user7436068

Настя замерла. Кончик её шариковой ручки с хрустом проткнул бумагу блокнота, оставив на листе жирную синюю точку. В ушах на секунду зашумело. Все переживания, которые остались в том летнем лагере, навалились с новой силой.

— Насть, ты всё? — Юля заглянула ей через плечо, держа в руке открытый блокнот. — Дай четверг переписать, а то из-за парней к стенду не пробиться.

Настя судорожно выдохнула, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Она протянула подруге свой открытый блокнот. Голос прозвучал ровно, почти равнодушно:

— Да, держи, перепиши всё. Я в аудиторию пойду, займу места поближе к окну. Там дышать нечем.

— Да, давай, я сейчас догоню, — Юля кивнула, забирая блокнот и быстро сканируя глазами список предметов.

Настя развернулась и пошла по коридору. Внутри нарастало глухое, взрослое понимание катастрофы. Скрыться от него в лагере, уехав домой, было легко. Но как теперь сидеть на лекциях и отвечать на семинарах под его пристальным взглядом?

В лекционной было оживлённо. Студенты четвёртого курса не торопясь заходили внутрь, переговаривались, рассаживались по привычным местам.

За преподавательской кафедрой уже сидел Сергей Степанович. Строгий тёмный костюм, идеально отглаженная рубашка — после летней футболки и пыльных брюк в лагере он выглядел непривычно монументальным и чужим. Его сразу окружили несколько студентов — те, кто писали у него дипломы.

— Сергей Степанович, я по поводу третьей главы, — доносился из толпы голос очередного студента. — Мы летом на раскопе подняли пласт костей, я внёс изменения в опись. Посмотрите?

— Оставьте на столе, Антонов, я гляну после лекции, — спокойно, глубоким голосом ответил профессор, не поднимая головы от раскрытого журнала.

— А у меня по стратиграфии вопрос, Сергей Степанович! Там по чертежам не сходится...

Настя зашла в аудиторию одной из последних. На ходу поправляя лямку сумки, она мельком бросила взгляд на профессора. Сердце глухо стукнуло в груди, но лицо осталось спокойным. Проходя мимо забитой студентами кафедры, она чётко и громко произнесла:

— Здравствуйте.

Сергей Степанович даже не повернулся в её сторону. Его перьевая ручка на секунду замерла над бумагой, а пальцы чуть сильнее сжали глянцевый пластик.

— Здравствуйте, — так же ровно, не поднимая головы, отозвался он.

Настя не стала задерживаться. Она уверенно поднялась по ступенькам на третий ряд и прошла чуть левее, садясь у самого окна. Следом за ней протиснулась Юля. Раскладывая тетради, она произнесла:

— Посмотрим, какой он лектор. Говорят, летом в лагере он вас гонял!

Настя лишь согласно и как-то неопределённо кивнула, утыкаясь в тетрадь. Пальцы со щелчком выдвинули стержень шариковой ручки.

Пронзительно зазвенел звонок. Студенты с чужих курсов поспешно потянулись к выходу, а поток расселся по местам. Послышался шорох чистых тетрадных листов.

Преподаватель поднялся из-за кафедры, застегнул пиджак на одну пуговицу и, не останавливая взгляда на Насте, ровно заговорил:

— Здравствуйте, четвёртый курс. Ближайший год мы с вами посвятим исторической археологии. Курс сложный, объёмный, требующий максимальной концентрации. И на лекциях, и на семинарах.

Отметив экзаменационные требования, профессор сел за стол и открыл журнал потока, чтобы отметить присутствующих. Его голос зазвучал методично, перечисляя фамилии. Он назвал последние, дошёл до конца списка, закрыл массивный журнал и поднял голову.

Прямо перед ним, на третьем ряду чуть левее кафедры, была поднята тонкая рука.

Он на секунду замер, глядя на неё. Взгляд стал жёстким, собранным.

— Вы что-то хотите спросить? — спросил он.

— Да. Вы не назвали мою фамилию, — глядя прямо ему в глаза, сказала Настя.

Он на секунду зафиксировал на ней свой жёсткий, непроницаемый взгляд и отчеканил:

— Я вас уже отметил. Я помню вас с летней практики.

И тут же, не давая повиснуть ни единой секунде тишины, он резко развернулся к доске. Мел с сухим скрипом вывел первую тему лекции, и профессор сразу, быстро заговорил, на ходу комментируя записи и напрочь глуша собственное мимолётное волнение академическими терминами.

