"Вертушка" ушла на Баграм.Ч.2
Начало -"Вертушка" ушла на Баграм.Ч.1
"КОМАНДИР УБИТ. Я РАНЕН..."
Решили 17 мая одновременно десантировать войска на семь площадок. В воздух поднялись больше семидесяти вертолетов Ми-8, около сорока вертолетов Ми-24 с десантом на борту.
На каждом борту было от восьми до четырнадцати десантников, в зависимости от того, какой экипаж на какую площадку производил десантирование. В составе десанта были солдаты и офицеры Советской армии из состава ограниченного контингента войск и бойцы афганской армии: где-то шестьдесят процентов наших и сорок процентов афганцев.
Десант производился на высотах 3500-3600 метров. Это было на грани возможного для вертолетов с нагрузкой, на грани профессиональных способностей самих летчиков.
Хотя все летчики, задействованные в операции, были первого и второго класса, на эти площадки некоторые из них допущены не были. Работал летный состав, специально подготовленный и привезенный в республику.
После первого вылета на Панджшер было тяжело смотреть в глаза друг другу: уже с первого вылета не вернулось два вертолета.
Погиб экипаж командира эскадрильи Грудинкина: на правом сиденье у него находился штурман эскадрильи, бортовой техник-инструктор и шесть десантников.
Среди десантников были офицеры 103-й дивизии и старший штурман авиации нашей армии. Они не долетели 300 метров до площадки высадки.
Судя по всему, эффекта внезапности мы не достигли. Только моя пара, шедшая первой, не испытала на себе огневого воздействия с земли. Мы смогли успешно десантироваться.
По нам активно вели стрельбу, когда мы после высадки десанта взлетали с площадки и по пути возвращения на базу. Стрельба по моему вертолету шла, когда были на высоте примерно триста-четыреста метров относительно площадки десанта.
Но уже очередные пары были встречены ураганным огнем пулеметов и пушек. Я был на высоте девятьсот метров относительно площадки высадки десанта, когда услышал по радио доклад командира экипажа Грудинкина.
Он докладывал: "Командир убит. Я ранен". Я сразу развернул вертолет, запросил, где он находится. "На снижении на площадку".
В этих условиях действительно единственно верным решением было посадить машину на эту площадку. Я спросил, в состоянии ли он это сделать. Штурман ответил, что будет стараться, и пошел на снижение.
Здесь уже на моих глазах еще одна очередь ударила по кабине вертолета, и машина плавно перешла на кабрирование. С углом в пятнадцать градусов на малой скорости вертолет пошел вверх.
Поднялся с высоты метров тридцать до семидесяти метров над ущельем, перевернулся и упал на дно ущелья. Из всего экипажа и состава десанта остался в живых один солдат...
Ведомый Грудинкина, замполит эскадрильи капитан Садохин, видел, откуда били пулемет и зенитка. Он быстро, не долетая до площадки около километра, приземлил вертолет и высадил десантников.
Пустой, резко, с набором высоты, начал расстреливать то место, откуда велся душманами огонь по нашим приближающимся вертолетам.
И видно было, как пулеметные трассы и неуправляемые ракеты шли с вертолета, и трассеры душманских пулеметов и вспышки пушек как бы встречались на участке между вертолетом и укрытиями моджахедов.
Казалось, некуда деваться ракетам и снарядам - они должны были сталкиваться между собой, так метко в упор били друг в друга. Одна из очередей прошила кабину вертолета капитана Садохина. Управление взял на себя правый летчик.
Он доложил по радио: "Командир убит. Висит на ручке. Мне тяжело". Наверное, борттехник ему помог, правый летчик все-таки отвернул от скалы. Последним залпом они уничтожили зенитную установку душманов и пулеметное гнездо.
Потом правый летчик рассказывал, что в кабине было настолько дымно, что не было видно, куда летишь. Чувствуя, что вот-вот врежется в скалу, он отвернул вправо. Но все-таки боком и винтами зацепил скалу. Вертолет прополз вниз метров шестьдесят по земле. При ударе о грунт правого летчика выбросило из кабины.
