 суток. Дополнительно выделено время на проезд к месту проведения отпуска и обратно в количестве четырех суток. Согласно отметкам в заграничном паспорте и отпускном билете, отпуск использован полностью. Одновременно сообщаем, что вашему мужу и вам была выделена бесплатная семейная путевка в санаторий, о чем также имеются записи в соответствующих книгах. Согласно отметке в медицинской книжке, вы и ваш муж прошли полный курс санаторно-курортного лечения в Алуштинском военном санатории в течение 24 дней. Копии документов на восьми листах, заверенные гербовой печатью, высылаем в ваш адрес».

Доклад был закончен, и после нескольких выступлений в прениях единогласно приняли расплывчатое постановление: «Заслушав и обсудив доклад коммуниста Дубинина, решили подобного впредь не допускать и все улучшить, направив на это основные усилия».

Хозяйственные вопросы рассмотреть не успели.

— В следующий раз, — сказал командующий. — Если времени хватит.

Затем взял слово член военного совета — начальник политического отдела армии.

— Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, — сказал генерал. — Только-только пришли высокие государственные награды, и сегодня самое время вручить их отличившимся.

Всех тех командиров, которых недавно ругали в докладе, вызывали к трибуне и вручали ордена. Улыбающийся командующий и член военного совета жали награжденным руки и желали новых успехов в нелегком ратном труде…

На улице делегаты от нашей дивизии продолжили обмен мнениями.

— Интересно, сколько майору дали, — сказал кто-то.

Услышав это, к нам подошел подполковник.

— Восемь лет с лишением воинского звания и государственных наград.

— Ничего себе! — удивились все. — Наши разведчики и не такие разборки с «духами» устраивали, и все тихо.

На показательном процессе обвинение майору зачитывал капитан, «топивший» подсудимого всеми силами и средствами. Народными заседателями вообще были прапорщик и старший лейтенант. Когда майор начал оправдываться, что стал действовать так, узнав, что солдат является единственным сыном у одинокой матери, капитан — помощник военного прокурора доложил суду, что обвиняемому стало известно об этом только во время следствия. Майор вспылил:

— Неужели вы не знаете, что наши солдаты сплошь и рядом — безотцовщина и из малообеспеченных семей? Те, за кого в военкоматах словечко некому замолвить!

В ответ «продвинутый» капитан заявил суду: это «махровая» антисоветчина, за такие слова можно заработать отдельное производство. Наказание по совокупности будет более строгим…

В Афганистане мне было жалко только наших. В тот момент все мы жалели солдата, его несчастную мать и майора, у которого не выдержали нервы. Сегодня, по правде говоря, мне жалко всех погибших. И наших, и афганцев.

Очень жалею, что не стало Советского Союза, не побоюсь повторить это кому угодно и где угодно. Горжусь тем, что выполнял интернациональный долг в Афганистане, защищал там государственные интересы великой державы.

Но несправедливости в то время было много…

До середины 1980‑х в средствах массовой информации о той войне или ничего не говорили, или, мягко говоря, лукавили. Мол, в этой далекой южной стране наши войска только сажают деревья, строят мосты и помогают декханам в уборке урожая. На могилах запрещали писать, что человек погиб в Афганистане. Только — «трагически погиб».

А ведь какой-нибудь обыватель, глядя на памятник 19‑летнему мальчишке, запросто мог подумать, что здесь похоронен убитый в пьяной драке…

Всем было понятно, что майор перестарался и поступил не по-советски. В суде звучали слова про антигуманность и цинизм — по прибытии в полк он публично стер ластиком название кишлака с топографической карты. Говорить в те годы про гуманность, мне кажется, можно было только относительно.....

Автор: Игорь Шелудков

В ожидании попутного самолета на пересыльном пункте в Кабуле командир полка, глядя на новенький орден Красной Звезды, спросил меня:— Знаешь, что означает «афганский букет командира»?

— Никак нет.

— Это три «цветочка»: орден, партийное взыскание и желтуха. Два у меня уже есть. Третьего не хочу.

…Через пару месяцев боевой полковник пожелтел.

В Афганистане больных гепатитом называли желтолицыми.

Болезнь, несмотря на громадный комплекс профилактических мероприятий, принимала такие масштабы, что в частях приходилось отменять плановые боевые операции.

В каждом крупном гарнизоне имелись свои инфекционные госпитали, которые в пик вспышки эпидемии — ноябрь и декабрь — были переполнены.

В это время в Афганистан вылетал из Союза «десант» военных медиков — из Главного управления, Военно-медицинской академии, из внутренних округов, который на местах оказывал помощь штатным врачам.

В один из дней в Шинданде в Доме офицеров собрали весь руководящий состав нашей дивизии на лекцию, посвященную профилактике инфекционных заболеваний.

Лекцию читал генерал-майор, кандидат медицинских наук из Питера. Командиры частей это занятие дружно проигнорировали, прислав на него вместо себя второстепенных лиц.

Было очень скучно слушать непонятные медицинские термины, и офицеры поголовно дремали. Один из них, уснув, даже упал со стула. Генерал — полугражданский человек — этого или не видел, или делал вид, что не видит. В конце концов лекция, суть которой была сведена к одному — «Все ваши беды от того, что вы не моете руки перед едой или моете, но не так тщательно», — закончилась.

— Вопросы? — поправив очки, спросил генерал у зала.

