user7436068

— Девушки, добрый день! — по-свойски, очень тепло улыбнулся им Сергей, проходя к столу. — Привёз вам нашу новую сотрудницу. Анастасия Викторовна Журавлёва. Круглая отличница, лауреат всех наших грантов. Оформляем младшим научным сотрудником на полставки по министерской директиве. Трудовую книжку вот только что в киоске купили, совсем чистая. Оформите её в лучшем виде, пожалуйста.

Кадровички тут же закивали, засуетились, усаживая Настасью на стул и забирая у неё документы:

— Ой, Сергей Степанович, конечно! Сделаем всё в лучшем виде. Садитесь, Анастасия Викторовна, заполняйте вот здесь заявление...

Сергей Степанович подождал, пока Настасья устроится, мягко положил руку на спинку её стула и негромко, деловито произнёс:

— Анастасия Викторовна, вы пока заполняйте бланки, не торопитесь. А я отлучусь буквально на несколько минут на кафедру картографии к Марине Анатольевне. Сдам текущие отчёты, чтобы два раза не ездить, и вернусь за вами. Хорошо?

— Хорошо, Сергей Степанович, — спокойно ответила Настасья. Её очень тронула эта его простая, уверенная забота. В незнакомом институте она благодаря ему чувствовала себя в абсолютной безопасности.

Профессор кивнул и вышел из кабинета. На самом деле никаких срочных отчётов на картографии у него не было. Но он слишком хорошо знал законы академического мира: НИИ — место тесное, все друг друга знают, и если бы он приехал со студенткой и даже не заглянул к собственной жене, Марине тут же донесли бы «доброжелатели». Это вызвало бы лавину ненужных расспросов.

Марина сидела в своём просторном, светлом кабинете. При виде мужа она мягко улыбнулась, откладывая карандаш:

— О, Серёж, привет! Ты какими судьбами здесь среди дня?

— Привёз Журавлёву в отдел кадров, — Сергей Степанович спокойно прошёл к окну, заложив руки в карманы брюк. — У девчонки не было трудовой книжки, пришлось по дороге заехать в киоск, купить. Решил сам всё проконтролировать, чтобы Марго перед министерством вовремя отчиталась.

— Понятно, — Марина понимающе кивнула, сверяя что-то в своём органайзере. — Ты заберёшь меня в пять, как обычно? Поедем вместе домой?

Сергей Степанович на секунду замер, глядя на стекло. Внутри всё болезнечно сжалось. В его планах было дождаться Настасью из кадров и точно так же, вдвоём в машине, отвезти её обратно к институту. Этот простой бытовой вопрос жены рушил весь его тайный план...

Но Марина, не замечая его заминки, сама перебила его мысли:

— Ах, подожди, я совсем забыла! Мы же сегодня с Марго договорились встретиться после работы. Посидим в кафе, обсудим эти несчастные отчёты, она жаловалась, что совсем зашивается. Так что в пять меня не жди. Забери меня лучше из кафе попозже, хорошо? Я тебе сама наберу, как освободимся.

— Да... Да, конечно, Мариш. Без проблем, — Сергей Степанович едва заметно выдохнул. Удушливая петля на шее на секунду ослабла. Он сможет отвезти Настасью обратно. Алиби было спасено.

Марина закрыла блокнот, поднялась из-за стола, поправляя безупречный светлый жакет, и тепло улыбнулась мужу:

— Ну вот и отлично. Пойдём тогда в кадры? Посмотрим на твою студентку-отличницу. Мне самой интересно познакомиться с нашей новой сотрудницей, раз мы всё лето будем работать на одном объекте.

Она легко пошла к дверям, а Сергей Степанович двинулся следом за ней по гулкому паркету, понимая, что этот короткий коридор сейчас ведёт их всех на психологическую плаху.

Настасья как раз дописывала строчку в бланке заявления, когда дверь отдела кадров открылась. Она повернула голову и замерла с ручкой в руке, так и не доставив точку в заявлении. В кабинет вошёл Сергей Степанович, а следом за ним плавно, уверенным шагом вошла Марина Анатольевна.

Воздух в отделе кадров мгновенно сгустился. Девчонки-кадровички как-то сразу подобрались, сбавив свой недавний весёлый тон — статус Марины в НИИ был непререкаем.

Марина Анатольевна остановилась посреди кабинета. Настасья медленно поднялась со стула, инстинктивно перехватив ремешок своей скромной сумки. Ей не в чем было себя упрекнуть — черту она не переходила, перед этой женщиной была абсолютно чиста, но внутри её всё равно сковало глухим напряжением. Марина не бросилась улыбаться или говорить любезности — приветливостью она в институте вообще никогда не отличалась. Вместо этого она замерла и медленно, с головы до ног, оглядела Настасью своим холодным, намётанным взглядом ухоженной женщины. Она оценила всё: и эту скромную девичью блузку, и простую юбку, и эти весенние туфли, которые ещё полчаса назад так весело бежали к бургерной. Это не была ревность — Марина была слишком уверена в себе и в своём девятнадцатилетнем безупречном браке. Это был чистый осмотр хозяйки положения, оценивающей новую единицу в закрытой группе своего мужа.

Сергей Степанович сделал полшага вперёд, разрушая эту затянувшуюся паузу:

— Марина, познакомься, — его голос прозвучал идеально ровно, сухо и по-деловому, хотя внутри у него, должно быть, всё переворачивалось. — Это Анастасия Викторовна Журавлёва. Та самая отличница с кафедры, о которой мы говорили. Анастасия Викторовна, это Марина Анатольевна, старший научный сотрудник, она едет с нами руководить картографическим сектором.

Марина Анатольевна дождалась, пока муж закончит, и лишь слегка, чисто из вежливости, приподняла уголки губ. В её глазах оставался холодный академический расчёт.

— Здравствуйте, Анастасия, — произнесла она ровным, чеканным голосом, оценивающе глядя Насте прямо в глаза. — Сергей Степанович хвалил ваши чертежи. Надеюсь, в полевых условиях вы будете работать так же аккуратно, как на студенческих семинарах. Объём по гранту колоссальный, бездельников я в группе не потерплю.

Настасья выпрямилась, внутри неё включился её жёсткий характер, который помогал ей выживать в лагере и на зачётах. Она спокойно выдержала этот лощёный, сканирующий взгляд жены профессора.

— Здравствуйте, Марина Анатольевна. Не переживайте, я приехала сюда работать, — так же сухо, без тени заискивания ответила Настасья.

— Вот и отлично, — Марина Анатольевна повернулась к кадровичкам, мгновенно теряя интерес к студентке. — Девочки, оформите её побыстрее, нам нужно закрыть приказ до конца недели. Серёж, я пойду в лабораторию, дел много. Не забудь забрать меня вечером, как договорились.

— Да, Мариш, конечно, — кивнул Сергей Степанович.