Очнувшись, он помог вытащить раненного в ногу борттехника. Потом побежал к машине, чтобы вытащить мертвого командира экипажа. Вертолет уже начал гореть, особенно полыхало в задней части, где топливные баки. Летчик упал, а когда поднялся, вертолета уже не было. Взорвался.
За время первого вылета мы потеряли командира, штурмана, замполита эскадрильи. По возвращении на аэродром у всех было подавленное состояние. Кроме двух сбитых вертолетов, еще шесть были повреждены, хоть им и удалось высадить десант и вернуться на основную базу.
Второй вылет мы готовились выполнить на шестидесяти восьми вертолетах. Нужно было принимать какие-то срочные и кардинальные меры, потому что растерянность была особенно заметна среди солдат афганской армии. Они откровенно не желали садиться в вертолеты...
Командный пункт операции находился прямо на аэродроме. Была хорошо слышна громкая связь наших наводчиков в составе оперативных групп десанта, докладывавших обстановку. Мы слышали через ретрансляторы: десантники уже просили помощи, а через час боя просили боеприпасов.
А ведь их брали, как минимум, на трое суток. Шли доклады об очень большом числе раненых и убитых.
Я был вынужден собрать весь летный состав и обратиться к товарищам. Если мы не сделаем в этот день второй вылет, третий и четвертый с десантом на борту на эти же самые площадки, то мы потеряем четыреста человек, которых высадили в первый заход. Они не выживут без подкреплений.
Как бы ни было тяжело, но в этот же день поднялись в воздух и выполнили еще четыре вылета с десантом.
Как мне показалось, со вторым вылетом было легче.
Наши войска стали занимать господствующие высоты. Они продолжали нести большие потери, но тем не менее охраняли и обеспечивали площадки десантирования.
Этот день очень многое перевернул в нашем сознании. Мы отлично понимали, что без жертв и усилий мы бы не достигли успеха. Не решили бы той задачи, какую получили от командования. Мы даже не могли проводить тела наших погибших товарищей в Союз, потому что операция в Панджшере была в самом разгаре и продолжалась много дней.
Прощание с погибшими состоялось только спустя два месяца после гибели наших товарищей на нашей основной базе. Были тризна, поминки по нашим друзьям. Тем, которые уже никогда не вернутся в наш строй...
17 мая 1982 года зам командира эскадрильи подполковника Грудинкина майор Сурцуков был в воздухе, работал в войсковой поисково-спасательной группе. Он выполнил за этот день одиннадцать (!) посадок. Эвакуировал летный состав и раненых с поля боя. Сурцуков за один этот день потерял семь килограммов своего веса. Когда прилетел на базу с крайнего вылета, то самостоятельно не мог выйти из кабины.
А это было только начало. Никто и не ожидал быстрого захвата Панджшерского ущелья. Силами оппозиции командовал Масуд, очень грамотный и умный военачальник. Он погиб в наше время от руки террориста. Горы Гиндукуш и Саланг - особенный театр военных действий. Для нас, русских, мало знакомых с горной местностью, живших и учившихся на Среднерусской равнине, эта территория была особенно сложной. Нужно жить в горах, там родиться, чтобы понимать эту местность.
С высоты кажется, что все видно, а когда летишь ниже скал, которые над тобой нависают, на них полно противника. Становится страшно. Очень трудно определить, где какой отрог, куда он уходит, на сколько. Были случаи, когда мы залетали от ущелья влево-вправо и подымались вверх. С трудом успевали дать вертолету набор высоты, чтоб не столкнуться с горами.
А развернуться на "сто восемьдесят" и выйти из этого отрога практически невозможно. В ущелье ты отдан на волю случая. Всегда есть повороты, которые, естественно, заранее пристреляны душманами.
