Волк войны (часть 4 из 4, финал)
21 апреля 1917 года.
Я приехал в городок сегодня около семи вечера. Идти по этим улицам снова, после такого долгого отсутствия, было, мягко говоря, ощущением нереальным. С виду это была та же тихая, уютная английская деревушка, какой она была, когда я уезжал, но воздух был густым от уныния. Некоторые местные заведения закрылись навсегда, а булыжные дороги пришли в негодность. Но больше всего меня выбило из колеи то, каким пустым все это казалось.
Да, было поздно, но даже раньше, когда я, бывало, вываливался из паба, имея в жилах больше спиртного, чем крови, и пытался дошататься до дома, на улице всегда КТО-НИБУДЬ да был. Такой же пьянчуга, бобби на обходе, да кто угодно, черт возьми. А теперь эти когда-то живые улицы были серыми и мертвыми. Все равно что войти в большой мавзолей.
Мне было стыдно заходить в паб. Вот я, человек, который бесчисленное количество раз рисковал жизнью и сумел выползти из самой преисподней, и первое, что я делаю, — не бросаюсь тут же к своим близким, а иду в местную рюмочную, чтобы надраться. Но я…
Я просто еще не был готов. По какой-то причине мне было страшно. Страшно того, что они подумают обо мне в моем теперешнем виде. Я решил, что немного жидкой смелости в крови пойдет моим нервам на пользу.
Как и снаружи, внутри стояло такое же тревожное ощущение холода и пустоты в воздухе. Были только барменша и пара стариков — в зале, который строили, чтобы вместить почти все население этого крошечного городка.
Барменша подала мне пинту, и я хлебнул. Пиво было выдохшееся и теплое, но мне было все равно. Один из завсегдатаев узнал меня и подошел поболтать.
«Ну что, наконец-то вернулся домой», — пьяно выплюнул он.
«Да, и на этот раз насовсем», — ответил я, постучав по своей деревянной конечности.
«Жалость какая. Не будет тебя там, когда война кончится и эти французики наконец возьмут Берлин. Дело-то на днях».
Меня немного оторопила его полная наивность. О чем он вообще говорит? За все потраченные годы и потерянные жизни фронт сдвинулся на милю туда и обратно. Никто никуда не идет. Так вот какой люди дома представляют себе войну?
Мне хотелось с ним поспорить, но я быстро от этого отказался. Он был просто стариком, который ничего лучше не знал, а у меня не было сил с ним воевать. Я лишь улыбнулся, кивнул в знак пустого согласия, потом допил свое теплое пиво и ушел.
Наконец я дошел до дома, и внезапный паралич овладел мною, когда я поднимался по ступеням. Мне пришлось всеми силами продавливать эту дурную дрожь, только чтобы постучать в дверь. Чего я боялся? Это моя семья, они меня любят. Как я мог вообще допустить мысль, что это не так?
Дверь открылась, и вот они, мои две девочки. Причины, по которым я шел через самые глубокие ямы того ада, причина, по которой я все еще жив после всей этой стрельбы и всех этих убийств.
Она увидела мою деревянную ногу и тут же бросилась меня обнимать, слезы текли из ее зеленых глаз водопадами. Я и сам не мог не расплакаться.
Было много ночей в окопах, когда я оставался один со своими мыслями и был вынужден примириться с очень реальной вероятностью, что я никогда не вернусь домой, никогда больше не смогу обнять жену и ребенка. И вот я здесь, после всего, через что прошел, наконец дома. И я думал о том, как чуть не выбросил все это, в глупой попытке убить того монстра, из-за чего оставшиеся у меня друзья были чудовищно изувечены. ОНИ уже никогда не вернутся в свои дома. И их семьи больше никогда не узнают счастья из-за их отсутствия.
По какой-то причине — назовите это Богом, судьбой, чем угодно — меня миновала их страшная участь и мне было позволено жить. Теперь я должен жить своей жизнью за них, быть настолько хорошим мужем, отцом и человеком, насколько смогу, в надежде, что это придаст их смерти смысл.