Задавать вопросы общевойсковому генералу никто бы не рискнул. Наш командир дивизии, например, абсолютно на любую тему мог дать такой исчерпывающий ответ, что охота чем-либо у него интересоваться пропадала у офицера надолго. Тут же был другой случай — кандидат наук, интеллигент. Офицеры решили немножко пошутить. Капитан в выцветшем обмундировании представился:

— Командир ремонтно-эвакуационной роты. Я, товарищ генерал, сейчас обязанности командира полка исполняю. У нас его и всех замов желтуха покосила. Скажите, пожалуйста, какой климат опаснее — горно-пустынная местность или, например, джунгли?

— Конечно же, джунгли, — ответил генерал. — Для влажного субтропического климата гепатит и малярия — вполне обычное явление.

— Я вот к чему вопрос задаю, — продолжил капитан. — Хотелось бы узнать, как во Вьетнаме американцы с желтухой боролись? Ведь они там не по два года, как мы, служили, а ровно год. И было их раз в пять больше.

— Извините, молодой человек, я во Вьетнаме не был, — прозвучало в ответ.

— Так что, у нас не изучали их опыт? Болели они или нет? Американские негры что — с утра до вечера руки с мылом моют? — понеслись вопросы со всего зала.

Генерал, немного подумав, ответил:

— Заболеваний у них было очень мало. У американской армии другие возможности…

— Вот так! — говорили офицеры, выходя из зала. — У них — другие возможности.

На пересыльном пункте в Ташкенте во время прохождения регистрации меня строго предупредили:

— Без отметки в загранпаспорте, что гамма-глобулин введен, тебя не посадят ни на один самолет. Сходил, сделал укол и получил отметку.

— Что это за лекарство? — поинтересовался у врача.

— Гамма-глобулин — это лучшее средство от гепатита. Три месяца можете не волноваться, не заболеете.

— А что потом?

— А потом как повезет, — ответил медик. — Соблюдайте правила личной и общественной гигиены.

Уже в Афгане снова поинтересовался у врачей:

— А если достать этот дефицит и колоть лекарство самому каждые три месяца? Поможет?

— Теоретически возможно, но не советуем. Получите полную зависимость от этого лекарства и в итоге заболеете. Рано или поздно.

Бог меня миловал, в отличие от многих сослуживцев. Добрая половина их подхватила за время службы различную заразу. Некоторые заболевали уже по возвращении домой. Интересно, что «пожелтевший» человек был уже незаразен.

Кроме желтухи в ходу были малярия и брюшной тиф, которые, к моему удивлению, были относительно менее опасны. На дизентерию смотрели как на насморк. От желтухи же люди даже умирали.

После курса лечения нужна была реабилитация. Выздоравливающих отправляли на месяц в Союз в один из санаториев на озере Иссык-Куль, что в Киргизии. Когда таких больных стало очень много, то всем стали предоставлять щадящий режим при части — освобождали от боевых операций и нарядов.

Правда, в конце концов, создали свой реабилитационный центр в Баграме — в одной из самых «горячих точек». Никто туда ехать не хотел, и народ отправляли в принудительном порядке.

За каждого больного командиры частей получали сильнейший нагоняй от командира дивизии. Зная это, некоторых офицеров и прапорщиков по их просьбе оставляли лечиться на месте. Таким сокрытием уменьшали статистику.

Да и что мог предложить больному переполненный инфекционный госпиталь, где кровати в два яруса стояли даже в коридорах? Капельниц катастрофически не хватало, ставили их только тяжелобольным. Сгущенку, сахар, варенье и сок, содержащие глюкозу, так необходимую больному, можно было найти и при части. Диетическое питание тоже можно было приготовить в офицерском общежитии.

Главное заключалось в том, что человеку нужно было успокоить нервную систему и отлежаться, что многие успешно делали и без госпиталей. Сами врачи говорили, что все болезни — от нервов, кроме венерических…

Одним из главных источников распространения заразы была посуда в столовых. Ее после каждого приема пищи несколько часов держали в хлорированной воде. Но тут тоже — как кому повезет. Помню, две вольнонаемные дамы, машинистки из штаба дивизии, постоянно критиковали тыловиков и врачей за отсутствие профилактики заболевания. В столовую они приносили в целлофановых пакетах собственные ложки, вилки, кружки и тарелки, которые обрабатывали сами. «Пожелтели» дамы одними из первых…

Был в нашем полку прапорщик — начальник продовольственного склада. По его лицу можно было легко догадаться, чем он увлекается. Щеки были такого цвета, что от них можно было прикурить сигарету. Но человек был добрый и уважаемый. Вел дело так, что еды хватало всем. Например, на какое-нибудь застолье даже старлеям выдавал необходимые продукты питания.

Его любимым выражением было: «Солнце, воздух и вода — ерунда! Сахар, дрожжи и вода — это да!».

До замены ему оставалось всего пару недель, когда командир полка объявил всем на разводе: «Товарищи, Михалыча только что в госпиталь отправил. Это неправда, что красные глаза не желтеют!».

Иногда врачи устраивали возле входа в столовые показательные «акции». Каждому входящему выдавалась горсть необходимых таблеток, и люди в белых халатах внимательно следили, чтобы офицеры и солдаты их проглотили, а не выплюнули.