Настя несколько секунд пристально смотрела на его широкую спину в идеальном тёмном пиджаке. Напряжение, державшее её всё утро, вдруг растаяло, уступив место какому-то новому, оглушительному чувству. В груди сладко и испуганно замерло сердце.

Она медленно опустила глаза в свою чистую тетрадь, прикусила губу и мягко, спрятав лицо за светлой прядью волос, улыбнулась. Настоящей, живой улыбкой влюблённой девчонки. Тяжёлые мысли о том, что он женат, и её собственные железные принципы вернутся к ней позже, вечером. А прямо сейчас она просто знала: он не забыл её. И от этой мысли кружилась голова.

— Спасибо, Мариш, — Сергей Степанович постарался, чтобы его голос прозвучал максимально привычно, но внутри шевельнулось липкое, нехорошее чувство вины.

Через полчаса они сидели за уютным кухонным столом. Обед был отличным, домашним — Марина готовила прекрасно и всегда заботилась о его здоровье. Она увлечённо рассказывала, как тяжело дался этот ремонт, как долго пришлось ждать доставку новой мебели в гостиную и какие новости пришли из НИИ по поводу осенних грантов. Сергей Степанович слушал её, вовремя кивал, улыбался и вставлял короткие реплики. Всё было хорошо, привычно и правильно — так, как и должно быть в нормальной семье после восемнадцати лет счастливого брака.

Но именно от этой нормальности профессору становилось невыносимо, удушающе стыдно. Марина была ни в чём не виновата. Она оставалась всё той же любящей, умной и заботливой женой, с которой они построили этот дом. Сергей Степанович ловил на себе её тёплый, спокойный взгляд и упрямо заставлял себя сосредоточиться на её словах. Он мысленно повторял то, что говорил ему Пётр Алексеевич у костра: «Перебесишься к зиме, обычное дело, кризис».

Профессор был твёрдо намерен перебеситься прямо сейчас, в августе. Да, в ушах всё ещё звенело то тихое «Да» Настасьи, однако Новиков был уверен — это просто лагерная романтика, временное наваждение, которое обязано пройти здесь, в городе, среди родных стен. Нужно просто взять себя в руки и перетерпеть.

После обеда Сергей Степанович мягко поцеловал Марину в висок, поблагодарил и поднялся со стула.

— Мариш, я отойду к себе в кабинет? Пётр Алексеевич просил, пока свежо в памяти, набросать черновик отчёта по полевым дневникам. Нужно разобрать записи.

— Конечно, Серёж, иди, — Марина понимающе кивнула. — Не буду тебе мешать.

Сергей Степанович зашёл в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Он сел за рабочий стол, открыл полевой блокнот и решительно взял в руки карандаш. Его понятный, выверенный мир вокруг оставался на месте. Новиков честно, изо всех сил пытался вернуться в него прежним, ещё не подозревая, насколько глубоко лесной шторм успел перепахать всё внутри него.

Андрей приехал в город в середине августа — внезапно, на правах столичного триумфатора. Он сразу же пригласил Настасью в лучший ресторан — пафосное, душное заведение с тяжёлыми бордовыми шторами, где по вечерам собиралась местная элита. Настасья пришла в лёгком летнем платьице и на каблуках, но праздничного настроения у неё не было.

Весь вечер Андрей откровенно, шумно понтовался. Настя сидела напротив и с каждой минутой испытывала всё более липкое чувство стыда за человека, с которым была вместе целых два года. Андрей сильно изменился. Он развалился на стуле, небрежно крутил на пальце ключи от машины и разговаривал с молодым официантом подчёркнуто высокомерно, сквозь зубы, швыряя меню на край стола.

Когда принесли заказ, Андрей самодовольно пододвинул к Насте большую тарелку:

— На, угощайся, это суши. В Москве сейчас все только их и едят. Ты здесь про такое, наверное, и не слышала даже. Кто тебя ещё ими покормит? Приобщайся к нормальной жизни.

Настя посмотрела на деревянные палочки, потом на его довольное, лощёное лицо. Ей стало невыносимо тошно. Внутри закипела её жёсткая, упрямая прямота. Терпеть этот бред она не собиралась.

— Послушай, Андрей, — тихо, но очень отчётливо прервала она его, даже не прикоснувшись к еде. — Передо мной-то зачем этот цирк устраивать? Прекрати. Мы два года встречались. Ты со мной в общаге обычные макароны с дешёвой тушёнкой за милую душу уминал, а сейчас сидишь, перед официантом красуешься и этими суши мне тут тычешь. Зачем? Кому ты что доказать пытаешься? Мне?