Уинни держалась настороженнее. Спряталась за длинными ногами матери и укрывалась от моего взгляда ее платьем.
«Уинни, милая, почему ты прячешься? — спросила Мэри, все еще стараясь взять себя в руки. — Это папа, он наконец вернулся домой!»
Ребенок все еще колебался, но в конце концов вышла из укрытия.
«Иди сюда, Уинни, — сказал я, с трудом сгибая свое единственное здоровое колено, чтобы оказаться на уровне ее глаз. — Ты меня не узнаешь?»
Она на секунду просто пусто уставилась на меня. Неужели я и правда стал настолько неузнаваем?
«Я знаю, меня не было очень долго, дорогая. Но теперь я вернулся. Разве ты по мне не скучала?»
Я раскрыл руки, и в конце концов она подошла и обняла меня. Объятие, о котором я три года мечтал и грезил.
«Ты снова уедешь?»
«Нет, — ответил я, сдерживая собственные слезы. — Я никуда не уйду».
За ужином Мэри рассказала мне, что стало с городком с моего отъезда. Почти все уехали: большинство либо записались, либо были призваны, оставив тех немногих, кто не уехал, да женщин, детей и стариков. Из-за этого и из-за рушащейся экономики городок пришел в упадок. Мэри пыталась управляться с полем, а Герберт, сосед ниже по дороге, делал что мог, чтобы ей помочь, но одна она не справлялась, а из того, что она выращивает, большая часть уходит на нужды войны. Чтобы иметь хоть какие-то деньги, ей пришлось распродать и часть скота.
«Нам всем пришлось чем-то жертвовать, но по крайней мере тебя там нормально кормили». Как только она произнесла эти слова, я чуть не выплюнул свой жидкий чай. «Нормально кормили»?! Мы там все голодали, копались в грязи, как свиньи, и жили на скудных пайках и гнилых объедках! Куда девалась вся эта еда, если не к нам на фронт?
…
Пока я пишу это, уже за полночь. Все спят, кроме меня. И не потому, что я не пытался: я измотан и отчаянно хочу спать. Я просто не могу…
Просто слишком давно я не лежал в настоящей постели.
Последний час или около того я просто сидел в постели, глядя в потолок и слушая тихое сопение Мэри. Мне должно быть удобно, мне и УДОБНО. Но по какой-то причине я не могу успокоиться. Мне надо пройтись.
…
Я взглянул на часы: три часа ночи. Вместо того чтобы бродить по городку, я решил остаться на своей земле. Я час или больше ходил по пустым полям, пока не нашел травянистый клочок и не уселся. Я порылся в карманах и по милости Божьей нашел свои сигареты и спички.
Сидя там, отмахивая от себя табачный дым, чтобы лучше видеть звезды, я понимаю, что мне было удобнее отдыхать на земле, чем в собственной постели, — как бы странно это ни звучало.
Когда ты в окопах, ты спишь там, где найдешь место, более-менее чистое и никем не занятое. Просто накрываешься плащ-палаткой, как одеялом, и надеешься, что никто на тебя не наступит и что, упаси Господь, крысы не полезут. Если нашел хорошее место и погода не худая, то было даже приятно — относительно, конечно. Но, полагаю, любое место для сна годится, когда тебя весь день гоняли до полусмерти и спать позволяют сменами по два часа.
Тихая волна полного расслабления накрыла меня, когда никотин начал успокаивать мои издерганные нервы. Вскоре я закрыл глаза…
…А когда открыл их, солнце было в небе. Неужели я уснул? Готов был поклясться, что закрыл глаза лишь на несколько секунд. Но, поднимаясь на ноги, я понял, что оказался в другом месте.
Я был в лесу. В лесу из моих снов. В листвяном пологе надо мной была прореха, и солнце светило на меня, как прожектор. На земле я увидел дорожку из ярко-красных маков. Они как-то светились в темноте, будто светящиеся морские растения. Я определенно был во сне. Так что, следуя логике сна, я пошел по этой дорожке в лес.
