Знакомьтесь , Александр.⁠⁠

Вспомнились лирические отступления в книге по следам минувшего.

БОЛЬШИЕ ЗАБОТЫ МАЛЕНЬКОЙ ДВИНИИ

Кончилась короткая прохладная ночь пермского лета. Как всегда, первым проснулся ветер, вдруг всколыхнувший сонные лапы вальхий и седые от росы веера папоротников. Затем проснулась вода, поймавшая еще неяркие перламутровые отблески облаков. Небо и вода стали розоветь, алеть, отливать багрянцем, мерцать золотом и кармином. И вдруг солнце хлынуло дымными пологими струями сквозь бесконечную колоннаду леса.

Утих ветер, и утих лес. Он еще не обрел собственного голоса — голоса птиц, а животные, что проснулись в зарослях папоротников, встретили утро молчанием. Молчала и двиния — маленькое усатое существо, затаившееся между корнями вальхий. Оцепенение ночи спадало с нее волнами, в такт участившимся толчкам сердца, и с каждым ударом возвращались ощущения дня, главным из которых было ощущение голода. Особенно острым оно было сейчас, когда вместе с ее сердцем стучало сердце детеныша, бережно зажатого набрякшими складками брюха.

Только одно, желтоватое и шершавое, как пергамент, яйцо откладывала двиния в период дождей и не доверяла его ни влажной хвое, ни теплому прибрежному песку. Детеныш проклюнулся вчера. Слепой и беззубый, он не только не мог начать свою собственную охоту, но и просто прожить самостоятельно несколько часов в жаркой сухости дня. Материнская сумка как бы возвращала его в сытую и влажную темноту яйца. Она давала спасительную отсрочку перед окончательной встречей с миром опасностей и борьбы. Зато двойная тяжесть этой борьбы за жизнь ложилась теперь на маленькую двинию.

Крохотный мозг двинии не утруждал себя перебором бесчисленных вариантов и не ставил преграду сомнений и страхов между побуждением и действием. Мгновение спустя она уже бежала мелкой трусцой сквозь заросли папоротников, смешно выворачивая передние лапки.

Воздух гудел басовитым пением жуков, густо облепивших сочные глянцевитые листья пурсонгий, но этот звук не достигал ушей двинии. Да и нельзя было назвать ушами крохотные дырочки слухового прохода. Совсем другой компас вел двинию по тропе охоты. Сейчас ее влажный нос отчетливо различал невидимые трассы аппетитных запахов, которые оставляли жуки в парном воздухе утра.

Нос, сложное устройство для анализа запахов, занимавшее почти полчерепа зверозубых, был «секретным оружием» этого племени. Другие обитатели суши, за исключением насекомых, не знали и никогда не узнали ничего подобного.

Одна трасса спустилась к земле. Жук тяжело шлепнулся в листья, и почти сейчас же его изумрудный панцирь захрустел в зубах двинии. Полный ассортимент зубов — клыки, резцы, коренные и предкоренные — тоже был последней «новинкой» эволюции, отличавшей двиний даже от ближайших родичей.

А зверек все продолжал свой бег сквозь утренний лес, по-ежиному топая когтистыми лапками. Время от времени чуткая усатая мордочка выхватывала из влажной листвы таракана или мокрицу. Но голод не отступал, и голодная слюна снова и снова заполняла рот. Двиния, ростом с котенка, обладала поистине великанским аппетитом. За день ей предстояло съесть не меньше, чем она весила сама. Это была неизбежная плата за потеплевшую кровь, за учащенное биение сердца, неуклюжую рысцу, за влажную, сочащуюся молоком кожу брюха, которую обсасывал детеныш, за все удачи и просчеты бесчисленных предков. Но безошибочный инстинкт тех же предков вел двинию именно туда, где она могла утолить голод.

Лес отстал на высоком откосе. Двиния скользнула вниз, навстречу речным запахам, навстречу ослепительному песку пляжа, навстречу шершавым серо-зеленым глыбам, четко обозначившим границу воды. А над пляжем, над глыбами, плясала и кружила белая метель подёнок. Миллионы хвостатых личинок ползли под водой к берегу, чтобы взлететь ненадолго к солнцу и дать начало новому поколению водных жителей. Затем они хлопьями падали в воду и на песок, сливаясь в живые сугробы трепещущих крыльев и бледно-зеленых тел. К этому изобилию и рванулась двиния, когда принятый носом сигнал тревоги заставил ее вжаться в песок и свирепо ощерить клыки.

У самой кромки воды брел аннатерапсид — родич и враг, увеличенная до размеров фокстерьера копия самой двинии. Аннатерапсида не интересовали поденки. Любимой добычей этого предшественника шакала были проворные сухопутные крокодильчики — эозухии. Впрочем, он охотно съел бы и двинию, и любое мелкое позвоночное.

Аннатерапсид подхватил с отмели сухой рыбий хвост, пожевал его, выплюнул и принюхался. Его длинный голый хвост возбужденно задвигался, редкая белесая шерсть поднялась дыбом, а губа вздернулась, обнажая зубы. Теперь он тоже учуял двинию.

Маленькая двиния бесстрашно ползла навстречу врагу. Все ее мышцы напряглись в ожидании отчаянной схватки. Исчезли запахи и ощущения, исчезли вода и берег. Остались лишь сузившиеся щели зрачков аннатерапсида.

Но тут дрогнула земля, вздохнул воздух, и аннатерапсид исчез, а зеленые глыбы на берегу рухнули в воду, подняв фонтаны брызг. Это был не обвал и не землетрясение. Двиния и ее враг случайно оказались на охотничьей тропе иностранцевии — родича-великана, равного которому не было среди обитателей пермской суши. Лапа иностранцевии взрыла песок у самой головы двинии, а могучий хвост отбросил оглушенного аннатерапсида, как футбольный мяч…

Мгновение спустя зеленые глыбы — потревоженное стадо рептилий-парейазавров — уже пенили воду у самой середины реки, а за ними вздымала буруны усатая и клыкастая голова иностранцевии.

А двиния уже прыгнула в сугроб поденок. Прошлого для нее не было. Был голод. Был детеныш, теребящий брюхо мягкими губами. Было будущее. Сейчас глазки двинии блестели почти осмысленно, как бы предвещая скорое торжество чадолюбивых млекопитающих. Но это был только мираж…