Андрей мгновенно сдулся. Спесь с него слетела, обнажив того самого толкового, умного паренька, которого она когда-то полюбила. Он замолчал, растерянно покрутил в руках бокал и вдруг выдал глухо, с затаённой обидой:

— А ты сама-то тогда почему не поехала, Насть? Я ведь звал. Думал, ты просто не хочешь со мной быть. Гордая слишком.

— Мне ехать не на что было, — негромко ответила Настя, глядя ему прямо в глаза. — Ты о моей семье хоть раз подумал? У меня родители в деревне, близнецам одиннадцать лет, их обувать-одевать надо. У нас денег на Москву не было. Это ты решил, что я из вредности отказалась.

Андрей замер, переваривая её слова. В его взгляде промелькнуло запоздалое, беспомощное понимание. Оказывается, он всё тогда понял не так. Женитьба на коренной москвичке была просто глупой, поспешной попыткой отомстить Насте, заглушить уязвлённое мальчишеское самолюбие. Он её не любил. Он просто ухватился за подвернувшийся вариант, а теперь понял, что из-за собственной глупости и спеси потерял Настю.

Остаток ужина прошёл на удивление спокойно. Настасья сумела сбить с него столичный гонор, и дальше они просто разговаривали — тихо, по-человечески, расспрашивая друг друга о том, кто как поживает. Без пафоса и взаимных упрёков, как старые знакомые.

Они вышли из ресторана в душные провинциальные сумерки и молча дошли до автостанции. Возле перрона, под тусклым светом фонаря, Андрей вдруг резко перехватил её за локоть и прижал к себе. В его голосе была почти детская, ломающаяся мольба:

— Насть... ну дурак я был, ладно. Ошибку понял. Пойдём ко мне, я квартиру тут снял на неделю. Давай просто побудем вместе, вспомним, как нам хорошо было... Какая разница, кто там на ком женился.

Настасья дёрнулась, с силой вырывая руку из его хватки. Внутри неё мгновенно, горячей волной вскипела бешеная, удушающая злость. Второй раз за это чёртово лето женатый мужчина предлагал ей... вот это. Она отступила на шаг, и её взгляд в тусклом свете фонаря стал колючим.

— Ты совсем страх потерял, Андрей? — пугающе тихо процедила она сквозь зубы. — Ты за кого меня принимаешь? За общажную дурочку, которой можно суши в нос ткнуть, и она побежит в твою съёмную конуру? Пошёл ты к чёрту со своей любовью. Женился — вот и сиди со штампом своим. А ко мне близко не подходи.

Со стороны площади тяжело заурчал мотор, и из густого августовского тумана выкатился старый пригородный «пазик». Настя, больше не говоря ни слова и не оборачиваясь, резко развернулась на своих каблуках и быстрым шагом пошла к открывающимся дверям. Её буквально трясло от гнева.Она поднялась на высокие ступеньки, прошла в полупустой салон и села у окна, упрямо сжав кулаки. Автобус тяжело тронулся. За окном поплыли тёмные силуэты деревьев, а Настя сидела, тяжело дыша, и пыталась унять эту злую, обидную дрожь. Злость на Андрея постепенно превращалась в глухую, горькую обиду на весь мир и... на Новикова. Но тот хотя бы нашёл в себе силы сгорать от стыда и молча держать дистанцию. А этот припёрся и вывалил всю свою пошлость ей в лицо.Настя зло прикусила губу. Она ведь всё для себя решила ещё там, у лесного костра. Новиков женат — и это стена, через которую она не переступит. И сейчас, после грязного предложения Андрея, эта стена внутри неё стала ещё выше и прочнее.

Сергей Степанович заметно опешил и замер с термосом в руках. Её неожиданные выпады не в первый раз сбивали его с толку.

— Э... нет. А оно нужно?

— А у вас есть?

В этот момент они посмотрели друг на друга в упор и оба не смогли сдержать коротких, понимающих улыбок. Плотное облако субординации между ними на секунду рассеялось.

— Простите, я вас перебила, — смягчилась Настасья, закрывая блокнот. — Так что там у вас в чае?

— Здесь горные травы, я сам собирал их в прошлом году, — Сергей Степанович наполнил кружки, и над костром поплыл густой, терпкий аромат дикого чабреца и мяты. — Они хорошо тонизируют и снимают усталость. А вы выглядите утомлённой, Настасья. Именно поэтому я решил вас им напоить.