Вручая мне последний отпускной билет, командир, поблагодарив за службу, попросил расписаться на его обратной стороне. Я находился в таком приподнятом настроении, что был готов поставить подпись где угодно.

Прочитал полностью исписанный лист:

«Заключение врача: 1. При пятидневном медицинском контроле инфекционных заболеваний не выявлено. 2. По прибытии взять на учет как прибывшего из маляриогенной зоны. 3. Малярией не болел. 4. «Делагил» принимал с такого по такое. 5. «Примахин» принимал с такого по такое. 6. Санитарную обработку прошел. Начальник медицинской службы войсковой части. Печать. Подпись». «Вместе с ним следуют: жена и сын. Начальник штаба войсковой части. Печать. Подпись». Отдельно стоял крупный штамп «Холерный вибрион не обнаружен». Начальник санитарно-эпидемиологической службы. Воинское звание. Подпись. Фамилия и инициалы».

Еле-еле нашел место, где нужно было черкануть свою фамилию. «Со ст. 246, 247 УК РСФСР ознакомлен». Дата и подпись».

Это был дебилизм. Об уголовной ответственности за контрабанду оружия и наркотиков офицерский состав расписывался в книге доведения приказов каждые три месяца. А если учесть, что после какого-нибудь «залета» или очередной кампании дивизия требовала дополнительно отдельные списки ознакомленных, то цифра подписей была далеко не двузначной.

Командир угадал мои мысли:

— Проще одну подпись поставить, что незнание законов не освобождает от ответственности. По-доброму тебе завидую. А мне ровно девять месяцев осталось. Но ничего, однажды я этот срок терпел, пока на свет божий не появился.

С чувством юмора у него все было в порядке.

Мы обнялись. Такое не забудется никогда.

— Береги себя, — сказал командир. — Будет обидно, если уже в Союзе заболеешь.

Обошлось…

Автор : Игорь Шалудков .Минск, Беларусь.

Начало  -"Вертушка" ушла на Баграм.Ч.1

"КОМАНДИР УБИТ. Я РАНЕН..."

Решили 17 мая одновременно десантировать войска на семь площадок. В воздух поднялись больше семидесяти вертолетов Ми-8, около сорока вертолетов Ми-24 с десантом на борту.

На каждом борту было от восьми до четырнадцати десантников, в зависимости от того, какой экипаж на какую площадку производил десантирование. В составе десанта были солдаты и офицеры Советской армии из состава ограниченного контингента войск и бойцы афганской армии: где-то шестьдесят процентов наших и сорок процентов афганцев.

Десант производился на высотах 3500-3600 метров. Это было на грани возможного для вертолетов с нагрузкой, на грани профессиональных способностей самих летчиков.

Хотя все летчики, задействованные в операции, были первого и второго класса, на эти площадки некоторые из них допущены не были. Работал летный состав, специально подготовленный и привезенный в республику.

После первого вылета на Панджшер было тяжело смотреть в глаза друг другу: уже с первого вылета не вернулось два вертолета.

Погиб экипаж командира эскадрильи Грудинкина: на правом сиденье у него находился штурман эскадрильи, бортовой техник-инструктор и шесть десантников.

Среди десантников были офицеры 103-й дивизии и старший штурман авиации нашей армии. Они не долетели 300 метров до площадки высадки.

Судя по всему, эффекта внезапности мы не достигли. Только моя пара, шедшая первой, не испытала на себе огневого воздействия с земли. Мы смогли успешно десантироваться.

По нам активно вели стрельбу, когда мы после высадки десанта взлетали с площадки и по пути возвращения на базу. Стрельба по моему вертолету шла, когда были на высоте примерно триста-четыреста метров относительно площадки десанта.

Но уже очередные пары были встречены ураганным огнем пулеметов и пушек. Я был на высоте девятьсот метров относительно площадки высадки десанта, когда услышал по радио доклад командира экипажа Грудинкина.

Он докладывал: "Командир убит. Я ранен". Я сразу развернул вертолет, запросил, где он находится. "На снижении на площадку".

В этих условиях действительно единственно верным решением было посадить машину на эту площадку. Я спросил, в состоянии ли он это сделать. Штурман ответил, что будет стараться, и пошел на снижение.

Здесь уже на моих глазах еще одна очередь ударила по кабине вертолета, и машина плавно перешла на кабрирование. С углом в пятнадцать градусов на малой скорости вертолет пошел вверх.

Поднялся с высоты метров тридцать до семидесяти метров над ущельем, перевернулся и упал на дно ущелья. Из всего экипажа и состава десанта остался в живых один солдат...

Ведомый Грудинкина, замполит эскадрильи капитан Садохин, видел, откуда били пулемет и зенитка. Он быстро, не долетая до площадки около километра, приземлил вертолет и высадил десантников.

Пустой, резко, с набором высоты, начал расстреливать то место, откуда велся душманами огонь по нашим приближающимся вертолетам.

И видно было, как пулеметные трассы и неуправляемые ракеты шли с вертолета, и трассеры душманских пулеметов и вспышки пушек как бы встречались на участке между вертолетом и укрытиями моджахедов.

Казалось, некуда деваться ракетам и снарядам - они должны были сталкиваться между собой, так метко в упор били друг в друга. Одна из очередей прошила кабину вертолета капитана Садохина. Управление взял на себя правый летчик.

