user12269867

Через месяц записался на курсы маркетолога — вечерние занятия после склада, спал по пять часов. Но там было тихо. Никто не орал. Задачи ставили письменно, в таблице, со сроками. Если что-то было непонятно, можно было переспросить — и тебе отвечали, а не записывали минус в карму.

Через два месяца после курсов его взяли в агентство — без опыта, просто за то, что он задавал на собеседовании правильные вопросы. Первую зарплату он отдал за учёбу, как и планировал, и ещё осталось.

Работа ему нравилась по-настоящему — он вёл переписку с клиентами, настраивал рекламу, звонил, объяснял отчёты. Первые месяцы казалось: вот оно, получилось, выбрался.

Потом пришёл месяц, когда два клиента отказались от услуг разом, а новых не нашлось. Зарплата просела втрое. Катя в этот месяц заработала больше него — обычное дело для неё, для него — впервые.

Он сидел на кухне, считал в блокноте расходы, когда она подошла сзади, обняла за плечи и, не глядя в блокнот, сказала:

— Да не парься ты. Я закрою в этом месяце.

Сказала как про мелочь — про забытый пакет молока. Он кивнул, сказал спасибо, а внутри что-то тихо провалилось. Балласт — слово само пришло в голову и не ушло.

Доходы так и прыгали — где-то тридцать тысяч, где-то за сто, в зависимости от клиентов, которых он не мог контролировать. Кредитка появилась в тот год. Потом вторая.

Решение созрело не в один день, а он вроде даже не принимал его сам — просто однажды вечером зашёл на сайт крюинговой компании, туда же, откуда уходил полтора года назад, и заполнил анкету.

Катя всё это время не отговаривала — ни разу. Поддерживала, как будто для неё это тоже было уже решено.

В день отъезда она проводила его на вокзал. Обняла на перроне быстро, буднично, как будто он уезжал на дачу. Но когда поезд тронулся, она побежала рядом по перрону — не слишком быстро, ровно настолько, чтобы не отстать сразу, — и он увидел в окно, как она плачет, машет рукой и бежит.

Он до боли в скулах держал себя, чтобы не разреветься вместе с ней через стекло. Перрон кончился, и она остановилась на самом краю — так и стояла, подняв руку, пока поезд не скрылся из виду.

Мне было двадцать два года, и я знал точную сумму, которая мне была нужна. Забыл её теперь — помню только, что она казалась маленькой, почти смешной, и я был уверен, что наберу её за один контракт, максимум за два, и закрою вопрос навсегда. Дома был долг, была мать, которая делала вид, что не одалживает у соседей, и был я сам, у которого после училища не было других идей, кроме как надеть форму и уехать куда-нибудь, где платят в долларах.

Про эту компанию мне рассказал сосед по общаге — вернулся из первого контракта с новым телефоном и историями про Роттердам, и этого хватило, чтобы я записался на собеседование через два дня.

В приёмной сидело ещё человек пять, все моложе тридцати, все с одинаковыми прозрачными файлами документов. Один шевелил губами, повторяя английские фразы для инструктажа. Другой, постарше, читал газету с таким спокойствием, будто пришёл не устраиваться, а забрать посылку — я тогда подумал, что он, наверное, не первый раз здесь, и не ошибся, просто ещё не понимал, что это значит.

Меня вызвали в кабинет, где за столами работали четыре девушки, все моложе тридцати пяти, и жужжал принтер, который никак не мог закончить с чьими-то документами. Посадили к первой.

— Оксана, — представилась она, хотя я не спрашивал, и придвинула стопку бумаг. — Смотрите сюда, это страховка, тут срок контракта, паспорт нужен будет для визы.

Объясняла спокойно, по пунктам, постукивая ручкой по столу между фразами — не нервно, а как метроном. Я спросил, что будет, если контракт продлят без моего согласия — не потому что боялся, просто чтобы показать, что слушаю.

— Такое бывает редко, — улыбнулась она так тепло, что я почти поверил. — У вас всё будет чётко прописано.

Подписал всё, что нужно, и почувствовал облегчение — будто самое трудное позади.

— Теперь пересядьте туда, — кивнула на соседний стол, не отрываясь от следующей папки. — Анна дооформит остальное.

Анна не подняла головы, когда я сел.

— Паспорт, — протянула руку, глядя мимо меня, в монитор.

Она листала его, будто он был чем-то грязным, а ногти стучали по столу при каждом развороте — резче, чем ручка Оксаны, без всякого ритма.

— Тут распишитесь. Тут. Тут. Читать не обязательно, всё равно ничего не поменяете.