— Спасибо, Сергей Степанович, не стоило беспокоиться, — ответила она, принимая кружку. Горячий напиток приятно обжёг пальцы. — Скоро уже уезжаем. Пара дней осталась, дома буду отдыхать.

Какое-то время они пили чай молча, слушая, как трещат прогорающие угли. Вокруг них постепенно сгущалась лесная темнота, от озера тянуло прохладой. Когда Сергей Степанович снова заговорил, его голос стал гораздо тише, потеряв привычные профессорские интонации. В нем прорезалась глухая, тяжелая серьезность мужчины, который помнил ночные предупреждения Петра Алексеевича, знал про её страх, но больше не мог молчать. Ему непременно нужно было знать, сходит ли он с ума в одиночку или его чувства не безответны:

— Настасья, могу я задать вам один вопрос? И получить на него честный ответ?

Настя медленно повернула голову. Несколько секунд она пристально вглядывалась в его лицо в неверном свете костра, пытаясь угадать, что скрывается за этой внезапной переменой. Наконец она коротко качнула головой в знак согласия.

Прежде чем спросить, Сергей Степанович сделал глубокий глоток из своей кружки, словно собираясь с силами. Весь его хваленый самоконтроль и выверенные мысленные чертежи сейчас окончательно летели к чертям.

— Настасья... вы бы стали со мной встречаться, если бы я не был женат?

Настасья замерла. Качнулись сосновые ветви над головой, где-то у палаток стихли последние голоса. Этот вопрос застал её врасплох, попав точно в цель, и прятаться за привычным хладнокровием смысла больше не было. Но нужно было отвечать.

Она немного поерзала на бревне, заглянула в свою кружку и одним резким глотком допила остатки остывающего чая. Затем с силой воткнула кружку в свободную руку Сергея Степановича, тут же поднялась, выпрямившись во весь рост, и посмотрела на него сверху вниз. Она коротко и очень тихо бросила прямо ему в лицо:

— Да.

Развернувшись, она сделала два быстрых шага в сторону тропинки, на ходу бросив через плечо:

— Спокойной ночи.

Через несколько секунд её силуэт окончательно скрылся за брезентовым пологом палатки.

Сергей Степанович так и остался сидеть у затухающего костра, держа в руках две пустые алюминиевые кружки. Он долго смотрел вслед ушедшей девчонке, понимая, что его выверенная, правильная и донельзя предсказуемая жизнь только что перевернулась навсегда.

Руководитель практики помолчал, разглядывая лезвие ножа, словно взвешивал, стоит ли вообще лезть не в своё дело. Потом аккуратно сложил инструмент, спрятал его в карман и посмотрел Насте прямо в глаза:

— Ты знаешь, что он женат?

Вопрос ударил под дых, но Настя даже не моргнула. Она упрямо вскинула подбородок:

— Знаю.

— Тогда зачем ты это делаешь, Насть? — Пётр Алексеевич нахмурился, в его голосе прорезались строгие, начальственные ноты. — По лагерю сплетни вовсю ходят, студенты по углам шушукаются. Ты девчонка умная, я тебя как лучшую студентку ценю. Но давай без этих штучек. Не надо на шею преподавателю вешаться, не твоё это. Сергей Степанович — мужик авторитетный, у него имя, кафедра, знаешь какая у него жена — красавица, они восемнадцать лет вместе. Не надо портить человеку репутацию. В институте осенью тебя сожрут и не поморщатся, если эти слухи до деканата дойдут. Оставь Новикова в покое.

Слова про «вешаться на шею» и «портить репутацию» обожгли звенящей несправедливостью. Настю изнутри перевернуло от ярости. Ей, которая все эти недели строила бетонные стены и бегала от профессора, сейчас открыто заявляли, что она сама крутит хвостом. Она спокойно скрестила руки на груди, отрезав ледяным тоном:

— Я ни на кого не вешаюсь, Пётр Алексеевич. И у меня есть железный принцип — я с женатыми мужчинами дел не имею. Вообще. Между нами ничего нет.

Пётр Алексеевич покачал головой и снисходительно усмехнулся:

— Принципы, Настенька, хороши в теории. А когда тебя на раскопе профессор кофтой укутывает на глазах у половины курса, любые железные правила начинают гнуться. Жизнь сложнее. Не лезь ты к нему, Настя.

Этот тон человека, уверенного, что девчонка просто играет в недотрогу и набивает себе цену, сорвал последние тормоза. Настя посмотрела мимо него, на верхушки сосен, и пугающе тихо произнесла:

— Три года назад моя двоюродная сестра Света наложила на себя руки. Из-за романа с женатым. Ей говорили, что она особенная, что там давно нет брака, что надо просто немного подождать...

