Второе стационарное⁠⁠

Это в некотором роде вторая глава поста про больничные будни и мужика, который сбежал с отделения после полостной операции. Неспешные заметки чалящегося по аппендицитной статье, не более.

На койку напротив меня подселили мужика, которому надо планово удалять желчный пузырь. Вчера его увезли на операцию, а пока оперировали, на соседнюю с ним койку привели ещё одного, на такую же операцию.

И вот привозят первого с операции, он кряхтит, стонет и в целом выглядит не самым бодрым образом. Второй видит, что ему предстоит на следующий день, и прям грустит. И его можно понять, я бы тоже загрустил.

Тот первый постепенно перестает стонать, в течение дня приходит в себя, начинает двигаться, ходить. Больно ему, конечно, но надо шевелиться и жить свою новую жизнь был желчного пузыря. И вот сейчас поутру заходит врач, подходит к нему и говорит: «А желчный-то мы вам вчера не удалили. Не получилось. Там у вас так всё... сложно, вообще все в спайках, поэтому извините. Дальше — только по жизненным показателям». Сюрприз.

И тот второй чувак, который на такую же операцию, прямо видно, как теряет остатки энтузиазма. Врач уходит, и они такие между собой:

— Бля!

— Бля...

Полное взаимопонимание.

И вот второй сейчас лежит молча, а я буквально вижу, как у него над головой в воздухе возникают картины того, как все может пойти не по плану.

Некоторые тут на отделении жалуются на больничное питание — каша им невкусная, омлет жидкий, или компот они не хотят, а я вот вообще не жалуюсь. Отличная еда, я в обычной жизни питаюсь, может, и вкуснее, но гораздо вреднее и больше. Перекусы эти вечные, чаёк-кофеёк по любому поводу и вообще еда предательски заменяет настроение. В этом, к слову, заключен важный переход количества поглощаемой еды — в её вкус.

Например, я как раз закончил с тарелочкой супа, порцией тёртой вареной свеклы и тефтелей. И компотом с куском булки. Манификъ!

Компот прекрасен, чисто как бабушка в детстве делала — мне тогда не нравился, хотя я говорил, что нравится, потому что невежливо было говорить, что не нравится. А сейчас он мне просто так нравится, по-честному, от голода.

Правда, наливают компот и сладкий чай тут черпаком в пластмассовые стаканы без ручек, поэтому стакан всегда мокрый и липкий снаружи. Ужасное какое-то казённое ощущение липкой столовской пластмассы.

И ещё из всего персонала буфетчицы тут — самые раздраженные. Никак к ним не найти подход, как ни действуй — всё не так. Скажешь фамилию — проворчит: «Запомните, Клинов, что у вас "ще-дэ", так и говорите в следующий раз, чтоб я вас не искала в списке!» В следующий раз скажешь: «У меня "ще-дэ"» — она брюзжит: «Я без вас разберусь, фамилия какая?»

Но ради булки и тефтели можно и потерпеть.

К слову «ще-дэ» означает «щадящую» диету, при этом щадящая — это самая полная диета из доступных нам. Есть ещё жидкая, нулёвка и голод. Голод — тоже диета! Жидкая — это уровень каши и супа. Нулёвка — чай-компот и крупяной отвар. За отвар не скажу, я как-то... э...

...извините, прямо сейчас из коридора раздаются жуткие удаляющиеся женские вопли, сбился с мысли. Не, натурально жуть, как будто там кого-то утаскивают в ад.

Всё, вопли стихли вдали.

...так вот, за отвар не скажу, я ловко перескочил с голода сразу на суп и булочку. Поэтому сейчас, сытый, я могу с лёгким любопытством размышлять, что если есть диета щадящая, то где-то внутри больницы должна быть и ещё более полная диета. Может, там супа наливают, как том-яма во вьетнамких кафешках — полведра, и на второе ещё перловки сухой с голубцами. И александровскую полоску на десерт. Диета «беспощадная» — «без-ще-дэ».

«Я вот тоже раньше тут буфетчицей работала, — балагурит со мной невероятно приветливая бабушка в коридоре отделения, — а потом мне стало тяжело эти телеги толкать. Ну и я пошла в уборщицы!»

Впрочем, управляется она действительно довольно легко, беспрерывно называя всех рыбоньками и касатиками, напевая что-то из Берковского и вспоминая, как оттарабанила тридцать пять лет старшим поваром на северном флоте.

Сосед мой по палате, тот самый, который сбежал в ночь через три часа после приезда из реанимации, оказался довольно мерзким по жизни типом.

Когда его поймали, снова привезли на отделение и водрузили на кровать, он ещё некоторое время по инерции вставал, как неваляшка, а его снова укладывали. Потом он начал засыпать, но просыпался каждые полчаса и громко спрашивал, который час, как Галчонок из «Простоквашино». Заманал.

А теперь его наоборот вторые сутки не поднять — он все время лежит и требует сменить ему памперс и вообще общается со всеми отвратительно, на «Э!» и на ты. При этом ужасно ссытся любых врачебных манипуляций и матерно ойкает, когда до его величества дотрагиваются. Что не мешает ему разговаривать по телефону с родственниками в тот момент, когда медсестра делает ему перевязку, а врач зашёл провести его осмотр и что-то ему объясняет.

В общем, основной производитель шумов и запахов в нашей палате. Довольно любопытно наблюдать, когда к нему заходят родственники — и им прям неловко перед всеми за этого своего пассажира.

Ну и ещё я думаю про рейтинг обитателей палаты и как мы все по нему двигаемся вверх-вниз. Сначала ты приходишь в палату своими ногами, можешь самостоятельно присесть и ловко, за секунду поставить под кровать ботинки — и находишься где-то на вершине. Но вот тебя прооперировали — теперь все вокруг подвижные молодцы, а ты аутсайдер. И тот, кто вчера еле вставал, но всё-таки вставал, сейчас легко даёт тебе фору. А можно сразу заехать в палату еле живому на каталке и неуклонно продвигаться к вершине, переходя от лежачего положения к стоячему и от нулёвки к ще-дэ.

Последняя на сегодня мысль в том, что палата наша ощущается как элитная — у нас есть ручка от окна и никто ее не отбирает и мы можем проветривать вообщеее когда захотим! В любой момент, прикиньте?

И помимо режима проветривания окно даже открывается нараспашку, что для больничного отделения и пятого этажа я считаю проявлением свободы совершенно невиданным. И даже, возможно, излишним.