Он доложил по радио: "Командир убит. Висит на ручке. Мне тяжело". Наверное, борттехник ему помог, правый летчик все-таки отвернул от скалы. Последним залпом они уничтожили зенитную установку душманов и пулеметное гнездо.

Потом правый летчик рассказывал, что в кабине было настолько дымно, что не было видно, куда летишь. Чувствуя, что вот-вот врежется в скалу, он отвернул вправо. Но все-таки боком и винтами зацепил скалу. Вертолет прополз вниз метров шестьдесят по земле. При ударе о грунт правого летчика выбросило из кабины.

Очнувшись, он помог вытащить раненного в ногу борттехника. Потом побежал к машине, чтобы вытащить мертвого командира экипажа. Вертолет уже начал гореть, особенно полыхало в задней части, где топливные баки. Летчик упал, а когда поднялся, вертолета уже не было. Взорвался.

За время первого вылета мы потеряли командира, штурмана, замполита эскадрильи. По возвращении на аэродром у всех было подавленное состояние. Кроме двух сбитых вертолетов, еще шесть были повреждены, хоть им и удалось высадить десант и вернуться на основную базу.

Второй вылет мы готовились выполнить на шестидесяти восьми вертолетах. Нужно было принимать какие-то срочные и кардинальные меры, потому что растерянность была особенно заметна среди солдат афганской армии. Они откровенно не желали садиться в вертолеты...

Командный пункт операции находился прямо на аэродроме. Была хорошо слышна громкая связь наших наводчиков в составе оперативных групп десанта, докладывавших обстановку. Мы слышали через ретрансляторы: десантники уже просили помощи, а через час боя просили боеприпасов.

А ведь их брали, как минимум, на трое суток. Шли доклады об очень большом числе раненых и убитых.

Я был вынужден собрать весь летный состав и обратиться к товарищам. Если мы не сделаем в этот день второй вылет, третий и четвертый с десантом на борту на эти же самые площадки, то мы потеряем четыреста человек, которых высадили в первый заход. Они не выживут без подкреплений.

Как бы ни было тяжело, но в этот же день поднялись в воздух и выполнили еще четыре вылета с десантом.

Как мне показалось, со вторым вылетом было легче.

Наши войска стали занимать господствующие высоты. Они продолжали нести большие потери, но тем не менее охраняли и обеспечивали площадки десантирования.

Этот день очень многое перевернул в нашем сознании. Мы отлично понимали, что без жертв и усилий мы бы не достигли успеха. Не решили бы той задачи, какую получили от командования. Мы даже не могли проводить тела наших погибших товарищей в Союз, потому что операция в Панджшере была в самом разгаре и продолжалась много дней.

Прощание с погибшими состоялось только спустя два месяца после гибели наших товарищей на нашей основной базе. Были тризна, поминки по нашим друзьям. Тем, которые уже никогда не вернутся в наш строй...

17 мая 1982 года зам командира эскадрильи подполковника Грудинкина майор Сурцуков был в воздухе, работал в войсковой поисково-спасательной группе. Он выполнил за этот день одиннадцать (!) посадок. Эвакуировал летный состав и раненых с поля боя. Сурцуков за один этот день потерял семь килограммов своего веса. Когда прилетел на базу с крайнего вылета, то самостоятельно не мог выйти из кабины.

А это было только начало. Никто и не ожидал быстрого захвата Панджшерского ущелья. Силами оппозиции командовал Масуд, очень грамотный и умный военачальник. Он погиб в наше время от руки террориста. Горы Гиндукуш и Саланг - особенный театр военных действий. Для нас, русских, мало знакомых с горной местностью, живших и учившихся на Среднерусской равнине, эта территория была особенно сложной. Нужно жить в горах, там родиться, чтобы понимать эту местность.

С высоты кажется, что все видно, а когда летишь ниже скал, которые над тобой нависают, на них полно противника. Становится страшно. Очень трудно определить, где какой отрог, куда он уходит, на сколько. Были случаи, когда мы залетали от ущелья влево-вправо и подымались вверх. С трудом успевали дать вертолету набор высоты, чтоб не столкнуться с горами.

А развернуться на "сто восемьдесят" и выйти из этого отрога практически невозможно. В ущелье ты отдан на волю случая. Всегда есть повороты, которые, естественно, заранее пристреляны душманами.

Эти повороты обставлены наблюдателями, зенитчиками. Тогда по тебе ударят с расстояния метров пятьсот в упор. А скорость на таких высотах у вертолета не больше ста двадцати километров в час.

ДВА ВЕДРА КЕРОСИНА

Однажды мы, парой выполнив задание, возвращались на базу. У меня на правом сиденье был подполковник Харитонов. Он начальник огневой и тактической подготовки. Нас вызвал "Ворон" - это позывной десантного батальона.

Он дал информацию, что у них трое тяжело раненных бойцов и двое важных пленных. Надо забрать. У нас было топлива уже в обрез.

Я рассчитал, что если зайду и быстро заберу, то смогу эту задачу выполнить. Но проскочил отрог, где находился батальон. Хорошо еще, что десантники мне визуально показали ракетами, что я ушел мимо. Так я потерял минимум восемь-двенадцать минут.

С повторного захода я нашел нормальную площадку. Приземлился на дно ущелья. Они мне доложили по радио, что через полчаса спустятся и приведут пленных и раненых. Само собой у меня такого времени не было.