Она замолчала на секунду, сглотнула и перевела на преподавателя прямой, сухой взгляд:

— Ей было двадцать четыре. Я видела, что этот «особенный» мужчина сделал с её жизнью и с нашей семьёй. Так что мой принцип не согнётся, Пётр Алексеевич. Я к женатым на пушечный выстрел не подойду. И не из-за слухов на кафедре, а ради себя самой.

Пётр Алексеевич замер. Он несколько секунд молча смотрел на эту девчонку со светлой косой, внезапно осознав, какая бетонная плита стоит за её упрямым характером. Его подозрения рассыпались в прах. Стало по-настоящему неловко за собственные слова.

— Понял тебя, Настя, — тихо и очень серьёзно ответил он, кивкнув. — Прости, что лез. Я тебе добра желаю. Иди.

После её ухода Пётр Алексеевич долго сидел неподвижно. От ледяного тона Журавлёвой по спине шёл мороз. Стало ясно: защищать нужно было не Сергея от наглой студентки, а саму Настю — от Новикова, который кружил вокруг раскопа и подставлял девчонку под лагерные сплетни. Разговаривать нужно было с коллегой. Жёстко и без свидетелей.

Тем же вечером, когда ночной лагерь вымер и студенты разошлись по палаткам, у костра остались только Пётр Алексеевич и Сергей Степанович. Руководитель практики молча ворошил догорающие угли палкой, выпуская в звёздное небо редкие искры. Сергей Степанович сидел напротив, невидящим взглядом смотря на огонь.

— Сергей, — негромко, осторожно нарушил тишину Алексеич, не поднимая головы. — Давай начистоту. Сворачивай это дело.

Сергей Степанович даже не шелохнулся.

— О чём вы, Пётр Алексеевич?

— О Журавлёвой, — Пётр Алексеевич отбросил палку в сторону и посмотрел на коллегу в упор. — Ты на неё смотришь как медведь на малину. Ты профессор, Сергей. У тебя имя, кафедра. Дома Марина ждёт. Куда ты лезешь? Тебе под сорок лет, кризис по башке ударил? Решил под конец практики молодой студенткой развлечься? Обычное дело, шлея под хвост попала. Нашёл время для интрижек. Перебесишься ведь к зиме, к жене вернёшься, а девчонке жизнь сломаешь. Она хорошая, чистая девочка. Оставь её в покое.

Сергей Степанович медленно поднял голову, и его взгляд стал ледяным. Ему было физически тошно от того, как пошло его глубокое чувство выглядит со стороны.

— Пётр Алексеевич, вы меня двадцать лет знаете, — Сергей Степанович заговорил пугающе тихо и глухо. — Вы меня самого ещё оболтусом на практику возили, когда я на месте этой Настасьи сидел. Я хоть раз за все эти годы давал повод считать себя бабником? Я презираю тех, кто крутит романы со студентками. Презирал. До этого лета.

Он замолчал, потирая лоб, словно у него внезапно разболелась голова. Подкинутая в костёр ветка хрустнула, выбросив облако искр.

— Меня накрыло, понимаете? С головой! — тише добавил он, снова уставившись на угли. — Я засыпаю с мыслью о ней и просыпаюсь с ней же. Восемнадцать лет брака, Пётр Алексеевич. Я думал, я всё в этой жизни могу проконтролировать.

Сергей Степанович криво, горько усмехнулся и покачал головой:

— А здесь самоконтроль летит к чертям. Я сам себя презираю за это, но поделать ничего не могу.

Пётр Алексеевич молча разглядывал угли. Весь его цинизм куда-то испарился. Он тяжело вздохнул и посмотрел на своего бывшего ученика в упор:

— Я верю, Серёж. Верю, что прижало. Но ты послушай меня. Я сегодня с ней разговаривал. Думал, у вас тут роман наклёвывается. А там всё серьёзно. У неё три года назад двоюродная сестра покончила с собой из-за романа с женатым мужиком. Насте тогда семнадцать было, она всё это видела.

Пётр Алексеевич сделал паузу, давая словам осесть, и жёстко закончил:

— И она мне сегодня прямо сказала: «Я к женатым на пушечный выстрел не подойду». Для неё твои чувства — это не романтика. Это опасность. Она тебя элементарно боится. Если у тебя к ней действительно что-то серьёзное — просто оставь девочку в покое.