Идя по этому следу, кажется, целые эпохи, я начал отшатываться от все более мерзкого запаха где-то рядом. Я посмотрел направо — там был Альбер. Смердящий, гниющий, облепленный мухами труп того, что когда-то было Альбером.
«Это просто сон, это просто сон, это просто сон», — бормотал я себе, моля Бога, чтобы проснуться, прежде чем этот шатающийся упырь подойдет ко мне слишком близко.
«Прости, что беспокою тебя своим видом, друг, — прокашлял призрак мокрым, скрежещущим голосом. — Но я пришел тебя предупредить».
«П-предупредить?» — нерешительно спросил я.
«Твоя семья в опасности. В страшной, страшной опасности».
«В опасности от чего?»
«В опасности от ТЕБЯ», — ответил он, поднял руку, ту, которая, разумеется, не держала его голову, и указал мне в грудь. Его заскорузлая мертвая кожа лопалась и отслаивалась, как мертвая кора с дерева.
«Оно внутри тебя. Растет, расползается, как рак, по твоей душе. Скоро от тебя ничего не останется».
«Я… я не понимаю…»
«Ты не должен был выжить в ту ночь. Никто из нас не должен был. Оно передало проклятие тебе, и теперь мы прокляты».
Я не понимал, что он пытается мне сказать, пока не сложил два и два. Я нерешительно расстегнул рубашку, показав шрам на груди. След укуса…
«Кровная линия не прервана. Проклятие продолжается. И теперь я обречен никогда не отойти, как отошли другие».
Другие? И тут я заметил: между деревьями — темные фигуры, сотни, тысячи, копошащиеся во тьме.
«Это лишь вопрос времени, когда монстр возьмет верх. Ты должен разорвать этот круг. Лиши себя жизни, пока не поздно».
«Нет. Это не настоящее. Ничего из этого не настоящее!» — сказал я и побежал от медленно приближавшегося ко мне войска мертвецов. Страшный голос упыря разносился эхом в бездне:
«Это лишь вопрос времени…»
Когда я проснулся, было все еще раннее утро. Солнце едва начало вставать. Я держал голову в руках, задыхаясь, дрожа и желая, чтобы этот кошмар закончился.
23 апреля 1917 года
Сегодня утром мы ходили в церковь. Хотя воскресенье было вчера, Мэри захотела пойти поблагодарить Бога за то, что он услышал ее молитвы и дал мне вернуться домой. Когда мы вошли в собор, мне сразу стало не по себе. Толком объяснить не могу, почему: я входил в это здание сотни раз и всегда любил прекрасную готическую архитектуру и узорчатую серебряную утварь. Но на этот раз горло сжалось, а сердце забилось чаще. Мои глаза беспорядочно метались, будто за мной следят.
Я пошел на исповедь, пока мои девочки молились у алтаря. С отцом Ричардсом у нас вышел вполне приятный разговор; я не вдавался в подробности, просто сказал, что мне трудно вернуться к гражданской жизни. Он старался меня утешить, но я видел, что он не понимает по-настоящему, что я пытаюсь передать. Впрочем, кажется, здесь этого никто не понимает.
Куда бы я ни пошел, ко мне кто-нибудь подходит, поздравляет с возвращением и спрашивает, как там было. Спрашивает, сколько немцев я убил. Не думаю, что им понравилось бы то, что я мог бы им рассказать.
24 апреля 1917 года
Родня жены, семья Мэри, пригласила нас в свой дом за городом, чтобы отпраздновать мое возвращение. Я… не в восторге от этой перспективы.
Я и эта родня никогда особо не ладили. В отличие от меня, Мэри из семьи с глубокими карманами. Против нее самой у меня нет ничего: она не придает этому значения и не ставит мне в укор моих грошовых заработков, а вот ее семья ставит, и делает это часто. Они не скрывают, что стыдятся ее выбора выйти за меня. Хуже всех — ее тетка, Гвинет. Я всегда ненавидел эту желчную суку, а она всегда ненавидела меня.