Марина Анатольевна плавно развернулась и вышла из кабинета, оставив за собой тонкий шлейф дорогого парфюма. Дверь закрылась. Настасья медленно опустилась обратно на стул, чувствуя, как спина под блузкой стала ледяной от напряжения. Передышка в бургерной закончилась. Первая встреча состоялась, и теперь Настя физически, кожей прочувствовала, какой ледяной и безжалостной будет эта летняя экспедиция.

Сергей Степанович замер на секунду, и в его академической голове мгновенно сработал сухой расчёт: он сам ещё не обедал сегодня, а Настасья — тем более. С её вечной студенческой экономией и общажным бытом она наверняка с самого утра не держала во рту ни крошки.

Он вернулся в машину, положил серо-зелёную книжку на бардачок, но заводить мотор не спешил. Повернувшись к Настасье, он внимательно посмотрел на неё:
— Время до трёх ещё есть. Давайте сначала нормально пообедаем. Тут неподалёку есть неплохой ресторан... тихий, с европейской кухней.

Настасья резко повернула голову и посмотрела на него. В этом её взгляде — быстром, изумлённом было столько чистого, неловкого шока, что Новиков осекся на полуслове. Какой, к чертям, ресторан? Ей двадцать один год! Ей не нужны крахмальные скатерти, официанты во фраках и невыносимый пафос для взрослых. Ей нужны эти безумные, сочные бургеры, бумажные стаканчики с колой и та самая простая жизнь, от которой он так старательно пытался её оградить своим барским жестом.

Сергей моментально понял свою ошибку и почувствовал, как к лицу приливает стыд.
— Нет, простите... глупость сказал, — он смущённо качнул головой, переводя взгляд на ту самую бургерную за окном. — Давайте по-другому. Бургеры. Вы любите? Молодёжь ведь... в общем, я угощаю.

Настасья тут же сжалась, в ней заговорила гордая студенческая независимость:
— Не нужно, Сергей Степанович. Спасибо. Я... я не голодна, да и денег у меня с собой нет на такие места.

Он тяжело вздохнул, глядя на неё через салонное зеркало заднего вида, и его голос прозвучал тихо, с тяжёлым грузом вины:
— Примите это не как милостыню, а позвольте мне хотя бы так загладить свою вину за то, что тогда в марте... втянул вас в эту экспедицию, даже не спросив вашего мнения. К тому же я сам голоден, но не пойду же я туда один?

Аргумент был железным, а желудок от запаха жареного мяса уже сводило судорогой. Настасья сдалась и потянулась к ручке двери.

Они зашли в бургерную под весёлый, заливистый звон колокольчика над дверью. Внутри было шумно, пахло жареной картошкой, растопленным сыром и карамельным сиропом. За высокими столиками сидели студенты, кто-то готовился к парам, кто-то громко смеялся. Сергей Степанович в своём строгом сером костюме и с кожаным портфелем выглядел здесь как инопланетянин, случайно высадившийся посреди этой шумной тусовки.

Они подошли к яркой, светящейся стойке заказа. Новиков растерянно замер, разглядывая бесконечные строчки меню с непонятными названиями на английский манер.

— Настасья, — он вполголоса обратился к ней, чувствуя себя абсолютно беспомощным перед этим пластиковым табло. — Выбирайте. Что вам купить? Я здесь... признаться, совсем ничего не знаю.

Настасья мельком взглянула на цены, и в ней мгновенно включилась привычная экономная отличница из общаги. Ей было неловко тратить его деньги, и она выбрала самое скромное и дешёвое, что только нашла:

— Мне... картошку фри, пожалуйста. И чай. Обычный чёрный.

Сергей Степанович внимательно посмотрел на неё, и его губы тронула едва заметная, проницательная усмешка. Он слишком хорошо знал её гордый и независимый характер, чтобы не понять эту уловку.

— Анастасия Викторовна, давайте договоримся, — негромко, но очень весомо произнёс он, слегка наклонившись к ней, чтобы их не слышал парень за кассой. — Вы сейчас голодны, я это знаю. И если вы не скажете мне, что действительно любите, я сделаю заказ на свой вкус. Куплю всего и побольше, и вам из чистого упрямства придётся давиться тем, что вам совершенно не нравится. Ну?

Настасья посмотрела на него — в его глазах не было снисхождения или жалости, там была только мягкая, непреклонная забота. А из кухни так дразняще пахло поджаренным на гриле мясом, что её молодой, голодный организм сдался без боя. Броня отличницы дала окончательную трещину.
— Ладно, — выдохнула она, сдаваясь, и на её лице впервые за эти долгие недели проступила живая, девичья, озорная улыбка. — Бургер с говядиной. Картошку. И колу. Большую, — твёрдо добавила она, заглядывая ему в глаза.

Сергей Степанович в ответ улыбнулся — открыто, тепло и как-то совсем по-мальчишески, растеряв весь свой академический вид. Напряжение, которое они копили с самого марта, за секунду растаяло в этой шумящей студенческой бургерной.
— Хорошо, — кивнул он и повернулся к кассиру. — Молодой человек, сделайте нам два таких набора. Всё одинаковое. И колу тоже большую. Обе.

Он никогда в жизни не ел эту еду, Марина дома тщательно следила за его рационом, но сейчас ему было абсолютно плевать на калории и правила. Ему просто хотелось сидеть за одним столом с этой девчонкой и есть то же самое, что и она.

Они сели у самого окна на высокие деревянные стулья. Настасья с упоением обжигалась горячей картошкой, макая её в соус, и Сергей Степанович, глядя на неё, тоже неловко разворачивал свой огромный бургер из бумажной обёртки. Они почти не говорили, вокруг них шумел майский город, а за окном весеннее солнце плавило асфальт. Но эта неловкая трапеза за высокой стойкой фастфуда связала их крепче любых научных дискуссий на кафедре. Сергей Степанович смотрел на Настасью и впервые за весну ловил себя на мысли, что ради этой её живой улыбки он готов каждую неделю возить её за новыми трудовыми книжками. Профессор отложил салфетку, внимательно посмотрел на то, как Настасья аккуратно пьёт колу через трубочку, и негромко спросил:
— Настасья, я давно хотел узнать... Что вообще заставило вас пойти в археологию? Почему именно раскопы, грязные шурфы и глиняные черепки?

Настасья замерла с трубочкой в губах. Она несколько секунд молчала, разглядывая бегущие по стеклу майские блики, словно решая, стоит ли открывать эту глупую тайну строгому учёному. А потом тихо, чуть смущённо улыбнулась:
— Мой любимый фильм.

Сергей Степанович удивлённо приподнял бровь, искренне заинтересовавшись. Его академический мозг мгновенно начал перебирать архивы:
— Фильм? Какой?
— «Мумия», — просто ответила она.