Эти повороты обставлены наблюдателями, зенитчиками. Тогда по тебе ударят с расстояния метров пятьсот в упор. А скорость на таких высотах у вертолета не больше ста двадцати километров в час.
ДВА ВЕДРА КЕРОСИНА
Однажды мы, парой выполнив задание, возвращались на базу. У меня на правом сиденье был подполковник Харитонов. Он начальник огневой и тактической подготовки. Нас вызвал "Ворон" - это позывной десантного батальона.
Он дал информацию, что у них трое тяжело раненных бойцов и двое важных пленных. Надо забрать. У нас было топлива уже в обрез.
Я рассчитал, что если зайду и быстро заберу, то смогу эту задачу выполнить. Но проскочил отрог, где находился батальон. Хорошо еще, что десантники мне визуально показали ракетами, что я ушел мимо. Так я потерял минимум восемь-двенадцать минут.
С повторного захода я нашел нормальную площадку. Приземлился на дно ущелья. Они мне доложили по радио, что через полчаса спустятся и приведут пленных и раненых. Само собой у меня такого времени не было.
Наступали сумерки. Оставлять тяжело раненных и пленных в горах вместе с подразделениями, которые постоянно ведут бой, нельзя. Я попросил, чтобы они себя обозначили, полетел к ним. Уменьшая скорость, завис на высоте полметра над склоном горы. Начал тихонечко прижимать правое колесо к земле. Левое колесо, конечно, висит в воздухе.
Таким образом, в режиме полувисения мы забрали раненых и пленных. Полетели на основную базу в Баграм. Топливо уже давно было на пределе.
Мы успели набрать высоту четыре с половиной тысячи метров, перевалили через перевал. Но надежды дойти до базы уже было мало. Решили один двигатель выключить, идти со снижением. Оставалось сорок два километра.
Со снижением один-полтора метра мы с высоты 4 800 шли до высоты 800-700 метров на площадку аэродрома Баграм. Когда приземлились на аэродроме, я сразу срулил с полосы. Туда, где стояли "вертушки". Выключил. Мне что-то говорили, что я не там остановился...
Я сказал, чтобы забирали всех прямо отсюда. При осмотре машины техники сообщили, что еще ведра два керосина в баках оставалось.
ФУТБОЛ ПРОТИВ ВОЙНЫ
Многие считают, что война - это сплошные полеты, бомбежки, стрельбы, взрывы. Нет. В первую очередь это, безусловно, тяжелая и изнурительная работа, связанная с величайшими психологическим потрясениями. Иногда несколько дней подряд летчик выполняет боевые задачи, совершая в день по два-три вылета. И все это человек спокойно выдерживает. Но наступает момент, когда уже после первого вылета даже без сильного противодействия противника летчик сникает. Это сдают нервы.
В таких случаях очень важна сплоченность экипажей, взаимовыручка. Важно, чтобы товарищи правильно понимали ответственность друг перед другом, не скрывали своих проблем. Летчик сам должен прийти к командиру и все рассказать о своем самочувствии. Если сам не решался, его товарищи докладывали командиру, что у члена экипажа наблюдаются срывы.
В этом нет ничего зазорного, и мы принимали очень простые меры. Надо дать человеку хорошенько выспаться, отдохнуть, спокойно с ним поговорить. У нас был очень хороший медперсонал.
Я, как командир полка, мои заместители и командиры эскадрилий не давали возможности летчикам, инженерам, тыловикам и всем специалистам раскиснуть, старались не оставлять их наедине с собой.
Занимали свободное время, в основном, спортом. Проводили турниры по футболу, волейболу.
Помню один из неудачных вылетов с потерями.
Так получилось, что на следующих день было очень мало боевых вылетов. К нам в полк приехал один из заместителей командующего воздушной армией ТуркВО генерал Табунщиков. Я знал, что он - страстный фанат футбола. Он прошелся по эскадрильям, посмотрел на людей.