Наступали сумерки. Оставлять тяжело раненных и пленных в горах вместе с подразделениями, которые постоянно ведут бой, нельзя. Я попросил, чтобы они себя обозначили, полетел к ним. Уменьшая скорость, завис на высоте полметра над склоном горы. Начал тихонечко прижимать правое колесо к земле. Левое колесо, конечно, висит в воздухе.

Таким образом, в режиме полувисения мы забрали раненых и пленных. Полетели на основную базу в Баграм. Топливо уже давно было на пределе.

Мы успели набрать высоту четыре с половиной тысячи метров, перевалили через перевал. Но надежды дойти до базы уже было мало. Решили один двигатель выключить, идти со снижением. Оставалось сорок два километра.

Со снижением один-полтора метра мы с высоты 4 800 шли до высоты 800-700 метров на площадку аэродрома Баграм. Когда приземлились на аэродроме, я сразу срулил с полосы. Туда, где стояли "вертушки". Выключил. Мне что-то говорили, что я не там остановился...

Я сказал, чтобы забирали всех прямо отсюда. При осмотре машины техники сообщили, что еще ведра два керосина в баках оставалось.

ФУТБОЛ ПРОТИВ ВОЙНЫ

Многие считают, что война - это сплошные полеты, бомбежки, стрельбы, взрывы. Нет. В первую очередь это, безусловно, тяжелая и изнурительная работа, связанная с величайшими психологическим потрясениями. Иногда несколько дней подряд летчик выполняет боевые задачи, совершая в день по два-три вылета. И все это человек спокойно выдерживает. Но наступает момент, когда уже после первого вылета даже без сильного противодействия противника летчик сникает. Это сдают нервы.

В таких случаях очень важна сплоченность экипажей, взаимовыручка. Важно, чтобы товарищи правильно понимали ответственность друг перед другом, не скрывали своих проблем. Летчик сам должен прийти к командиру и все рассказать о своем самочувствии. Если сам не решался, его товарищи докладывали командиру, что у члена экипажа наблюдаются срывы.

В этом нет ничего зазорного, и мы принимали очень простые меры. Надо дать человеку хорошенько выспаться, отдохнуть, спокойно с ним поговорить. У нас был очень хороший медперсонал.

Я, как командир полка, мои заместители и командиры эскадрилий не давали возможности летчикам, инженерам, тыловикам и всем специалистам раскиснуть, старались не оставлять их наедине с собой.

Занимали свободное время, в основном, спортом. Проводили турниры по футболу, волейболу.

Помню один из неудачных вылетов с потерями.

Так получилось, что на следующих день было очень мало боевых вылетов. К нам в полк приехал один из заместителей командующего воздушной армией ТуркВО генерал Табунщиков. Я знал, что он - страстный фанат футбола. Он прошелся по эскадрильям, посмотрел на людей.

Говорит мне: "Командир, ну-ка вызывай весь личный состав, собирай две футбольные команды, я буду играть вместе с ними. А ты организовывай волейбол, чтоб люди забегали, заработали".

К ужину появились на лицах улыбки, ушла апатия, безразличие, которое царило до игры.

Были, помимо "военных" проблем, самые обычные проблемы со здоровьем. В городе не было канализации. Все отходы местные жители веками привыкли вываливать в выгребные ямы. А каждый день бывают сильные ветры, которые разносят заразу.

Наверное, все до единого, кто побывал в Афгане, не раз переболел дизентерией: очень многие перенесли гепатит. Это тоже отражалось на жизни гарнизонов. Хотя медики чаще всего лечили нас прямо на месте. Только для операций людей отправляли в Ташкент.

Дизентерию переносили на ногах, без отрыва от боевой работы. Скажу по себе, как ни странно, "дизель" напоминает о себе только на земле. В воздухе забываешь обо всем, весь погружаешься в работу, в бой. Хотя, бывает, как только приземлился, даже не можешь нормально доложить командиру, сперва бежишь...

СКОЛЬКО СТОИТ ЖЕНА?..

Мой полк базировался на центральном аэродроме Афганистана в Кабуле. Туда было стянуто очень много авиации. Дивизия афганских ВВС - транспортный и вертолетный полки, мой полк, который по количеству техники превосходил два стандартных, отдельная эскадрилья советников, эскадрилья разведчиков на МиГ-21Р.

Мы сразу нашли общий язык с командиром транспортного полка и дивизии Гамза, с полковником Расулом, который командовал вертолетным полком. Кроме этого, на аэродроме находился афганский полк охраны, штаб советской десантной дивизии и один из ее полков.

Я, как старший авиационный начальник, отвечал за весь аэродром, за принятие самолетов, выполнявших международные рейсы.

Этот аэропорт являлся единственным международным в республике. Его начальником был порядочный человек и хороший специалист Факир-Ахмад. Он окончил в свое время Киевский инженерный институт гражданской авиации по специальности "аэродромное строительство и эксплуатация"; был активным сподвижником Бабрака Кармаля, два года сидел в тюрьме.

Потом уже в 1998 году мы встретились с ним в Москве. Он вместе со своей семьей прибыл сюда, как беженец, жил в одном из пригородов Москвы, потом уехал к своим родственникам в Канаду.

За полтора года, что мы служили вместе, никогда у меня не возникало проблем ни с обслуживанием, ни с принятием самолетов и вертолетов на аэродроме. Он нам даже помогал иногда, как посредник, в наших отношениях с афганцами.

