Всего лишь 18. Глава 10
Настасья возвращалась с дальнего раскопа в лагерь. Пётр Алексеевич сидел на раскладном стуле у входа в штабную палатку, методично затачивая карандаш маленьким складным ножом. Заметив её, он остановил руку, смахнул стружку со штанин и негромко, но отчётливо позвал:
— Журавлёва, подойди сюда, пожалуйста.
Настя остановилась. Внутри всё мгновенно подобралось, как перед прыжком. Она подошла к стулу и коротко кивнула:
— Да, Пётр Алексеевич.
Руководитель практики помолчал, разглядывая лезвие ножа, словно взвешивал, стоит ли вообще лезть не в своё дело. Потом аккуратно сложил инструмент, спрятал его в карман и посмотрел Насте прямо в глаза:
— Ты знаешь, что он женат?
Вопрос ударил под дых, но Настя даже не моргнула. Она упрямо вскинула подбородок:
— Знаю.
— Тогда зачем ты это делаешь, Насть? — Пётр Алексеевич нахмурился, в его голосе прорезались строгие, начальственные ноты. — По лагерю сплетни вовсю ходят, студенты по углам шушукаются. Ты девчонка умная, я тебя как лучшую студентку ценю. Но давай без этих штучек. Не надо на шею преподавателю вешаться, не твоё это. Сергей Степанович — мужик авторитетный, у него имя, кафедра, знаешь какая у него жена — красавица, они восемнадцать лет вместе. Не надо портить человеку репутацию. В институте осенью тебя сожрут и не поморщатся, если эти слухи до деканата дойдут. Оставь Новикова в покое.
Слова про «вешаться на шею» и «портить репутацию» обожгли звенящей несправедливостью. Настю изнутри перевернуло от ярости. Ей, которая все эти недели строила бетонные стены и бегала от профессора, сейчас открыто заявляли, что она сама крутит хвостом. Она спокойно скрестила руки на груди, отрезав ледяным тоном:
— Я ни на кого не вешаюсь, Пётр Алексеевич. И у меня есть железный принцип — я с женатыми мужчинами дел не имею. Вообще. Между нами ничего нет.
Пётр Алексеевич покачал головой и снисходительно усмехнулся:
— Принципы, Настенька, хороши в теории. А когда тебя на раскопе профессор кофтой укутывает на глазах у половины курса, любые железные правила начинают гнуться. Жизнь сложнее. Не лезь ты к нему, Настя.
Этот тон человека, уверенного, что девчонка просто играет в недотрогу и набивает себе цену, сорвал последние тормоза. Настя посмотрела мимо него, на верхушки сосен, и пугающе тихо произнесла:
— Три года назад моя двоюродная сестра Света наложила на себя руки. Из-за романа с женатым. Ей говорили, что она особенная, что там давно нет брака, что надо просто немного подождать...
Она замолчала на секунду, сглотнула и перевела на преподавателя прямой, сухой взгляд:
— Ей было двадцать четыре. Я видела, что этот «особенный» мужчина сделал с её жизнью и с нашей семьёй. Так что мой принцип не согнётся, Пётр Алексеевич. Я к женатым на пушечный выстрел не подойду. И не из-за слухов на кафедре, а ради себя самой.
Пётр Алексеевич замер. Он несколько секунд молча смотрел на эту девчонку со светлой косой, внезапно осознав, какая бетонная плита стоит за её упрямым характером. Его подозрения рассыпались в прах. Стало по-настоящему неловко за собственные слова.
— Понял тебя, Настя, — тихо и очень серьёзно ответил он, кивкнув. — Прости, что лез. Я тебе добра желаю. Иди.
После её ухода Пётр Алексеевич долго сидел неподвижно. От ледяного тона Журавлёвой по спине шёл мороз. Стало ясно: защищать нужно было не Сергея от наглой студентки, а саму Настю — от Новикова, который кружил вокруг раскопа и подставлял девчонку под лагерные сплетни. Разговаривать нужно было с коллегой. Жёстко и без свидетелей.
Тем же вечером, когда ночной лагерь вымер и студенты разошлись по палаткам, у костра остались только Пётр Алексеевич и Сергей Степанович. Руководитель практики молча ворошил догорающие угли палкой, выпуская в звёздное небо редкие искры. Сергей Степанович сидел напротив, невидящим взглядом смотря на огонь.
— Сергей, — негромко, осторожно нарушил тишину Алексеич, не поднимая головы. — Давай начистоту. Сворачивай это дело.
Сергей Степанович даже не шелохнулся.
— О чём вы, Пётр Алексеевич?
— О Журавлёвой, — Пётр Алексеевич отбросил палку в сторону и посмотрел на коллегу в упор. — Ты на неё смотришь как медведь на малину. Ты профессор, Сергей. У тебя имя, кафедра. Дома Марина ждёт. Куда ты лезешь? Тебе под сорок лет, кризис по башке ударил? Решил под конец практики молодой студенткой развлечься? Обычное дело, шлея под хвост попала. Нашёл время для интрижек. Перебесишься ведь к зиме, к жене вернёшься, а девчонке жизнь сломаешь. Она хорошая, чистая девочка. Оставь её в покое.
Сергей Степанович медленно поднял голову, и его взгляд стал ледяным. Ему было физически тошно от того, как пошло его глубокое чувство выглядит со стороны.
— Пётр Алексеевич, вы меня двадцать лет знаете, — Сергей Степанович заговорил пугающе тихо и глухо. — Вы меня самого ещё оболтусом на практику возили, когда я на месте этой Настасьи сидел. Я хоть раз за все эти годы давал повод считать себя бабником? Я презираю тех, кто крутит романы со студентками. Презирал. До этого лета.
Он замолчал, потирая лоб, словно у него внезапно разболелась голова. Подкинутая в костёр ветка хрустнула, выбросив облако искр.
— Меня накрыло, понимаете? С головой! — тише добавил он, снова уставившись на угли. — Я засыпаю с мыслью о ней и просыпаюсь с ней же. Восемнадцать лет брака, Пётр Алексеевич. Я думал, я всё в этой жизни могу проконтролировать.
Сергей Степанович криво, горько усмехнулся и покачал головой:
— А здесь самоконтроль летит к чертям. Я сам себя презираю за это, но поделать ничего не могу.
Пётр Алексеевич молча разглядывал угли. Весь его цинизм куда-то испарился. Он тяжело вздохнул и посмотрел на своего бывшего ученика в упор:
— Я верю, Серёж. Верю, что прижало. Но ты послушай меня. Я сегодня с ней разговаривал. Думал, у вас тут роман наклёвывается. А там всё серьёзно. У неё три года назад двоюродная сестра покончила с собой из-за романа с женатым мужиком. Насте тогда семнадцать было, она всё это видела.
Пётр Алексеевич сделал паузу, давая словам осесть, и жёстко закончил:
— И она мне сегодня прямо сказала: «Я к женатым на пушечный выстрел не подойду». Для неё твои чувства — это не романтика. Это опасность. Она тебя элементарно боится. Если у тебя к ней действительно что-то серьёзное — просто оставь девочку в покое.
Сергей Степанович замер. Он вспомнил её упрямый, сухой отпор у шурфа. Оказывается, за этим стояла не девичья гордость, а обычный страх! Профессор медленно поднялся с бревна и засунул руки в карманы брюк. Лицо его в полумраке казалось серым от усталости.
— Спасибо, что сказали, Пётр Алексеевич, — тихо произнёс он. — Я вас услышал.
Он развернулся и ушёл в темноту к своей палатке.
плюсик + ))