Профессор на секунду завис, на его лбу прорезалась глубокая, задумчивая морщина. Он добросовестно попытался сопоставить это название со своей научной картиной мира.
— «Мумия»?.. — медленно переспросил он. — Погодите. Это тот самый старый фильм про раскопки в двадцатых годах? Хроника Картера, когда они нашли гробницу Тутанхамона в Долине Царей? Я, кажется, видел пару кадров в архиве института...

Настасья не выдержала. Она откинулась на спинку стула и заливисто, громко рассмеялась, заставив парочку студентов за соседним столом обернуться. В её глазах плясали озорные живые искорки, которых Сергей Степанович не видел в ней со времён костра на раскопе.
— Вы серьёзно, Сергей Степанович? — сквозь смех выдохнула она, вытирая пальцем выступившую от хохота слезу. — Вы правда думаете, что я в пятнадцать лет сидела и взахлёб смотрела чёрно-белые документалки про старые кости и глиняные горшки? Нет! Это голливудский блокбастер! Там древнее проклятие, жуки-скарабеи, ожившая мумия и Брендан Фрейзер с пистолетами бегает.

Сергей Степанович замер, глядя на её смеющееся, такое открытое и красивое лицо. У него внутри полыхнул тот самый пожар, который он безуспешно тушил всю зиму. Ему было абсолютно всё равно, какие там скарабеи бегали по экрану, когда ей было пятнадцать. Он просто смотрел на неё и чувствовал, что за эту одну секунду её чистого, девичьего смеха он готов отдать все гранты министерства и все НИИ мира.

— Понятно... — улыбнулся он в ответ, качая головой. — Значит, скарабеи. А я-то думал, у вас там с детства тяга к стратиграфии и полевым описям.

— Тяга пришла потом, когда я к Петру Алексеевичу попала, — уже спокойнее сказала Настасья, делая глоток колы и пряча улыбку за стаканчиком. — Но началось всё с Голливуда. Извините, если разочаровала вашу академическую веру в моё призвание.

— Ну что вы, Анастасия Викторовна, — тихо, с невыносимой нежностью в голосе произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Вы меня... очень порадовали.

Преподаватель даже не стал садиться. Он остановился у края стола, опёрся обеими ладонями на спинку стула и глухо, с едва заметной усмешкой перебил её на полуслове:

— Я даже знаю, Маргарита Семёновна, кого именно вы хотите у меня забрать. Журавлёву, верно, Сергей Степанович?

Марго удивлённо приподняла брови. Она списала эту резкость на обычную ревность опытного учёного, у которого перед самой защитой уводят лучшего человека на курсе.

— Ну надо же, какая интуиция! — Марго снисходительно улыбнулась. — Да, Настю. Но ты не кипятись. Её оформляют младшим сотрудником в НИИ на полставки, это огромный карьерный взлёт для девочки из провинции. Правда, по регламенту нам придётся сменить ей научного руководителя и переписать тему на Сергея Степановича, раз она едет в его закрытую группу. Нужен твой официальный отказ от руководства. Подпишешь?

Пётр Алексеевич промолчал. Он медленно перевёл тяжёлый взгляд с документов Марго прямо на Новикова. Сергей выдержал этот нажим, но его лицо окончательно превратилось в каменную маску, а на бледной щеке предательски дёрнулся мускул. Он понимал: старик видит его насквозь. Понимает, что эта министерская директива — лишь легальное прикрытие для его внутреннего пожара.

Пётр Алексеевич тяжело вздохнул. Он не был врагом Настасье. Он искренне любил эту гордую, колючую заучку и понимал, что работа в НИИ и этот грант — её честный билет в настоящую, большую науку, который она заслужила каждым выстраданным шурфом. Лишать её будущего из-за амбиций Новикова он не имел права.

Пётр Алексеевич молча потянулся к карману пиджака, достал свою старую перьевую ручку, придвинул бланк и уверенным, размашистым почерком поставил подпись. Он аккуратно пододвинул подписанную бумагу к заведующей, а затем снова повернулся к Новикову. На его лице появилась тонкая, ехидная усмешка.

— Ты уж береги её, Сергей Степанович. Экспедиция долгая, закрытая, а девчонка, сам знаешь, пугливая. Как бы летом на раскопках она у тебя опять не разрыдалась, как на зимнем зачёте. Смотри, не пережми её своей... заботой.

Маргарита Семёновна удивлённо моргнула, решив, что профессор просто язвит напоследок из-за потерянной отличницы.

— Ну вот и чудно, вопрос решён! — сказала Маргарита Семёновна, пытаясь подавить нарастающее напряжение — На следующей неделе передадим документы в отдел кадров НИИ.

Сергей Степанович молча забрал листы ледяными пальцами. А Пётр Алексеевич, больше не сказав ни слова, развернулся и медленно вышел с кафедры.

В мае подготовка к закрытой экспедиции от НИИ вышла на финишную прямую. Раскопки предстояли городские, в крупном историческом центре соседней области, поэтому бумажная волокита на кафедре кипела вовсю.

Маргарита Семёновна заглянула на кафедру посреди дня. Сергей Степанович сидел за своим столом, заполняя журнал.

— Серёж, отвлекись на секунду, — Марго остановилась у стола, перебирая бланки. — Надо срочно отправить Журавлёву в отдел кадров НИИ, там уже гостиницу бронируют, билеты на поезд покупают. Дай мне её номер телефона, я сейчас наберу, пусть едет оформляться. Ты же её научный руководитель, у тебя в документах точно есть.

Сергей Степанович даже не потянулся к ящику стола. Он спокойно закрыл журнал и поднял на заведующую ровный, непроницаемый взгляд:

— Не нужно, Маргарита Семёновна. Я сам ей передам.

Марго удивлённо замерла, опустив очки на переносицу. Профессор сориентировался мгновенно, гася повисшую паузу своим привычным сухим тоном:

— У меня сейчас как раз лекция на этом потоке. Всё равно увижу Журавлёву. Сам отдам бланки и скажу, куда ехать. Так будет проще.

— Ну хорошо... Передай, раз проще, — Марго пожала плечами и вышла. Её интуиция едва заметно царапнула изнутри, обратив внимание на эту странную, ревнивую поспешность, но предсессионная суета быстро вытрясла случайную мысль из головы.

После мартовского взрыва на кафедре между профессором и студенткой воцарился глухой, но надёжный мир. Они больше не заговаривали о личном, а их знаменитые интеллектуальные дуэли на семинарах прекратились сами собой. Настасья больше не пыталась спорить ради защиты. Она просто безупречно, ровно отвечала по билетам, а Сергей Степанович так же спокойно, не задерживая взгляда, ставил ей заслуженные пятёрки.

За эти два месяца Настасья окончательно успокоилась. Ей казалось, что правила игры приняты, границы расставлены, а присутствие его жены Марины в грядущей экспедиции — это её стопроцентная гарантия безопасности.