«Я знаю, что между вами не все хорошо и что они любят делать вид, будто ты им не нравишься, но им на самом деле не все равно, и они хотят тебя увидеть. Просто потерпи это ради меня, хорошо?»
Мне правда не хочется идти, но, если я откажусь, я огорчу Мэри и Уинни. К тому же у меня есть заботы посерьезнее.
Кошмары становятся все сильнее. Каждую ночь одно и то же: Альбер является мне, его дряхлое тело разлагается все больше с каждым посещением, и предупреждает меня о грядущей гибели. О том, что я превращусь в монстра, в того самого проклятого демона, которого я убил во Франции, и принесу смерть и разрушение всем вокруг.
Она этого не говорит, но по ее лицу я вижу, что Мэри заметила, как странно я себя веду. Я стараюсь держать лицо и говорю ей, что все в порядке, просто привыкаю к тому, что вернулся домой. Но сколько еще она будет в это верить?
…
Мы приехали в загородное поместье к вечеру. Вся семья была снаружи, ждала нас, даже пара дальних родственников и друзей семьи, которых я не видел годами. Все были в добром расположении, даже тетя Гвинет умудрилась вести себя прилично.
Мы все собрались в гостиной. Уинни ушла играть с двоюродными в другую комнату, а мы с Мэри присоединились к взрослым. Я болезненно плох в светской болтовне даже в самый удачный день, но держался как мог. Потом старшие мужчины семьи выхватили меня из общей толпы, и мы собрались в сигарной комнате. За все годы, что я был в этой семье, я ни разу прежде не ступал в эту комнату. Там был приглушенный свет, а тяжелый, едкий дух многолетнего, а может, и многодесятилетнего курения дорогого табака пропитывал все, как грязь: от этого душного запаха было не уйти.
«Да садись же, старина, — уговаривал Эдвард, мой тесть. — Садись, выпей и расскажи нам о своих приключениях!»
Я неловко принял его приглашение, сел в хорошее кожаное кресло рядом с ним и принял предложенную кубинскую сигару и стакан выдержанного скотча. Я быстро опрокинул выпивку, не смакуя вкуса, и полез в карманы за спичками, пока Эдвард не прервал меня, поднеся уже зажженную.
«Приключениях, сэр?»
«Да, приключениях! У тебя их должно быть немало, как есть несколько и у меня».
«Только не заводите его про его россказни с этими проклятыми зулусами», — хихикнул дядя Гровер.
«Я, право, завидую вам, молодым, и вашей роли в этой Великой войне. Слава, доблесть, весь этот блеск! От одной мысли мое старое сердце трепещет».
«Боюсь, у меня нет для вас никаких историй». Это, конечно, была ложь, у меня их были тысячи. Но они не захотели бы их услышать. Я молился, чтобы дом внезапно загорелся и на этом разговор кончился.
«Ну полно, у тебя должна быть хоть одна история!» — умолял Эдвард, подливая мне скотча, как будто это была разменная монета. Я снова всосал его в одно мгновение, радуясь едкому жжению в горле.
«Полегче, ты ведь не яблочный сок пьешь!» — пошутил дядя Гровер. Оба старых черта блаженно не замечали, насколько мне становится не по себе. Мне придется рассказать им что-нибудь, что угодно, чтобы они замолчали.
«Ну, пожалуй, одна история у меня есть. Это случилось году в пятнадцатом, кажется. Нам приказали идти через бруствер, и был там один мальчишка, совсем молодой, имени его я так и не узнал. Так вот, он не мог, понимаете? Просто стоял у лестницы и плакал, никак не мог перестать. А офицер угрожал застрелить его, если он не исполнит приказ».
«Так ему и надо, трусишке!» — рявкнул Гровер. Я изо всех сил постарался не заметить его замечания.