Я спросил про отпуск между контрактами — уже привык, что здесь можно спрашивать.

— Написано же, — подняла глаза, но не на меня, на часы над дверью. — Учитесь читать сами, я вам не нянька.

Голос был не злой — хуже, безразличный, как будто напротив сидел не человек, а очередная единица в списке, которую нужно обработать до обеда.

В этот момент вошёл ещё один — лет тридцать, может тридцать пять, с такой же папкой и обручальным кольцом, которое крутил на пальце, пока ждал. Его посадили к Оксане.

— Быстрее давайте, у меня после вас ещё трое, — бросила она, не поднимая головы, и ручка теперь не постукивала, а царапала бумагу.

Он растерялся так же, как я десять минут назад — только наоборот, не понимая, чем заслужил грубость, а не вежливость. Спросил что-то тихо, кажется, про тот же отпуск. Она не ответила, просто протянула следующий лист.

Я вышел на улицу, где ничего не изменилось — те же машины, запах шаурмы из ларька напротив, серый день. Стоял с папкой под мышкой, пытаясь понять, что произошло, и почему кажется, что я что-то не сдал, хотя формально сдал всё.

Я тогда решил, что дело во мне. Только года через два, увидев то же самое в другой компании, с другими именами за другими столами, перестал искать в этом свою вину. Правил не было. Была просто монета, которая падала то одной стороной, то другой, и никто не собирался объяснять, почему в этот раз выпало так.

Я тогда ещё не знал, что запомню эту комнату лучше, чем первое судно.

После кадров были ещё недели ожидания — виза, справки, ранний звонок из отдела кадров с датой вылета.

Мой первый контракт начался глубокой ночью — три перелёта позади, гудящая от бессонницы голова, липкая от долгого пути рубашка. От аэропорта до порта ещё три часа: старый микроавтобус трясся по тёмной промзоне, за окном — склады и заборы.

Судно вынырнуло из темноты у причала — огромный, тяжёлый силуэт. В воздухе стоял портовый запах: сгоревшая солярка, гниющие водоросли, остывающий мокрый металл.

Трап поднимался над чёрной маслянистой водой, плескавшейся где-то далеко внизу. С сумкой на плече, после суток на ногах, я почему-то был уверен, что дадут поспать хотя бы до десяти.

На мостике встретили сухой полутьмой и запахом пережжённого кофе. Капитан пролистал мой паспорт моряка, не поднимая глаз. Старпом поставил пару подписей. Меня отправили вниз.

В кают-компании на столе ждала тарелка — слипшиеся холодные макароны, заветренная котлета. Съел в одиночестве и пошёл искать каюту.

Каюта оказалась узким металлическим пеналом с узкой койкой. В переборках гудели вспомогательные дизели, дрожал каждый предмет, а за стенкой кто-то тяжело кашлял. Уснул рвано и тревожно.

В семь утра в дверь резко постучали металлом о металл.

Экипаж был молодой, и я оказался самым младшим. В раздевалке, пропахшей табаком и сырой ветошью, мне сунули в руки тяжёлую засаленную болгарку с ободранным шнуром и отправили зачищать крышки трюмов до голого металла.

Я до этого ни разу не держал этот инструмент в руках. Никто не объяснил, как держать угол наклона. Очков не выдали.

Когда я в первый раз зажал кнопку, болгарку рвануло из рук с визгливым треском. Диск въелся в ржавчину — в лицо полетели искры. Через пять минут одежда была в мелкой металлической пыли, которая ела глаза и скрипела на зубах.

Слежка была на два уровня. То из иллюминатора капитанской каюты наверху, откуда крышки трюмов были видны как на ладони, то с крыла мостика, когда капитан выходил подышать. Стоило кому-то на секунду опустить болгарку — вытереть пот, перевести дух — за иллюминатором тут же появлялся силуэт. Просто стоял и смотрел. Работать это никак не помогало.

Остальные ребята работали молча, с деревянными, застывшими лицами, глядя только в металл под ногами. Никто не переглядывался, никто не жаловался. Только ровный гул нескольких дисков, въедающихся в сталь.

К пяти рукам стало не по себе от вибрации — пальцы сводило так, что кулак не разжимался с первого раза. Отдыхать было некогда: полтора часа на то, чтобы загрунтовать очищенный металл вонючей суриковой краской, а завтра — закрасить и начать заново.

Вечером, смывая металлическую пыль в тесном душе, где вода отдавала ржавчиной, я смотрел в мутное зеркало на своё красное от искр лицо. Руки всё ещё мелко дрожали. Я думал не про деньги, которые заработаю. Думал про то, что до утра осталось девять часов, и что завтра всё повторится заново.