Поэтому, когда после звонка последней лекции Сергей Степанович негромко попросил её задержаться, Настасья подошла к кафедре без прежней паники. Она спокойно держала в руках свою сумку, готовая к сугубо деловому разговору.

— Анастасия Викторовна, нужно срочно ехать в НИИ, оформлять документы, — произнёс Сергей Степанович, неторопливо собирая со стола лекционные листы. Голос его звучал ровно, по-преподавательски сухо. — Там уже бронируют гостиницу и покупают билеты на поезд. И... у вас ведь нет трудовой книжки? Это ваша первая официальная работа?

— Да, первая, — спокойно ответила Настасья. К щекам прилил лишь лёгкий румянец смущения от собственной бытовой незрелости, но голос не дрогнул. — У меня нет трудовой. Я не знала, что она нужна прямо сейчас.

— Ничего страшного, — Сергей Степанович защёлкнул замок портфеля и поднял на неё спокойный взгляд. — Я вас отвезу. Моя машина у главного входа. По дороге как раз заедем в киоск «Союзпечати», купим бланк книжки, а оттуда сразу в отдел кадров НИИ. Собирайтесь, нам нужно успеть до трёх, пока у них не начался перерыв.

Настасья на секунду замешкалась, прикидывая, сколько времени потеряет, если откажется и пойдёт пешком на трамвайную остановку. Но этот майский день был таким ленивым, тёплым, а Сергей Степанович держался настолько подчёркнуто вежливо и официально, что её былая подозрительность промолчала. В конце концов, они ведь теперь коллеги по гранту.

— Хорошо, Сергей Степанович. Спасибо, — деловито ответила она, поправляя юбку. — Я готова.

Она перекинула ремешок сумки через плечо и пошла следом за ним к выходу из корпуса. Настасья шагала по залитому майским солнцем коридору в полной уверенности, что эта поездка будет обычной скучной формальностью. Она ещё не знала, что в закрытом салоне автомобиля вымученная двухмесячная броня между ними растает при первом же повороте ключа зажигания.

Договорить она не успела. Дверь резко приоткрылась, и в кабинет заглянула секретарь:
— Маргарита Семёновна, вас к ректору вызывают срочно.
— О господи, ну никакой жизни от этих проверок! — Маргарита Семёновна поспешно сгребла свою рабочую папку и повернулась к Новикову: — Сергей Степанович, введи Журавлёву в курс дела по вашему гранту. Объясни ей всё по документам, я быстро.

Дверь закрылась. В кабинете воцарилась звенящая тишина. Настя села, не сводя напряжённого взгляда с преподавателя. Сергей Степанович медленно поднялся со своего места, взял со стола министерские бланки, подошёл к ней и опустился на стул напротив. Голос его звучал ровно и официально:
— Ситуация следующая, Настасья. Нам выделили крупный целевой грант из Москвы на летние раскопки. Из министерства спустили жёсткую директиву: активно вовлекать в серьезную работу лучших студентов старших курсов. Маргарита Семёновна предложила вашу кандидатуру как первой отличницы на потоке, и в НИИ её уже утвердили. Вас оформляют младшим научным сотрудником на полставки лаборантом-чертёжником.

Он положил перед ней гербовый бланк и заглянул прямо в глаза:
— Экспедиция закрытая, полевой сезон продлится полтора месяца. И... вы едете на раскопки под моим прямым руководством. Тема вашей курсовой работы теперь полностью переходит в этот грант, и диплом вы будете писать у меня.

Настасья перевела взгляд на бумагу, где рядом с министерскими печатями уже стояла её фамилия. Сердце глухо и мощно стукнуло в грудь. Это был невероятный билет в большую науку, но одновременно Настасья отчётливо понимала, какая бездна открывается у неё под ногами. Полтора месяца полевого сезона. Каждый день вместе. В закрытой экспедиции.

Руки мелко дрожали.
— Я не могу на это согласиться, Сергей Степанович, — тихо, но твёрдо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Простите. Но я откажусь от этого предложения.

У Новикова внутри словно оборвался последний предохранитель. Весь его хвалёный академический самоконтроль, вся породистая профессорская выдержка, которую он по капле выдавливал из себя всю осень и зиму, рухнули за одну секунду. Пожар, который горел у него в груди все эти месяцы, вырвался наружу. Он резко подался вперёд, его лицо побледнело, а глаза потемнели от глухой, яростной растерянности.

— Вы с ума сошли, Настасья?! — вдруг в полный голос почти закричал он на неё, наплевав на то, что за дверью в коридоре ходят люди. Он сорвался, пальцы со злостью сжали несчастную ручку. — Вы вообще понимаете, от чего отказываетесь? Это НИИ! Это Москва утвердила! Я... я для вас это всё делаю! Для вашей карьеры, для вашего будущего!

Настасья вскочила со стула. Её собственная гордость и жёсткий характер вспыхнули мгновенно. Она не собиралась терпеть этот крик, даже если перед ней сидел уважаемый профессор, от одного голоса которого у неё сладко ныло сердце.

— А я вас просила об этом?! — так же громко, на повышенных тонах выкрикнула она ему в ответ. Слёзы обиды и злости подступили к глазам. — Я благодарна вам за ваши старания, Сергей Степанович! Очень благодарна! Но ехать с вами на всё лето, жить на одном раскопе после всего, что вы мне на зачёте наговорили, — это... это мазохизм! Вы об этом подумали?! Я же не железная!

Сергей Степанович замер, тяжело и шумно дыша. Её хлёсткое, честное «я не железная» ударило его под дых. Он медленно откинулся на спинку стула, и его ярость начала стремительно остывать, сменяясь глухой, свинцовой усталостью влюблённого и глубоко израненного мужчины.

— Я не думал, Aнастасия Викторовна, что вы будете ставить свои личные чувства выше учёбы и большой науки, — уже тише, с горькой усмешкой произнёс он, возвращаясь к официальному тону, но взгляд его оставался обречённым. Он устало потёр переносицу и добавил совсем тихо, почти умоляюще: — Приставать я к вам там не буду. Можете не бояться. Экспедиция закрытая, от НИИ. Моя жена... Марина тоже едет со мной в составе группы. Так что всё будет строго в рамках приличий.

Настасья открыла рот, чтобы выдать ему всё, что она думает по поводу его жены Марины, этого безумного треугольника и его «рамок приличий», но не успела произнести ни единого звука.

В коридоре раздался весёлый стук каблуков, массивная дубовая дверь кафедры резко распахнулась, и в залитый ярким мартовским солнцем кабинет стремительно вернулась Маргарита Семёновна.

— Ох, еле вырвалась из этого ректората! — заведующая шумно выдохнула, бросая папку на стол и не обращая внимания, что воздух в комнате буквально раскалён добела, а Новиков и Журавлёва тяжело дышат, не глядя друг на друга. — Ну что, Сергей Степанович, ввёл нашу отличницу в курс дела? Анастасия Викторовна, ты согласна? Это же твой главный билет в жизнь! Такое раз в десять лет выпадает.