«В общем, я вмешался и сумел успокоить мальчишку. Мне это всегда удавалось, новобранцы меня всегда любили, Бог знает почему. Так вот, я его успокаиваю, и мы идем через бруствер вместе. Мы бежали через ничейную землю; я пытался держаться за ним, но потерял его в этом хаосе. Когда столько бега и стрельбы, теряешь счет всему. Месту, времени, даже собственному сознанию. Настоящее переживание вне тела…»
Кажется, я на секунду умолк, застряв в воспоминании. Подумалось, что мне что-то видится, краем глаза…
«Ну, не останавливайся, что было дальше?» — попросил Эдвард, возвращая меня к реальности.
«А, простите. В общем, бой был жестокий, много людей потеряли, но в конце концов мы взяли немецкий окоп».
«Браво! Показали этим немчурам, где раки зимуют!» — восторженно выкрикнул Гровер.
«А что стало с тем юным малым, которому вы помогли обрести мужество под огнем?» — спросил Эдвард. Оба старых глупца привстали с кресел, ловя каждое мое слово.
«С ним? А, пришлось его поискать, но в конце концов я его нашел. То, что от него осталось. Его накрыло, пулеметом. Левой руки не было, вся грудь была разнесена в клочья, но он… он был еще жив. Как-то. Просто лежал там, кашлял кровью и звал: „мамочка, мамочка“, — снова и снова».
Я напрягся в кресле, и глаза начали наливаться, пока выражения на лицах стариков менялись от увеселения к ужасу.
«Я не мог… я не мог оставить его лежать там, так что я… я его застрелил. Я должен был. Я должен был это сделать, он бы все равно умер, я просто хотел прекратить его мучения. А когда я закончил, они взяли его тело и сбросили в яму с остальными трупами. Его глаза смотрели вверх, на меня, глядели на меня, как ножом, пока на него сыпали щелочь.
Я… я два года не думал об этом мальчишке. Не думал…»
Не знаю, что произошло, я просто разрыдался там, в кресле. Двое стариков просто сидели, они не знали, что делать. Я не знал, что делать. Как будто плотина, которую я выстроил внутри себя, чтобы удерживать всю боль и страдание моей жизни, внезапно прорвалась, и теперь все это дурное затопляло мою душу, и я не мог остановить поток. И все из-за мальчишки, которого я едва знал.
А самого худшего я им даже не рассказал. Не прошло и недели после его смерти, как немцы отбили этот окоп обратно. Его смерть и все смерти того дня не значили ничего.
Старики просто ушли обратно в другую комнату, оставив меня одного с моей виной и слезами. Я сидел в той комнате какое-то время, пытаясь совладать с собой. Успокоиться я сумел к тому времени, когда Мэри вошла меня проверить. Я ей соврал, сказал, что все в порядке, просто чувства нахлынули, очень рад быть дома. Врать ей было неправильно, и я видел, что она не поверила. Я не хотел испортить ей вечер, мое присутствие здесь много для нее значило. Все, что мне нужно было, — просто продержаться этот вечер, не осрамив ее окончательно и не оттолкнув от себя всю семью.
Наконец пришло время ужина, и мы все собрались в столовой. И боже мой, что за пиршество. Служанки приготовили изумительный набор: говядина, свинина, баранина, лосось, гусь, курица, — и столько вина, хлеба с маслом, овощей и пудингов, что ребята на фронте были бы сыты и довольны месяцами.
Но мясо… боже мой, святые Иисус, Мария и Иосиф, ЧЕРТ ПОБЕРИ, МЯСО.
Вы должны понять: я только что провел три года, еле держась на одних заплесневелых галетах со сливово-яблочным джемом, подгорелом рагу из консервированной тушенки и жидком чае с грогом. Мой желудок не видел такой подачи еды целую вечность. Я чувствовал, как во рту собирается целый океан слюны, пока я входил в этакое эйфорическое, будто гипнотическое состояние. Мне подали мою порцию, и чудесный запах всего этого был просто опьяняющим. И как только я откусил тот первый кусок этой сочной, нежной, приготовленной до совершенства свинины…
«ЧТО, РАДИ БОГА, НА ТЕБЯ НАШЛО?!?» — завизжала тетя Гвинет самым пронзительным, самым нервотрепным гарпиевым криком, на какой была способна. Я поднял глаза и увидел, что все за столом глазеют на меня, ошеломленные и с округлившимися глазами, будто я выпотрошил на столе гунна штыком.