Помню случай, когда один из водителей нашего полка на легковом автомобиле сбил на улице женщину. Конечно, скорость была небольшая, но женщина, закрытая паранджой, неожиданно выскочила на узкую проезжую часть и погибла.

И Факир-Ахмад, выступая от нашего имени, договаривался с потерпевшей стороной - мужем погибшей. Разговор велся насчет возмещения мужу убытка за погибшую жену. Конечно, тяжело, что человек погиб, но нам было просто удивительно, как оценивается и исчисляется здесь ущерб за погибшего человека.

Афганец, муж погибшей, в моем присутствии долго ругался с Факиром-Ахмадом. Взмыленный начальник аэропорта говорит мне, что надо отдавать мужу двенадцать тысяч афганей, дешевле не соглашается.

Двенадцать тысяч афганей в то время составляли тысячу чеков. Я спросил, насколько это все законно. Мне объяснили, что законнее не бывает. Оказывается, муж просил восемнадцать тысяч афганей, но ему доказали, что восемнадцать стоит гораздо более молодая жена, чем та, что погибла у него.

Тем более, у него осталось еще две. Я вышел на улицу, позвал своих заместителей и комэска, сказал им, какое получилось решение. Быстро собрали тысячу чеков и вручили пострадавшему мужу.

Мы потом долго обсуждали среди летчиков положение женщины, да и вообще афганцев в собственной стране.

ША, ТОВАРИЩ ГЕНЕРАЛ!..

В 1979 году мне предложили должность командира полка. Хотя предстояло еще только формировать этот полк: существовало название и решение Правительства СССР, Министерства обороны. Базой был заброшенный после войны старый аэродром в Бердичеве.

Там меня ждали восемнадцать солдат, шесть техников, ни одной единицы техники и начальник штаба полка Ефим Борисович Айзенберг. Мне выделили Ми-8, который и перевез меня, семью и весь скарб; с нами переехал на новое место службы и кот.

На месте меня встретил коренастый, русый, с глазами, как у большинства евреев, чуть на выкате, косолапый человек, с походкой, как у старого моряка, вразвалочку. Так в первый раз я увидел Айзенберга. Он, хоть и начштаба, был на летающей должности. Очень любил летать.

Мы долго оформляли документы на получение авиационной техники с базы сборки, которая находилась в Гродно. Готовились к приему эскадрильи и личного состава из Белоруссии.

Еще одна эскадрилья из Белоруссии пришла слетанная, но без техники. Конечно, среди летного состава было определенное недовольство: они полагали, что отправятся потом в Чехословакию. Но ведь я-то знал, и знал Айзенберг, что полк готовится на Дальний Восток, в Забайкалье. Айзенберг уже прослужил на Дальнем Востоке девятнадцать лет, что вообще для еврея уникально. Он был командиром эскадрильи, затем начальником штаба - летающим.

Могу сказать честно: он был больше чем хороший летчик. У нас говорят, что на "пять" летает только Бог, а хороший летчик летает чуть выше, чем на "четыре". Вот Айзенберг летал на "четыре с плюсом". Он был старше меня на четыре года, но это никак на наших отношениях не сказывалось, они были корректные и дружественные.

Наш аэродром находился в восьми километрах от города. Мы жили в Бердичеве на Красной горе, где стоит памятник Котовскому. За нами приходил "уазик", и мы вместе с Ефимом Борисовичем приезжали в семь утра в полк. Нас встречал дежурный по полку, докладывал, что случилось за ночь.

Я сказал: "Ефим Борисович, вообще-то это не мое дело - выслушивать все эти мелочи. Эти вопросы решают начальники штабов эскадрилий и вы". Он понял правильно. После этого выезжал на двадцать минут раньше вместе со всеми офицерами. И встречал меня вместе с дежурным. В докладе ставились те вопросы, которые необходимо решать лично мне.

Жена у Айзенберга - украинка Светлана, ростом где-то метра полтора и в ширину - метр, ее называли Колобком. Лет с восемнадцати работала в торговле, в основном, в военной, очень деятельная женщина. Мы шутили, что там, где Света прошлась, Айзенбергу делать нечего. Она на это не обижалась.

Айзенберг мог и ругнуться матом, но это не выглядело вульгарно. Ему многое прощалось, потому что он был один из немногих, кто мог выслушать любого солдата или прапорщика. Если те не правы, мог и отругать, и отматерить, но всегда давал людям дельный совет.

В 1981 году начальник боевой подготовки воздушной армии предложил мне должность начальника отдела вертолетной авиации армии. Я отказался по двум причинам.

Во-первых, я еще был молодой, тридцать пять лет. Не накомандовался полком, не налетался по-настоящему. И еще: избирался депутатом городского Совета и депутатом областного Совета Житомирской области.

Секретарь обкома Житомирской области Кавун предложил мне уволиться, чтобы пойти по партийной линии - вторым секретарем райкома в Бердичеве. Бердичев был город в то время приличный, чистенький, красивый, сто тысяч человек населения.

Перспектива, казалось, неплохая. Но я ответил однозначным отказом. "Меня не поймут летчики! Мы все-таки готовимся полком на Дальний Восток".

Через три месяца мне сказали: "В Афганистан пойдешь, командиром полка. Там и накомандуешься, и налетаешься". С иронией начальник отдела кадров спросил - может, я и здесь откажусь?..