Настасья замерла. В ушах всё ещё звенел его хриплый, сорвавшийся на крик голос. Внутри всё горело от жгучей обиды, злости и подступающих слёз. Ей хотелось развернуться, швырнуть эти министерские бланки ему в лицо и убежать из этого корпуса навсегда.

Но она посмотрела на сияющую, уверенную Маргариту Семёновну, затем перевела взгляд на Сергея Степановича. Профессор сидел неподвижно, уставившись в стол, и только побелевшие пальцы, сжимавшие ручку, выдавали, что он сейчас ждёт её ответа как смертного приговора.

Выхода у неё не было. Отказаться сейчас — значило разрушить свои карьерные перспективы, вызвать кучу вопросов у завкафедрой и закрыть себе двери в большую науку. Бедная отличница из провинции не имела права на такую роскошь, как личные амбиции.

Настасья с трудом сглотнула горький ком и заставила свой голос звучать ровно:

— Да, Маргарита Семёновна... Я согласна. Спасибо за доверие.

— Вот и умница! — заведующая довольно хлопнула ладонью по столу и сразу потянулась к бумагам. — Я знала, что ты у нас девочка разумная. Сергей Степанович, покажешь, где нужно подписать. Я сама поговорю с Петром Алексеевичем, утрясу вопрос с переводом её курсовой и сменой руководства. Анастасия Викторовна, можешь идти, готовься к сессии. Ближе к маю подпишем контракт с НИИ.

— До свидания, — тихо выговорила Настасья.

Она резко повернулась и быстрым шагом вышла из кабинета.

Тяжёлая дубовая дверь кафедры захлопнулась, оборвав частый, испуганный стук Настиных каблуков по линолеуму. В кабинете снова стало тихо, только мартовская капель за окнами продолжала методично отсчитывать секунды.

Маргарита Семёновна не сразу уткнулась в принесённые из ректората бланки. Она медленно положила ладони на стол, повернула голову и пристально, с прищуром посмотрела на Сергея Степановича. Профессор по-прежнему сидел неподвижно, бледный, уставившись в одну точку на столе.

— Серёж, — негромко, растеряв весь свой официальный задор, произнесла заведующая. — А что у вас тут сейчас произошло? Сергей Степанович вздрогнул, заставил себя отложить ручку и поднял на неё абсолютно пустой, выгоревший взгляд:

— Ничего, Маргарита Семёновна. Я ввёл Анастасию Викторовну в курс дела по гранту, как вы и просили.

Маргарита Семёновна недоверчиво покачала головой, её цепкий взгляд скользнул по его окаменевшему лицу:

— Ну да, конечно. Я захожу, воздух в кабинете хоть топором руби, девчонка бледная как стена, из глаз слёзы вот-вот брызнут, а ты сидишь как памятник на площади. Ты что, опять на неё накричал, как на том зачёте в декабре?

Сергей Степанович глухо выдохнул, отводя глаза к окну, залитому ярким весенним светом:

— Она... она просто не хотела соглашаться. Упрямилась, собиралась отказаться от НИИ и от экспедиции. Пришлось поговорить с ней жёстко, на повышенных тонах. Объяснить, что глупо хоронить карьеру из-за детского упрямства.

Маргарита Семёновна вздохнула, задумчиво глядя на Новикова:

— Господи, ну и сухарь ты, Новиков, весь в своих родителей-профессоров. Девчонка — заучка, отличница, домашняя, из деревни приехала, жизни ещё не видела. Для неё НИИ и такое руководство — это же колоссальный стресс, а ты на неё сразу своим академическим прессом давишь. Помягче надо быть с людьми, Серёж. Ладно, главное, что она согласилась. Протокол я сама подпишу.

— Да, главное, что согласилась, — механически, как робот, повторил Сергей Степанович, снова утыкаясь в бумаги.

Заведующая кафедрой, успокоенная его привычным сухим тоном, поверила, что строгий профессор просто в очередной раз довёл до слёз трепетную отличницу своей принципиальностью.

— Ну что ж, коллеги, с текущими вопросами мы закончили, — Маргарита Семёновна закрыла папку с протоколом и впервые за весь час мягко, по-женски улыбнулась. — А теперь очень приятная новость — я просто не могу её не озвучить. Научная работа нашего Сергея Степановича ударила точно в цель. Из Москвы пришло официальное подтверждение: министерство выделило крупный целевой грант на его археологические раскопки, назначив Новикова единоличным руководителем экспедиции. Этим летом Сергей Степанович отправляется от НИИ на весь полевой сезон в...Она назвала крупный исторический центр в соседней области.

За столом мгновенно поднялся одобрительный гул коллег, посыпались поздравления. Молодой профессор Новиков в свои тридцать девять лет брал одну академическую вершину за другой.

Сергей Степанович сдержанно кивнул, поблагодарив коллег, но его лицо оставалось бледным и собранным. Он мельком взглянул на Петра Алексеевича. Старый руководитель практики сидел молча, пристально глядя на своего молодого коллегу сквозь стекла очков.

— Поздравляю, Сергей Степанович, это абсолютно заслуженно, — Маргарита Семёновна кивнула ему, а затем повернулась к старику: — Пётр Алексеевич, ну а с вами на нашу традиционную студенческую практику мы тогда отправим аспиранта Пичугина. Возражений нет?

— Нет, Маргарита Семёновна, какие возражения, — глухо отозвался Пётр Алексеевич, укладывая ладони на стол. — Пичугин — парень толковый, справится. А за Серёжу я только рад.

— Вот и отлично, — Маргарита Семёновна постучала пальцами по столу, привлекая внимание кафедры к последнему вопросу. — И еще одна важная деталь, коллеги. В этом году министерство спустило жесткую директиву: нужно активно вовлекать старшекурсников в настоящую, серьезную академическую работу, а не просто отправлять их копать отвалы. Сверху требуют, чтобы мы провели какое-то масштабное научное мероприятие совместно со студенчеством. Возможно, организовали межкафедральную группу или отобрали лучших ребят для работы по грантам. Так что, если у кого-то есть конкретные, интересные предложения по формату — я буду вас ждать у себя в кабинете. Нам нужно отчитаться до конца месяца. На этом заседание считаю закрытым, всем спасибо.

Преподаватели начали шумно подниматься, собирать бумаги и двигать стулья, спеша разойтись по лекциям. Сергей Степанович встал, аккуратно убрал ручку в карман пиджака и замер у окна, глядя на стекающие по стеклу капли растаявшего снега.