Я посмотрел на свою тарелку и увидел, на что они так отреагировали.
Я устроил из своей тарелки бойню. Наполовину обглоданная, разодранная еда была везде, вывалилась в этой суматохе на стол. Приборы рядом со мной остались нетронутыми: я загребал еду в глотку руками. Слюна и мясной сок стекали у меня по подбородку. Я был раздавлен. В одно мгновение, будто без всякой власти над собой, я утратил всякое приличие и превратился в выродившегося зверя.
Сделавшись изгоем этого вечера, я выбежал из комнаты и вышел наружу. Мне было совершенно стыдно за себя. Похоже, я сходил с ума. Расползался по швам. Что еще могло случиться, чтобы сделать этот вечер хуже?
И, будто по дьявольской подсказке, я увидел фигуру, выковыливающую ко мне из розовых кустов. Сперва я подумал, что это просто кто-то из родни или прислуги, подвыпивший. Я надеялся, что это всего лишь так. Что-то, чему я мог бы найти объяснение. Но потом я услышал этот голос.
«ПрОшУ… пРеКрАтИ нАшИ мУкИ…»
Нет. Этого не могло быть. Это был не сон. Я все еще не спал. Но вот он: труп Альбера, вываливающийся из кустов, приближающийся ко мне.
Я побежал обратно в дом, чтобы спрятаться от него, но получил потрясение еще большее. Тела. Ходячие трупы. Кажется, сотни, все в одной комнате, роем стягивающиеся ко мне.
Некоторых из мертвецов я узнавал, сквозь их гниль и высохшую кожу. Пол, Гарольд, Бейкер, Пламмер. Мои друзья. Все они были здесь, на этой мерзкой, извращенной встрече прежней компании.
«ПрОшУ… пРоШу, кОнЧи Э тО… пОкА нЕ пОзДнО…»
Войско упырей насело на меня, зажав в углу гостиной, ощупывая и хватая меня своими холодными липкими руками. Я кричал и кричал, плакал, как младенец, надеясь, что они уйдут, но они все лезли, глядя на меня в упор своими жуткими, молочно-белыми, немигающими глазами. Я стиснул глаза и пожелал, чтобы этот кошмар кончился. Я пожелал смерти.
Когда я открыл глаза, монстров не было, а на их месте была моя многочисленная родня. Все они сбились в кучку, старались не пускать в комнату детей и перешептывались между собой, глаза их были распахнуты от паники, а Мэри изо всех сил пыталась и меня утешить, и толпу успокоить.
Нас быстро проводил к выходу шофер. Тетя Гвинет уговаривала Мэри поместить меня в лечебницу, а сама Мэри села в экипаж со мной и Уинни. Всю дорогу домой мы не разговаривали, хотели держать ребенка подальше от предстоящей ссоры.
Когда мы добрались домой и уложили Уинни спать, она мне все выложила. Говорила о том, как странно я себя веду, как я, по сути, стал чужим в нашем собственном доме. Я почти не сопротивлялся — да как я мог? Она была права. Со мной что-то было не так.
27 апреля 1917 года.
Последние несколько дней были адом. Мэри все еще злится на меня; после нашей большой ссоры мы не разговаривали. За ужином мы просто сидим за столом молча и ковыряем наши скудные объедки. Мне ужасно жаль Уинни, несправедливо, что она оказалась между нами.
Я живу в сарае; в дом захожу редко. Пробовал найти в городке хоть какую-нибудь работу, раз фермерство мне больше не годится, а мне нужно было хоть какое-то отвлечение, но никто не берет. К тому же слухи о моей маленькой выходке на празднике по случаю возвращения дошли до горожан. Я их слышу — как они шепчутся и сплетничают обо мне у меня за спиной всякий раз, когда я захожу в городок, а захожу я теперь только в паб, чтобы утопиться в спиртном. Они думают, что я не слышу, как они говорят обо мне, как надо мной насмехаются, а я слышу.