Сергей Степанович замер. Он вспомнил её упрямый, сухой отпор у шурфа. Оказывается, за этим стояла не девичья гордость, а обычный страх! Профессор медленно поднялся с бревна и засунул руки в карманы брюк. Лицо его в полумраке казалось серым от усталости.

— Спасибо, что сказали, Пётр Алексеевич, — тихо произнёс он. — Я вас услышал.

Он развернулся и ушёл в темноту к своей палатке.

До лагеря девушка бежала под шквальным, бьющим в лицо потоком воды сквозь шумящие деревья. Под брезентовый навес общей кухни она влетела одной из последних. Здесь было шумно и тесно. Студенты, возбуждённые внезапным штормом, громко смеялись, отжимали промокшие футболки и стряхивали воду с волос. Настя молча отошла к краю навеса, подальше от этой шумной суеты. Шорты и майка промокли насквозь и липли к телу. От резкого перепада температур и сырого ветра, гуляющего под брезентом, её начала бить мелкая, неуправляемая дрожь. Она лишь сильнее сжалась и обхватила себя руками за плечи.

Сергей Степанович стоял у противоположного края навеса. Вместе с Петром Алексеевичем он прижимал к столу тяжёлым термосом полевой планшет, спасая его от брызг, и что-то негромко обсуждал. Профессор прервался на полуслове, заметив мокрую, дрожащую фигуру Журавлёвой. На его лице не отразилось ни единой эмоции. Он спокойно расстегнул и снял свою плотную, сухую флисовую кофту.

Сделав несколько шагов через наводнённый студентами навес, он подошёл к Насте и набросил кофту ей на плечи. Настя вздрогнула от неожиданного сухого тепла.— Наденьте, Настасья, — ровно, чисто по-преподавательски произнёс Сергей Степанович. — Простынете — а нам в дальнем шурфе контур закрывать надо. Работать некому будет.Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл обратно к Петру Алексеевичу, сразу же включившись в прерванный разговор о чертежах. Настя укуталась в кофту по самый подбородок. Она была огромной, согревающей.

К вечеру ливень утих, оставив после себя прохладу и тяжёлый туман, поднимающийся от озера. Настя сидела в своей палатке. Развешенная у входа кофта полностью высохла. Девушка сняла её с верёвки и на секунду задержала пальцы на мягком воротнике, чувствуя, как ткань до сих пор хранит едва уловимый, строгий запах его парфюма. Настя уже ловила этот аромат раньше — на раскопе, когда Сергей Степанович наклонялся к ней над бровкой шурфа, чтобы проверить зачистку земли. Она шумно выдохнула, упрямо тряхнула головой, прогоняя наваждение, и аккуратно сложила вещь.

В штабной палатке тускло горел подвешенный к центральной стойке аккумуляторный фонарь. Изнутри доносился тихий шорох бумаги. Настя осторожно приоткрыла полог и заглянула внутрь. Сергей Степанович сидел один за раскладным столом, методично сверяя дневные записи с полевыми чертежами раскопа.

— Можно? — тихо спросила Настя.

Профессор поднял голову, отложив карандаш.— Да, Настасья, заходите.Настя сделала два шага внутрь и аккуратно положила сложенную кофту на край свободного стула.

— Спасибо, — она чуть помедлила, глядя на свои кеды. — Высохла. И… за обед тогда тоже спасибо. С ящерицей.

Сергей Степанович спокойно кивнул, его лицо оставалось беспристрастным.

— Пожалуйста, Настасья. Дело житейское. Главное — вы не разболелись, а то у нас на раскопе каждый человек на счету.

Настя кивнула и повернулась к выходу. У самого полога она замерла, крепко сжав пальцами влажный брезент.Накатило глухое, злое бессилие. Сергей Степанович ни о чём не просил и не переходил черту, но именно этой своей правильной, невозмутимой заботой он раз за разом испытывал её стену на прочность. Ей отчаянно, до боли захотелось обернуться и высказать эту злость ему в лицо, разрушить его преподавательское спокойствие. Настя даже приоткрыла рот, но вовремя упрямо сжала губы. Если она заговорит об этом первой — стена рухнет.

Сергей Степанович не вернулся к работе. Он так и сидел с карандашом в пальцах, внимательно наблюдая за её заминкой. Под брезентовым куполом штаба повисла короткая, звенящая тишина. Снаружи глухо шумел засыпающий лагерь, где-то потрескивали остывающие угли костра, но здесь они оба застыли. Настя так ничего и не произнесла, резко толкнула полог палатки и быстро вышла в сырую лесную темноту.