В его голове сокрушительным взрывом уже крутилась одна-единственная мысль. Министерство требовало вовлечь ребят в настоящую работу по гранту. Маргарита Семёновна ждала предложений. А это значило, что у него появился легальный, законный повод вытащить Настасью из их городка и забрать с собой в летнюю экспедицию. Забрать как лучшую студентку курса, как заучку, к чьим чертежам никто не сможет придраться. Глухая стена её декабрьского отказа, которая, как он думал, заперла его навсегда, вдруг дала глубокую трещину. Игра переходила на совершенно другой уровень.

Глава 20

Вечером в их просторной кухне, залитой мягким светом люстры, пахло запечённой рыбой и свежей зеленью. Марина, как обычно, сидела напротив Сергея. О гранте из Москвы она, как старший научный сотрудник НИИ, узнала едва ли не раньше мужа, и её лицо светилось искренней гордостью за их общую научную победу. Ведь это был их совместный триумф — летом они ехали туда вдвоём, в составе его закрытой исследовательской группы.

— Серёж, я уже подняла все наши архивные карты в лаборатории НИИ, — Марина мягко улыбнулась, откладывая приборы. — Объём работы на новом объекте колоссальный. Хорошо, что едем проверенным составом, без этой суеты, которая обычно только отвлекает от стратиграфии.

Сергей Степанович неторопливо сделал глоток воды, стараясь, чтобы его пальцы не дрогнули. Внутри него всё горело от этой невыносимой, удушливой любви к Настасье, но голос звучал безупречно ровно — сказывались годы академической выдержки.

— Да, Мариш, состав плотный, — негромко произнёс он, глядя жене прямо в глаза. — Но Марго сегодня на заседании озвучила жесткую директиву министерства. Сверху требуют вовлечь в работу по грантам лучших студентов старших курсов, устроить совместное мероприятие. Твоя подруга сейчас мечется, не знает, как отчитаться. И у меня есть идея, как ей помочь.

Марина удивлённо приподняла бровь:
— Ребят с кафедры? Но мы же никого не планировали брать в экспедицию НИИ.

— Всех и не нужно, — Сергей спокойно выдержал её взгляд. — Помнишь, я рассказывал, летом в лагере была одна девочка... Журавлёва. С третьего курса. Сейчас она на четвертом. Круглая отличница, заучка, работает в шурфах как проклятая. У неё и тема курсовой как раз совпадает с нашим новым объектом. Думаю предложить Марго оформить её к нам в НИИ младшим сотрудником на полставки. Заберём её лаборантом-чертёжником. И заведующая перед министерством закроет отчёт, и нам на раскопе чистокровный фанат дела не помешает. Как думаешь?

Марина понимающе кивнула. В её глазах не было ни тени сомнения. Она ведь девятнадцать лет знала своего мужа как кристально порядочного, благородного человека, который всегда радел за науку и таланты.

— Конечно, Серёж, это отличная мысль, — поддержала она, накрывая его ладонь своей тёплой, ухоженной рукой. — Помоги Марго, ей сейчас эти министерские проверки совсем ни к чему. А девочке это действительно билет в жизнь — поработать летом в серьёзной группе НИИ. Скажи ей обязательно, пусть оформляет. Этот короткий жест жены, её полное, безоговорочное доверие обожгли Сергея Степановича сильнее любого лесного пожара. Он смотрел на Марину и понимал, что его безумная, эгоистичная попытка просто быть рядом с Настасьей превращается в страшный капкан. Он везёт её туда, где они будут под ежесекундным присмотром его собственной жены.

На следующий день разговор с заведующей кафедрой прошёл как по маслу. Маргарита Семёновна, узнав, что Марина уже дала добро, победно щелкнула пальцами по столу:
— Серёж, ну ты меня просто спас! Журавлёва? Идеально! Тема её работы ложится в твой грант как влитая, министерство от такой формулировки просто прослезится от восторга. Только тут вот какой момент... Нам придётся забрать её у Петра Алексеевича. И научным руководителем сделать тебя. Сам понимаешь, раз она идёт по ведомству НИИ лаборантом в твою группу, её работу должен вести ты. Я сама с Петром Алексеевичем решу этот вопрос, он мужик мудрый, ради будущего девчонки спорить не станет. Оформим Настю ближе к лету на полставки. Всё, Серёжа, иди работай. Вопрос решён.

Выйдя из её кабинета в гулкий мартовский коридор, Сергей Степанович тяжело прислонился спиной к стене. Сквозь огромные окна в лицо било яркое весеннее солнце, а по подоконникам оглушительно барабанила капель. Механизм, одобренный его идеальной женой и утверждённый властной заведующей кафедрой, пришёл в движение. Всё лето они проведут втроём на одном раскопе. Обратного пути не было.

— Так, народ, тихо! — крикнула Юля, ведя пальцем по списку. — У всех всё проставлено. Журавлёва, а ты чего бледная такая? Твой зачёт Новиков ещё до Нового года сам на кафедру отнёс. Смотри, его рукой написано «зачтено» и подпись стоит. Ты допущена, иди конспекты повторяй!

Настя замерла, глядя в ведомость. Знакомый летящий почерк Новикова. Ошибки быть не могло. Он поставил зачёт. Молча, защитив её от разборок и ничего не требуя взамен. Внутри всё сжалось от острой, пронзительной благодарности, но её собственная зачётная книжка в сумке оставалась пустой. Она просто сбежала тогда, так и не подав её на подпись.

На экзамене Настасья, как всегда, ответила блестяще, разложив билет по полочкам. Пётр Алексеевич довольно кивал, что-то помечая у себя, а затем взял её зачётку, чтобы поставить заслуженную пятёрку.

Он открыл разворот, и его рука с ручкой внезапно замерла. Пётр Алексеевич несколько секунд молча всматривался в абсолютно чистую, пустую графу напротив предмета Новикова. Затем он медленно поднял голову и вопросительно, с тяжёлым прищуром посмотрел на Настасью сквозь стёкла очков:

— Журавлёва... А это что такое? Как тебя к экзамену допустили, если у тебя подписи зачёта в книжке нет? Настасья почувствовала, как к щекам мгновенно прилила горячая кровь. Она судорожно сжала пальцы под столом.

— Я... Пётр Алексеевич, в бумажной ведомости всё есть, Сергей Степанович мне поставил, — заговорила она быстро, но голос предательски дрогнул, выдавая её с потрохами. — Просто в тот день... я очень торопилась на последний автобус в деревню. Забыла ему зачётку на подпись подать. Извините.

Врать в лицо старому преподавателю, который так заботился о ней, было невыносимо трудно. Пётр Алексеевич ничего не ответил на её сбивчивые объяснения. Он молча закрыл зачётку, взял её в руку и тяжело поднялся со своего стула:

— Пойдём.

Повернувшись к замершей аудитории, он обвёл студентов тяжёлым взглядом и добавил:

— Я на три минуты. Если по возвращении обнаружу хоть одну шпору — пойдёте на пересдачу всем рядом.