Я спросил только:

- Когда ехать?

- С завтрашнего дня ты в отпуске.

Дома сказал жене и детям, что едем в отпуск. Отдыхали в санатории ВВС километрах в сорока от Адлера. Пробыли там дней десять, и меня вызвали в Бердичев. Жена сказала: "Поедем вместе".Две ночи и один день я сдавал дела по полку.

Инна, жена, конечно, понимала, что Ташкент - это прямая дорога на Афганистан. Но отнеслась к назначению вполне спокойно: все вертолетчики там будут.

Полк в Бердичеве "отбили" от Сибири и стали готовить в Афганистан. Моя жена работала в батальоне нашего полка в Бердичеве в медсанчасти фельдшером.

Она спрашивала все время Айзенберга: "Фима, собираешься в Афганистан?" Он отвечал, что собираться не собирается, но "ужо в туалет бегает часто". Все знают, что у всех наших была в Афганистане дизентерия. Когда ему тоже предложили Афганистан - не отказался. Приезжает на беседу в Ташкент к начальнику управления кадров. Тот говорит, что поедешь, мол, начальником штаба вертолетного полка в Кандагар. Подполковник Айзенберг возмутился: "Почему в Кандагар?! Мой командир в Кабуле служит! Мы вместе полк формировали!"

Начали они ругаться. Айзенбергу объясняли, что у меня смешанный полк. Много, тридцать с лишним единиц транспортной крылатой авиации. Мол, Павлову нужен начштаба из числа транспортников.

Начальник кадров ТуркВО не выдержал напора и позвонил ЧВСу Селезневу. Селезнев только и успел спросить в чем дело, как Айзенберг на него просто налетел: "Товарищ генерал, я с Павловым работал, полтора года служил, полк формировал, а меня суют в Кандагар!" Генерал стал советовать начкадров отправить все бумаги Айзенберга в Москву, чтобы там разбирались.

Тут Ефим Борисович буквально вскричал: "Ша, товарищ генерал! Приеду я в Москву, меня оттуда завернут в Бердичев. И шо я скажу летчикам?! Что еврей наложил в штаны и не поехал?! Согласен в Кандагар". Так он оказался в кандагарском полку начальником штаба.

Он там и снайпера получил. Был награжден двумя орденами. В один из жарких дней 82-го года Айзенбергу доложили, что сбит вертолет из их полка. Командир полка был в это время на военном совете в Кабуле. Все замы разлетелись по точкам.

Вот Айзенберг бежит по гарнизону и кричит, чтоб готовили вертолет лететь на помощь, спрашивает, где дежурные силы. Навстречу идет прапорщик из числа обслуживающего состава, пьяный.

Айзенберг бывал не сдержан и в сердцах говорит: "Пьяная ты морда!.." Тот пьяно ухмылялся. И Ефим не выдержал - еще и ударил его. Побежал дальше собирать народ по палаткам, где все, как обычно, спали. Метров с пятнадцати по нему сзади выстрел. Этот пьяный прапорщик стрелял так, чтоб попугать, но панаму,  сбил.

Айзенберг, повернувшись, пообещал, что, если вернется живым, убьет нахрен.

Вылет прошел удачно, забрали раненых, потерь не понесли.

Прапора сразу после происшествия отправили первым же самолетом в Ташкент. Только через три месяца вернулся рассчитываться в полку. Документы забрал и уехал. Попросил у всех прощения.

Об Айзенберге я говорю не просто так. Своим начальникам штабов и эскадрилий много раз повторял: если б они были такие, как Айзенберг, порядка было бы больше.

Приказов зажимать евреев нам, конечно, не поступало. Но как-то где-то это все равно присутствовало. Не на бытовом уровне, а очень в верхах. Внеочередное повышение в звании было нормальным для летчика-снайпера, а ему запороли. Он уволился в итоге. Но меня о личном никогда не просил. Хотя я ему говорил: проси, как друг, что хочешь. А он отвечал, что попросит один раз за всю жизнь, с надеждой, что тогда уж я не откажу.

Единственное, что запомнилось о нем, как "еврейское", так это поведение на рынках в Афганистане. Мы получали в чеках одинаково - что полковник, что майор. В восьмидесятые годы все, конечно, стремились купить видики, магнитофоны и прочую импортную технику.

Он это не покупал. Ходил по базарам, выискивал очень хорошие ручной работы изделия. А мастера там изумительные, и делают они все из бронзы, меди, серебра. Все это штучно, в единственном экземпляре.

Он говаривал нам, покупавшим магнитофоны "СОНИ", что не так богат, чтобы покупать эту дрянь.

Родился он в Свердловске. Отец погиб на войне. Сам из-за послевоенной голодухи чуть не попал в бандиты. Тряс вместе с ребятами ларьки, грабили рабочих в день получки, если те пьяные. Но в доме жил военком, который отвел его в ДОСААФ. Оттуда Айзенберг и попал в военное летное училище...

ДВА АВТО ЗА БЕЛОГО ИШАКА

17 мая 1982 года - особенный день для личного состава ограниченного контингента советских войск в Афганистане.

В этот день началась ставшая потом известной всему миру Панджшерская операция. Ее будут помнить все участники, от солдата до генерала. Первый же день штурма Панджшера привел к тяжелым многочисленным потерям среди состава десанта из 103-й дивизии, афганских подразделений и летного состава, особенно пятидесятого смешанного авиаполка.