Раньше я думал, что после лет обстрелов слух у меня начисто отбит, но почему-то теперь я слышу все. Их частные разговоры, их скрытые признания, их самые глубокие, самые темные тайны, которые звучат лишь за закрытыми дверями их домов и в исповедальне. Все это приходит ко мне, отдаваясь эхом в катакомбах моего разума, как рев и кричалки футбольного стадиона.
Если бы только это было худшим. Мне еще и видится всякое.
Видения. Они становятся хуже. Чаще. Свирепее. НАСТОЯЩЕЕ. Я пробовал вообще не спать, будто это заставит их уйти, но это оказалось глупостью. Теперь они появляются и когда я не сплю, всегда в тенях, краем глаза, там, где никто больше их не видит. Образы мертвых людей. Они уставляются на меня этими глазами, этими страшными глазами. Их рты не движутся, но я все равно слышу, как они говорят своими тошнотворными сипящими голосами, призывая, нет, требуя, чтобы я лишил себя жизни и дал им покой. Но иногда я вижу нечто еще худшее: я вижу себя, в облике той твари, того монстра, пожирающего мою беспомощную жену и ребенка.
Я пью и пью, до того, что почти отравляю себя и почти захлебываюсь собственной рвотой, но все едино — виде́ния остаются. Я не могу никому рассказать, что со мной происходит. Мне бы никогда не поверили. Никогда бы не поняли. Они не знают, через что мы прошли. Что нам пришлось делать, чтобы вернуться домой. Они не знают, и им нет дела. Они любят солдат, пока те не вернутся домой и с ними не придется возиться.
Ничто из того, что я делаю, не избавляет от вины. От вины за то, что я жив, когда столько других погибло, и от неотступного чувства, что я этого права не заслужил. Чем я такой особенный? Почему это я заслужил жить вместо остальных? Или само выживание — какая-то извращенная кара от высших сил?
Мы… я очень устал, но не могу найти покоя. Я злюсь, но мне не на что обрушить эту злость. И я очень голоден, но сколько бы я ни съел, не могу утолить свои аппетиты.
28 апреля 1917 года.
По просьбе Мэри приходил врач, чтобы меня осмотреть. Я сказал ему, что не спал, и он дал мне таблетки, какой-то барбитурат, чтобы с этим помочь. Он также предупредил меня, чтобы я оставил спиртное, но, будь у него мои глаза, он был бы пьян не меньше моего. Альбер был в комнате вместе с нами, стоял в углу, но, похоже, никто, кроме меня, его присутствия не замечал. Он теперь почти скелет; единственное, чем я отличаю его от остальных, — его изодранная, в засохшей крови, выцветшая синяя куртка.
Он отвел Мэри в другую комнату поговорить «наедине», но я все равно его слышал: он рекомендовал отправить меня в лечебное учреждение. Она колебалась, но в конце концов согласилась это обдумать.
Прошло достаточно времени, чтобы она отошла от всей истории с ужином, так что мы понемногу снова начали разговаривать. Но это тяжело. Так много я от нее скрываю. Так много она скрывает от меня. Как будто мы оба боимся, что, если скажем друг другу, о чем думаем, небо вдруг начнет падать и мир кончится, — а такого у нас никогда не бывало; черт, наша открытость друг перед другом была главной силой нашего брака.
Но настоящая жертва во всем этом — наша дочь. Она достаточно взрослая, чтобы видеть, что с папой что-то не так, но слишком мала, чтобы по-настоящему понять почему. Я слышу ее по ночам, когда мама укладывает ее в постель, как она задает вопросы обо мне и о том, почему я теперь такой страшный. Что мне с этим делать? Мой собственный ребенок меня боится.
Боюсь, мой брак, моя семья и моя жизнь рассыпаются, а я слишком постыдный трус, чтобы что-то с этим сделать.
1 мая 1917 года.
Я больше не могу этого выносить…
Таблетки… я их принимал, и какое-то время они помогали. Хотя я не назвал бы это отдыхом, я все-таки спал в собственной постели, без кошмаров. Но когда я просыпался… я оказывался не в своей постели.
