Взаперти. Глава 2⁠⁠

Женя сам не помнил, в какой момент решил, что хватит. Просто однажды утром, ещё лёжа в каюте, понял, что досчитывает не дни до конца контракта, а контракты до конца жизни, и от этой арифметики стало физически тяжело дышать.

В отделе кадров, куда он пришёл писать заявление об уходе, сидели те же четыре девушки за теми же столами, что и три года назад, когда он впервые сюда зашёл с одинаковым прозрачным файлом документов. Только теперь он сам толкнул дверь, сам сел, сам протянул паспорт моряка — без очереди, без нервов. Девушка, принявшая заявление, даже не подняла глаз — обычная бумага, обычный день.

На улице он остановился у того самого ларька с шаурмой. Пахло так же. Только теперь он уходил не в контракт, а из него.

Первые недели на берегу он работал грузчиком — разгружал фуры с утра до вечера, спина отваливалась так же, как на палубе, только вечером была Катя, был диван, был телевизор, который можно было смотреть, никого не слушая вполуха на предмет «не идёт ли боцман». Это было почему-то легче, хотя тяжелее физически.

Через месяц записался на курсы маркетолога — вечерние занятия после склада, спал по пять часов. Но там было тихо. Никто не орал. Задачи ставили письменно, в таблице, со сроками. Если что-то было непонятно, можно было переспросить — и тебе отвечали, а не записывали минус в карму.

Через два месяца после курсов его взяли в агентство — без опыта, просто за то, что он задавал на собеседовании правильные вопросы. Первую зарплату он отдал за учёбу, как и планировал, и ещё осталось.

Работа ему нравилась по-настоящему — он вёл переписку с клиентами, настраивал рекламу, звонил, объяснял отчёты. Первые месяцы казалось: вот оно, получилось, выбрался.

Потом пришёл месяц, когда два клиента отказались от услуг разом, а новых не нашлось. Зарплата просела втрое. Катя в этот месяц заработала больше него — обычное дело для неё, для него — впервые.

Он сидел на кухне, считал в блокноте расходы, когда она подошла сзади, обняла за плечи и, не глядя в блокнот, сказала:

— Да не парься ты. Я закрою в этом месяце.

Сказала как про мелочь — про забытый пакет молока. Он кивнул, сказал спасибо, а внутри что-то тихо провалилось. Балласт — слово само пришло в голову и не ушло.

Доходы так и прыгали — где-то тридцать тысяч, где-то за сто, в зависимости от клиентов, которых он не мог контролировать. Кредитка появилась в тот год. Потом вторая.

Решение созрело не в один день, а он вроде даже не принимал его сам — просто однажды вечером зашёл на сайт крюинговой компании, туда же, откуда уходил полтора года назад, и заполнил анкету.

Катя всё это время не отговаривала — ни разу. Поддерживала, как будто для неё это тоже было уже решено.

В день отъезда она проводила его на вокзал. Обняла на перроне быстро, буднично, как будто он уезжал на дачу. Но когда поезд тронулся, она побежала рядом по перрону — не слишком быстро, ровно настолько, чтобы не отстать сразу, — и он увидел в окно, как она плачет, машет рукой и бежит.

Он до боли в скулах держал себя, чтобы не разреветься вместе с ней через стекло. Перрон кончился, и она остановилась на самом краю — так и стояла, подняв руку, пока поезд не скрылся из виду.