К этой операции мы готовились усиленно и долго, начиная с марта 1982-го. Первоначально планировалось сосредоточить основные силы на севере со стороны Кундуза и Файзабада.

Предполагалось зайти в тыл Панджшера и высадить десант с севера за сто - сто пятьдесят километров от начала ущелья. Однако 4 мая, когда началась операция, погодные условия не позволили в полной мере использовать артиллерию и авиацию.

В первый день потерпели катастрофу два вертолета с десантом на борту. Пришлось провести перегруппировку сил и начать штурм Панджшера с основной базы аэродрома Баграм.

Группировку, первоначально создававшуюся второстепенной, усилили и сделали основной. Здесь и спланировали новое направление главного удара.

50-й смешанный авиационный полк, которым я командовал в то время, участвовал в операции в полном составе. Нам были приданы авиационные подразделения Кандагарского и Кундузского полков, подразделения авиации из Джелалабада.

Участвовали штурмовики и полк, который базировался в Баграме. Это была мощная сила. Одних только вертолетов Ми-8 было задействовано 84 машины. Для прикрытия и патрулирования - больше полусотни вертолетов Ми-24.

Все самолеты АН-12, Ан-26 и Ил-76, которые пришли из Союза. Планировалось высадить десант более четырех тысяч человек. Подобного десанта в мировой практике еще не было. Мы отдавали себе отчет, что при проведении такой масштабной операции с участием вертолетов в горах будут и трудности, и неожиданности.

Особенно, если учесть, какая мощная оборона была выстроена душманами в Панджшерском ущелье к тому времени.

В течение 1980 и 1981 годов нашим командованием не раз предпринимались попытки завладеть Панджшерским ущельем, результаты были самыми неутешительными. Дело осложнялось и географическим положением ущелья. Вход в него - одна-единственная дорога вдоль реки Панджшер.

Она начинается с узкой горловины. Скалы поднимаются над рекой на километровую высоту. Ширина прохода между ними не превышает двухсот-трехсот метров. Душманы могли малыми силами оказывать сопротивление даже довольно крупным войсковым группировкам.

Я, конечно, имел общее представление о противнике, в основном, в том, что касалось возможностей его ПВО. Информация о самих панжшерцах у меня была отрывочная. Я знал, что ущелье процентов на девяносто заселено таджиками. Судьба этих таджиков, постепенно ставших как бы отдельным народом в своем ущелье, была связана с гражданской войной в Средней Азии.

В двадцатые годы части Красной Армии стали теснить басмачей, их часть, в основном таджики, забрав свои семье, отступили в Афганистан.

Красноармейцы, преследуя их, прошли и в Афганистан вплоть до Кундуза, но в горы не поднимались. Басмачи с семьями вошли в Панджшерское ущелье через Саланг. Там они столкнулись с отличными условиями для жизни.

В долине ущелья особый микроклимат, собирают по два урожая за сезон. Пришельцам эти места понравились. Началась борьба за выживание, власть.

Разрешение на поселение им дал лично король Дауд. Помощи пришельцам афганский монарх не оказывал, но и не препятствовал их расселению в ущелье.

С тех пор там и возникло что-то вроде отдельного государства потомков басмачей из Средней Азии.

В Афганистан они входили лишь формально, выплачивали Кабулу какую-то дань, но особо не подчинялись. Они даже свои деньги пытались чеканить, говорили на своем языке, по своим законам жили.

Это было почти средневековье. Автомобилей не было, они и не ценились. За белого ишака на базаре давали два авто типа "Симургов".

Мало было образованных людей, мало кто знал, что происходит в мире. Даже радиоприемники были редкостью. Они считали, что до них никто не доберется. Вооружены многие были ружьями двадцатых годов, которыми воевали еще их прадеды.

Было в ходу и оружие конца девятнадцатого века, что-то вроде английских "буров".

Было оружие и поновее - пулеметы М-14, ДШК, легкие пушки калибра двадцать три миллиметра. Мы ее называли ЗГУ - зенитно-горная установка. Эта пушка обычно работала в паре с двумя пулеметами. Много было автоматов, пистолетов самого разного производства. Оружие вообще в тех краях свободно "гуляет". Мины были итальянские - страшная вещь, ее собаки плохо чуют, щуп редко улавливает из-за пластмассовой оболочки.

Потом у них появились и "Стрелы". Говорят, что им продали двести комплектов арабские страны, которым во времена войны с Израилем их поставил Советский Союз через третьи страны.

Интересно, что индивидуальные медицинские средства у душманов в Панджшере были гораздо лучше, чем у наших летчиков. Перфорированным лейкопластырем с дырочками и антисептиком мы потом, когда захватывали аптечки и склады, старались разжиться: советский был слишком плох, да часто и не помогал заживать ране.

Тактика у душманов в Панджшере была самая обычная для нерегулярной, партизанской армии. Это укол, сразу отход, выход из соприкосновения. Они понимали, что против лома нет приема, против техники не попрешь.

Наносят удар, и если видят, что помощи советским войскам нет, то, конечно, добьют. Как только появляются вертолеты или подкрепления по земле, боевики моментально рассасываются. Уходят в горы, где с ними ничего не сделаешь.