Они шли по длинному, гулкому коридору института в полной тишине. Настасья двигалась следом, глядя в спину профессора, и внутри у неё всё переворачивалось от страха и неловкости.

Дверь кафедры археологии была приоткрыта. Пётр Алексеевич вошёл первым, Настасья робко переступила порог за ним. В кабинете было шумно — несколько коллег-преподавателей сидели у окна, пили чай и бурно обсуждали какие-то зимние отчёты. Сергей Степанович сидел за своим угловым столом, в неизменном строгом костюме, просматривая бумаги. При виде вошедших разговоры на секунду затихли.

— Сергей Степанович, отвлекись на минуту, — Пётр Алексеевич подошёл прямо к его столу и положил перед ним книжку Журавлёвой. — Тут вот у твоей студентки зачёта в книжке нет. Непорядок. В ведомости допуск стоит, а подписи нет. Сергей Степанович поднял голову. Его взгляд мгновенно переместился с зачётки на Настасью. Настя не выдержала этого давления. Ей было безумно, до тошноты неудобно перед всеми этими преподавателями на кафедре, и она упрямо уставилась в пол, разглядывая старый линолеум и чувствуя, как горят уши.

Профессор Новиков сориентировался мгновенно. Ни один мускул не дрогнул на его бледном лице. Он неторопливо протянул руку, открыв зачётку на нужной странице, и взял ручку.

— Да, действительно... Извините, — его голос прозвучал сухо, ровно и подчёркнуто повседневно, гася любые лишние подозрения коллег. — В предновогодней суете, видимо, упустили.

Он быстро, уверенным росчерком оставил свою подпись в пустой графе, закрыл книжку и протянул её обратно Петру Алексеевичу, больше не глядя на Настасью:

— Держите, Пётр Алексеевич. Всё в порядке.

Пётр Алексеевич забрал зачётку, раскрыл её, поставил туда свою пятёрку за экзамен и вернул Настасье:

— Свободна, Журавлёва. Иди.

— Спасибо... До свидания, — едва слышно выдавила Настасья, выхватила зачётку и буквально пулей вылетела с кафедры, быстрым шагом направляясь в сторону общежития, чтобы поскорее спрятаться в своей комнате и перевести дух.

Пётр Алексеевич остался стоять на кафедре. Он не пошёл сразу обратно принимать экзамен у остальной группы. Старик медленно повернулся и посмотрел на Сергея Степановича, который уже снова уткнулся в свои отчёты, делая вид, что полностью поглощён работой. Ложь Настасьи про автобус, её опущенный в пол взгляд, эта внезапная, слишком идеальная и сухая поспешность Сергея... В эту секунду давние, тяжелые подозрения старого профессора окончательно обрели под собой твердую почву.

Прием зачета шел на удивление быстро. Сергей Степанович не мучил ребят — он принимал листок с ответом, задавал два коротких вопроса по существу, молча ставил «зачтено» в зачётку и отпускал. Получившие свободу студенты хватали куртки и, радостно перешептываясь, выскакивали в коридор.

Настя сидела на третьей парте, упрямо исписывая уже третий лист. Она ждала, когда её вызовут. Но время шло, Филиминов получил свой зачет, Макеева выбежала следом, а профессор словно не замечал Журавлеву. Настя быстро поняла его уловку: он намеренно оставлял её напоследок. Он просто ждал, когда комната опустеет.

Около одиннадцати часов из аудитории вышел предпоследний студент. Тяжелая дверь захлопнулась, и в аудитории тридцать восемь повисла оглушительная, ватная тишина, в которой было слышно только, как за окном шуршит по стеклу злая декабрьская метель.

Сергей Степанович неторопливо закрыл ведомость. Несколько секунд он просто смотрел на серую обложку журнала, а затем медленно поднялся со своего места. Он не стал вызывать её к кафедре. Вместо этого он ровным, размеренным шагом подошёл к выходной двери.

В абсолютной тишине комнаты раздался резкий, сухой металлический щелчок — профессор повернул замок на два оборота, отрезая их от всего института, от Петра Алексеевича с его подозрениями и от Марины, ждущей дома в элитарной квартире.

Настя сидела на третьем ряду, намертво вцепившись пальцами в край парты. Побелевшие костяшки выдавали её с потрохами. Её хвалёная «прививка от женатых», которую она уверенно демонстрировала старому руководителю практики, сейчас рассыпалась в прах. Мозг, забитый славянскими погребениями, мгновенно опустел. Сергей Степанович повернулся. На нём не было походной одежды, только строгий серый костюм, но смотрел он на неё точно так же, как тогда, у ночного лагерного костра — тяжело, в упор, со всей своей мужской обречённостью. Он подошёл к её ряду, молча взял свободный стул от первой парты, перевернул его спинкой вперёд и сел прямо перед ней — на расстоянии вытянутой руки.

— Я всё выучила, — очень тихо сказала Настя.

— Я даже не сомневаюсь... Но мы же сейчас не о славянах будем говорить, правда? — мягко ответил он.

На секунду воцарилось молчание, а затем он медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Сергей Степанович не отпускал её запястье, но держал бережно, едва касаясь тёплыми пальцами кожи, словно боялся испугать или сломать ту хрупкую невидимую нить, что снова связала их в этой комнате.

— Настасья... Я ведь думал, что всё прошло. Честно думал.

Он горько, едва заметно усмехнулся, глядя на её исписанные листы, но так и не выпуская её руки.

— Когда практика закончилась и я вернулся в город, к своей привычной, правильной жизни, к жене... Я был уверен, что Пётр прав. Что это просто летний морок, душное солнце, глупость, которая выветрится из головы, стоит мне переступить порог своей квартиры. Я заставил себя вычеркнуть тот овраг. Пообещал себе, что вернусь в сентябре на кафедру строгим, безупречным профессором, который просто прочитает вам курс лекций и примет зачёт. Я весь август ломал себя, Настасья. Убеждал, что мне всё это показалось.

Настя слушала его, не шевелясь. Сердце глухо и тяжело билось в груди. Она смотрела на его бледное лицо, на залёгшие у глаз тени усталости и понимала, какого колоссального, нечеловеческого труда стоил этому взрослому солидному мужчине весь этот осенний самоконтроль на семинарах.