Говорит мне: "Командир, ну-ка вызывай весь личный состав, собирай две футбольные команды, я буду играть вместе с ними. А ты организовывай волейбол, чтоб люди забегали, заработали".
К ужину появились на лицах улыбки, ушла апатия, безразличие, которое царило до игры.
Были, помимо "военных" проблем, самые обычные проблемы со здоровьем. В городе не было канализации. Все отходы местные жители веками привыкли вываливать в выгребные ямы. А каждый день бывают сильные ветры, которые разносят заразу.
Наверное, все до единого, кто побывал в Афгане, не раз переболел дизентерией: очень многие перенесли гепатит. Это тоже отражалось на жизни гарнизонов. Хотя медики чаще всего лечили нас прямо на месте. Только для операций людей отправляли в Ташкент.
Дизентерию переносили на ногах, без отрыва от боевой работы. Скажу по себе, как ни странно, "дизель" напоминает о себе только на земле. В воздухе забываешь обо всем, весь погружаешься в работу, в бой. Хотя, бывает, как только приземлился, даже не можешь нормально доложить командиру, сперва бежишь...
СКОЛЬКО СТОИТ ЖЕНА?..
Мой полк базировался на центральном аэродроме Афганистана в Кабуле. Туда было стянуто очень много авиации. Дивизия афганских ВВС - транспортный и вертолетный полки, мой полк, который по количеству техники превосходил два стандартных, отдельная эскадрилья советников, эскадрилья разведчиков на МиГ-21Р.
Мы сразу нашли общий язык с командиром транспортного полка и дивизии Гамза, с полковником Расулом, который командовал вертолетным полком. Кроме этого, на аэродроме находился афганский полк охраны, штаб советской десантной дивизии и один из ее полков.
Я, как старший авиационный начальник, отвечал за весь аэродром, за принятие самолетов, выполнявших международные рейсы.
Этот аэропорт являлся единственным международным в республике. Его начальником был порядочный человек и хороший специалист Факир-Ахмад. Он окончил в свое время Киевский инженерный институт гражданской авиации по специальности "аэродромное строительство и эксплуатация"; был активным сподвижником Бабрака Кармаля, два года сидел в тюрьме.
Потом уже в 1998 году мы встретились с ним в Москве. Он вместе со своей семьей прибыл сюда, как беженец, жил в одном из пригородов Москвы, потом уехал к своим родственникам в Канаду.
За полтора года, что мы служили вместе, никогда у меня не возникало проблем ни с обслуживанием, ни с принятием самолетов и вертолетов на аэродроме. Он нам даже помогал иногда, как посредник, в наших отношениях с афганцами.
Помню случай, когда один из водителей нашего полка на легковом автомобиле сбил на улице женщину. Конечно, скорость была небольшая, но женщина, закрытая паранджой, неожиданно выскочила на узкую проезжую часть и погибла.
И Факир-Ахмад, выступая от нашего имени, договаривался с потерпевшей стороной - мужем погибшей. Разговор велся насчет возмещения мужу убытка за погибшую жену. Конечно, тяжело, что человек погиб, но нам было просто удивительно, как оценивается и исчисляется здесь ущерб за погибшего человека.
Афганец, муж погибшей, в моем присутствии долго ругался с Факиром-Ахмадом. Взмыленный начальник аэропорта говорит мне, что надо отдавать мужу двенадцать тысяч афганей, дешевле не соглашается.
Двенадцать тысяч афганей в то время составляли тысячу чеков. Я спросил, насколько это все законно. Мне объяснили, что законнее не бывает. Оказывается, муж просил восемнадцать тысяч афганей, но ему доказали, что восемнадцать стоит гораздо более молодая жена, чем та, что погибла у него.
Тем более, у него осталось еще две. Я вышел на улицу, позвал своих заместителей и комэска, сказал им, какое получилось решение. Быстро собрали тысячу чеков и вручили пострадавшему мужу.
Мы потом долго обсуждали среди летчиков положение женщины, да и вообще афганцев в собственной стране.