Настя поначалу испытывала глухое облегчение — её границы остались неприкосновенными. Но с каждым днём внутри росло странное, давящее чувство пустоты. Ей, привыкшей к одиночеству, вдруг стало остро не хватать его негромкого голоса, его точных замечаний и того удивительного ощущения, что её мысли понимают без долгих объяснений. Она упрямо пряталась от этого в работу, задерживаясь на раскопе дольше всех.

Когда Пётр Алексеевич объявил обеденный перерыв, лагерь мгновенно ожил. Студенты, гремя лопатами и весело переговариваясь, потянулись к палаткам, под спасительную тень навеса. Настя осталась. Она сидела на самом дне глубокого сектора, методично, сантиметр за сантиметр зачищая сухую глину. Ей нужно было дорисовать профиль стенки, а главное — занять руки и голову.

В лагерь она пришла, когда обед уже подходил к концу. Под брезентовым навесом общей кухни было душно. Большинство ребят уже доедали, лениво переговариваясь и прячась от солнца. Пётр Алексеевич сидел тут же, за длинным столом.

Настя молча подошла к раздаче и взяла свою алюминиевую миску с гречкой — дежурные заранее разложили порции и оставили её тарелку остывать на краю стола. С этой миской в руках она повернулась, высматривая, где бы сесть.

В ту же секунду по рядам студентов прошёл шорох. Кто-то пихнул соседа локтем, а с противоположного конца стола донёсся короткий, прыснувший девичий смех — его попытались тут же зажать ладонью, но было поздно. Настя медленно пошла вдоль стола, всё ещё высматривая свободное место, а притихшие студенты уставились исключительно в её тарелку.

Сергей Степанович сидел за этим же столом, чуть дальше по правую руку. Перед ним стояла нетронутая, полная миска, заботливо прикрытая дежурными чистым полотенцем — профессор весь обед спорил с Петром Алексеевичем по поводу датировки шурфов и к еде так и не прикоснулся. Поймав этот фальшивый смешок и заметив, как ребята вытянули шеи, он поднял голову от своего полевого блокнота. Посмотрев на приближающуюся Настю и на чужие взгляды, прикованные к её каше, он мгновенно всё понял. С гречкой что-то не так.

Профессор резко поднялся со скамьи, бросив блокнот открытым на столе, и сделал несколько быстрых шагов, перехватывая Настю прямо посреди прохода. Пока она растерянно смотрела на него, он без лишних слов забрал у неё из рук остывшую миску, а взамен вложил в её пальцы свою — полную, ещё сохранявшую тепло кашу.

Когда он забирал её тарелку, взгляд профессора скользнул по поверхности гречки, и он заметил едва уловимое, чужеродное шевеление под подсохшей корочкой каши.

Под навесом установилась глухая тишина. Смех оборвался на полуслове. Петров, только что довольно ухмылявшийся, резко побледнел. Студенты замерли, боясь даже вздохнуть.

Профессор, так и не произнося ни слова, вернулся на своё место. Он сел, взял ложку и точным, аккуратным движением подцепил и вытащил на край тарелки испачканную в гречке, испуганно замершую маленькую ящерицу. Напряжение под навесом выросло до предела, парни судорожно сглатывали.

Профессор спокойно протянул руку, позволил рептилии переползти на ладонь, а затем опустил руку вниз, выпуская её в сухую траву у своего стула. Ложку он с тихим стуком отложил на край стола, а испорченную тарелку решительно отодвинул в сторону, давая понять, что прикасаться к этой еде больше не собирается.

Пётр Алексеевич, наблюдавший за этой сценой, тоже всё прекрасно понял. Он окинул притихший стол тяжёлым взглядом и едко, громко произнёс:

— Что, орлы, детство в одном месте заиграло? Смотрите, как бы у меня на зачёте вся эта фауна боком не вылезла. Чтобы через пять минут на раскопе все были! Живо.

Студенты засуетились, начали судорожно и бесшумно хватать свои тарелки, стараясь быстрее исчезнуть из-под навеса.

Настя молча ела оставленную ей чистую кашу, не поднимая головы, пока вокруг шуршали и торопливо расходились одногруппники. Под навесом стало совсем пусто. Еда была горячей, но каша почему-то застревала в горле. Настя так и смотрела в алюминиевую миску, чувствуя, как в груди ворочается незнакомое, горячее чувство растерянности.Она ведь была абсолютно уверена, что этот человек ей не нужен, что между ними стена и нужно просто перетерпеть остаток практики. Но сейчас её железный контроль дал необъяснимую слабину. Профессор защитил её молча, ничего не требуя взамен, и этот простой поступок перечеркнул все её разумные доводы, окончательно всё запутав.