— Но я не смог, — Сергей Степанович поднял на неё глаза, и в них была такая глухая, обезоруживающая обречённость, от которой у неё побежали мурашки. — Ничего не прошло. Я просыпался утром в своей идеальной квартире и понимал, что всё вокруг ненастоящее. А настоящее — здесь. Я закрывал глаза и снова видел, как ты упрямо скребёшь этот кувшин в шурфе, как сердито кусаешь губы под навесом в ливень... и тот поцелуй. Я помню каждое твоё слово, Настасья. Мой разум, который всю жизнь был моей гордостью, просто отказался подчиняться. Я задохнулся в своей правильной жизни без тебя. И когда ты первого сентября зашла в аудиторию и я услышал твой голос... я понял, что окончательно проиграл эту войну с самим собой. Он замолчал. В аудитории снова повисла звенящая, оглушительная тишина. Настя медленно, судорожно выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает горячий, сладкий и одновременно пугающий ком. Перед ней сидел мужчина, который сорвал все свои внутренние замки, и его слова были чистой, сокрушительной правдой. Она смотрела в его глаза, её пальцы продолжали лежать в его тёлой ладони, и её железная броня, её двадцатилетний кремень сейчас плавились, не оставляя от прежней заучки ни следа.

Тишина в аудитории тридцать восемь стала удушливой. Настасья смотрела на его руку, бережно сжимавшую её запястье, чувствовала это невыносимое, пугающее тепло и понимала, что летит в пропасть. Он не нашёл в себе сил остановиться. Он сдался своему чувству и пришёл к ней, разрушив всё. Но она... она должна была найти эти силы. За них обоих. Память о сестре Свете и её собственный внутренний стержень рванули вверх последней, отчаянной защитой.

Настасья резко, с силой рванула руку на себя, разрывая контакт. Пальцы Сергея Степановича бессильно разжались.

— Сергей Степанович, вы женаты, — её голос сорвался, но она упрямо заставила его звучать громко и хлёстко. Лицо горело, а к глазам уже подступали горячие, обжигающие слёзы. — Вы женаты. И всё... всё, что вы сейчас сказали, просто разбивается об эту стену. Я... я так не могу. Простите!

Она вскочила со стула так резко, что он с грохотом отлетел назад, ударившись о соседнюю парту. Настасья судорожно сгребла со стола свою зачётку, схватила сумку, даже не собирая исписанные листы, которые так и остались лежать перед онемевшим профессором, и бросилась к выходу.

Руки дрожали так сильно, что она никак не могла поймать защёлку замка. Секунда, вторая... Замок заклинило. Слёзы уже вот-вот готовы были брызнуть из глаз, удушливый ком перекрыл горло.

— Настасья... — донёсся со спины его полный растерянности и боли голос.

— Не надо! — крикнула она, наконец с силой повернув эту не поддающуюся ручку. Дверь распахнулась, и Настасья пулей вылетела в гулкий коридор института. Отойдя всего на несколько метров от тридцать восьмой аудитории, она больше не могла сдерживаться — горячие слёзы хлынули из глаз, и она разрыдалась, закрывая лицо ладонями и быстро идя к выходу.

У лестницы её перехватили девчонки с потока, которые ещё не успели уйти домой. Юля испуганно подбежала к ней, заглядывая в лицо:

— Насть, ты чего? Журавлева, ну ты чего, ревёшь, что ли? Из-за Новикова?

Настасья ничего не могла ответить из-за душивших её рыданий. Она только судорожно качала головой, пытаясь прорваться мимо них к раздевалке. Пацаны у лестницы сочувственно заговорили:

— Да ладно вам, девки, отстаньте от неё. Видите, как её этот сухарь раскатал? Точно завалил.

Юля мельком заглянула в Настину зачётку, которую та судорожно сжимала в руках. На развороте красовалась абсолютно чистая, пустая графа. Напротив фамилии Новикова не было ни единой подписи.

— Ну точно... Вот же гад, — выдохнула староста, провожая Настю взглядом. — Лучшую студентку курса срезал. Жестоко как.

А Настасья уже ничего не слышала. Она выскочила из дверей института в ледяную декабрьскую метель и быстро, почти бегом припустила по заснеженному тротуару в сторону общежития, размазывая слёзы по лицу. Ей было плевать, что подумает группа. Пусть думают про зачёт. Главное, что она спаслась, вырвалась из этой душной ловушки. Но её зачётка действительно осталась пустой. И эта пустота теперь означала, что в январе, сразу после каникул, ей придется вернуться и пересдавать этот зачёт.

Глава 17

За огромным трехстворчатым окном большой квартиры в старом кирпичном доме сплошной белой стеной валил тяжелый новогодний снег. Засыпало тихую улицу провинциального центра, глуша редкие звуки проезжающих машин.

Сергей Степанович стоял у стекла, заложив руки в карманы брюк, и неподвижно смотрел на кружащиеся в свете желтых фонарей хлопья. В комнате было полутемно, пахло хвоей, мандаринами и воском дорогих свечей. На столе остывал красивый праздничный ужин. Из проигрывателя тихо лился меланхоличный джаз.

Сзади бесшумно подошла Марина. Она мягко прижалась к его спине, обвила руками его плечи и уткнулась подбородком ему в лопатку. Её обручальное кольцо тускло блеснуло в полумраке. Это были родные, привычные за девятнадцать лет объятия, которые раньше дарили ему абсолютный покой.

— Серёж... ты опять где-то далеко, — тихо прошептала жена, чуть крепче сжимая руки. — О чём ты думаешь?

Сергей Степанович не шевельнулся. Он так и остался стоять, упрямо глядя в темноту за стеклом, не поворачиваясь к Марине и не обнимая её в ответ. Каждое её теплое прикосновение сейчас выжигало внутри него новую границу вины. Он физически находился здесь, в этой выверенной, благополучной жизни со своей прекрасной женой. Но его мысли, запертые в той тридцать восьмой аудитории под щелчок дверного замка, сейчас летели сквозь эту метель. К девчонке, которая нашла в себе силы сказать ему «нет».

За несколько десятков километров от областного центра, в крепком деревенском доме, этот же самый снегопад плотно залеплял стекла старой деревянной веранды.

Настасья стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному, покрытому морозными узорами стеклу. В комнате было жарко натоплено, пахло дровами и свежеиспеченными мамиными пирогами. На столе в углу лежала её зачетка — всё такая же пустая, напоминающая о грядущем январском кошмаре пересдачи.

Входная дверь с грохотом распахнулась, впустив в дом облако морозного пара. Из сеней в комнату с разбегу влетели одиннадцатилетние близнецы — раскрасневшиеся, облепленные снегом с ног до головы.

— Настя! Смотри, что папа с работы привез! — закричал Колька, победно потрясая в воздухе холщовым мешочком с новогодними подарками от профсоюза.

— Пошли скорее разбирать самые вкусные конфеты! — затараторила Танька, хватая сестру и увлекая за собой к накрытому столу.

Настасья вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она заставила себя улыбнуться, повернулась к родным и послушно пошла за ними — садиться на скрипучий стол, чистить мандарины и провожать старый год. Но её двадцатилетнее сердце, сорвавшееся с тормозов в пустой аудитории, продолжало бешено колотиться. Разбирая конфеты в шуршащих обертках, она упрямо видела перед собой только бледное, обреченное лицо профессора Новикова и его сильные, теплые руки, которые она так безжалостно оттолкнула.