Раскоп постепенно опустел — студенты и преподаватели, переговариваясь и гремя лопатами, один за другим потянулись к лагерю на обед. Над раскопанным полем завис тяжёлый, звенящий зной. Воздух казался неподвижным и густо пах сухой глиной. Настя не ушла вместе со всеми: как, впрочем, и всегда, ей непременно нужно было доделать начатую работу. Она сидела на краю шурфа, свесив ноги вниз, в прохладную глубину земляного квадрата, и методично дочищала кистью крупный осколок керамики, который откопала утром. Движения её были быстрыми, резкими. Из-под жёсткого ворса летела мелкая серая пыль, оседая на её загорелых руках. Настя словно пыталась полностью раствориться в этой работе.

Сергей Степанович подсел к ней неожиданно, нарушая затянувшуюся дистанцию этих дней. Он опустился на сухую траву рядом, тоже свесив ноги в раскоп. Огляделся по сторонам, убеждаясь, что ушедшие к лагерю студенты уже далеко и вокруг точно никого нет, и заговорил медленно, путаясь в словах от неловкости:

— Настасья... Тот поцелуй в овраге... это не должно было случиться. Я не знаю, что на меня нашло, простите меня!

Настя не подняла головы. Она только сильнее перехватила ручку кисти в пальцах и продолжила резко возить жёстким ворсом по древнему черепку.

— Угу, я поняла, — не поднимая головы, ответила Настя.

Профессор некоторое время смотрел на её профиль с поджатыми губами, и ему вдруг стало очень обидно от такой её холодности.

— Настасья, вы просто не выходите у меня из головы...

— Извините, не хотела, — резко оборвала она его.

— Опять шутите! — горько покачал он головой.

Новиков судорожно сглотнул, лицо его потемнело, а пальцы сжали комок сухого дёрна на бровке раскопа. Земля со свистом рассыпалась в прах между его ладоней.

— Я действительно ни о чём больше думать не могу.

Настя со вздохом опустила кисть на колени и наконец подняла голову, глядя на него в упор:

— Сергей Степанович, а чего вы от меня хотите? Чтобы мы тут просто... тайком встречались, пока практика не кончилась? Как это вообще называется? У вас жена в городе, Сергей Степанович! Я в такие игры не играю.

— Да не играю я с вами, Настасья! — вдруг глухо и яростно перебил он её, подавшись вперёд и окончательно теряя всю свою профессорскую сдержанность.

Настя вздрогнула от этого непривычного, сорвавшегося голоса. Она замерла, во все глаза глядя на его побледневшее лицо.

— Вы думаете, я развлекаюсь тут? Положением пользуюсь? Да я за все восемнадцать лет брака ни о чём подобном даже не помышлял! А сейчас... две недели я просыпаюсь и засыпаю с мыслью о вас! Ловлю себя на том, что каждую минуту ищу взглядом вашу косынку на раскопе. Я сам себя презираю за это, но сделать ничего не могу! А вы мне про какие-то игры говорите...

Он осёкся, тяжело и часто дыша, словно сам испугался того, что только что произнёс в этой знойной пустоте. Настя сидела неподвижно, до боли в пальцах сжимая кисть, словно защищаясь этим маленьким инструментом от его слов. Контраст между строгим преподавателем и мужчиной, который сейчас открывал ей свою душу, лишил её уверенности. Она смотрела на него в упор.

— Сергей Степанович... — Настя заговорила тише, сдерживая подступающую девичью слабость. — Даже если всё так. Ну... это ведь ничего не меняет. Вы женаты, у вас своя жизнь, а практика скоро закончится. Зачем вообще всё это начинать? Пожалуйста... давайте просто закроем эту тему!

Она резко отвернулась и вновь принялась с нажимом стирать вековую пыль с осколка. Но руки её заметно, предательски дрожали.

Новиков несколько секунд смотрел на её подрагивающие пальцы. Её честное умозаключение было таким предельно ясным, правильным и безжалостным, что он просто не нашёлся, что добавить. Профессор медленно поднялся, тяжело отряхивая брюки от сухой земли. Маска преподавателя возвращалась на лицо медленно, со скрипом.

— Да, вы абсолютно правы, Анастасия, — тихо сказал он. — Пойдёмте обедать, все уже там.

— Идите, я инструменты соберу.