Хождение во сне. Прежде со мной такого никогда не бывало, и как я умудряюсь надеть ногу без сознания — не имею ни малейшего представления, но теперь каждый раз, просыпаясь, я оказываюсь в совершенно другом месте, не там, где закрыл глаза: в кладовой, жадно поедая еду, на крыльце, бродя посреди поля, стоя над Уинни и Мэри, пока они спят.
А сегодня я проснулся в сарае… и скот, мой бедный скот…
Сарай выглядел так, будто внутри взорвалась бомба. Треснувшие, расщепленные деревянные стены были измазаны кровью, внутренностями и клочьями пропитанной кровью овечьей шерсти. Все животные были мертвы, разодраны, выпотрошены и наполовину съедены.
На стенах, выцарапанные в дереве глубокими, неровными бороздами, были три слова:
ВЫПУСТИ.
МЕНЯ.
НАРУЖУ
Я посмотрел на свои руки. На свои окровавленные, разодранные руки, с кусками свиной кожи и деревянными занозами под ногтями. Как-то во сне я…
Я вдруг понимаю, каким я был глупцом. Альбер был прав. Я не должен был выжить в ту ночь. Я ПРОКЛЯТ. Я чувствую это, как оно ползает и извивается у меня в черепе, будто мерзкий червь. Другое существо, со своими собственными адскими намерениями и желаниями, делит со мной тело, захватывая его, когда я не бодрствую. Демон.
Я вычистил сарай как мог, но от запаха избавиться не смог.
3 мая 1917 года.
Оно оставляет мне записки — в те минуты, когда я закрываю глаза и мое тело непроизвольно отключается от нехватки сна. Оно черкает что-нибудь в моем дневнике или царапает на стенах моими ногтями.
По какой-то причине — назовите это опытом или поступком от полного отчаяния — я пошел в сарай и… поговорил с ним.
Я написал в дневнике:
Что ты?
Я улегся на кучу сена и позволил разуму уплыть. Через несколько минут я проснулся и нашел ответ:
ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я.
И так мы продолжили дальше.
Мы встретились во Франции?
ДА.
Что тебе нужно?
ГОЛОДЕН.
Голоден до чего?
ГОЛОДЕН ДО ПОРОСЕНКА.
Поросенка?
МАЛЕНЬКОЙ.
НЕЖНОЕ МЯСО. СЛАДКАЯ КРОВЬ.
Прости меня, Мэри. И прости меня, Уинни. Но теперь я знаю, что должен сделать. Пока не поздно.
4 мая 1917 года.
Я не могу. Я не могу этого сделать.
Нож был у меня в руке, лезвие прижато к вене. Я собирался это сделать. Я должен это сделать. Я ХОТЕЛ это сделать.
Но оно мне не позволило.
Мышцы в моем теле напряглись, а потом онемели. Прежде чем я успел даже прорезать кожу, я потерял власть над своей рукой. Одержимая, моя рука взяла нож и рассекла мне ладонь. Я поморщился от боли, но, едва увидев густой, бьющий поток яркой красной крови, я почувствовал непреодолимое желание высунуть язык и слизывать кровь в свой голодный рот. И боже мой, я смаковал этот тошнотворно-сладкий вкус, пока он обволакивал мои вкусовые сосочки и скатывался мне в горло.
Мне казалось, что я в раю, тогда как на самом деле я только что попал в ад.
То же самое случилось, когда я попытался повеситься. И когда я попытался проглотить остаток этих сонных таблеток. И потом, когда я попытался воспользоваться ружьем. Оно не даст мне умереть. Оно не может. Ему нужно мое тело.
Мертвецы не дают ни советов, ни слов поддержки. Остается лишь их пустой, осуждающий взгляд…
Время уходит… через пару дней луна будет полной…
6 мая 1917 года.
Лежу в постели. Голова как в тисках. Тело ломит и жжет всюду, холодный пот пробирает до костей. Мэри кладет мокрую тряпку мне на потный лоб и дает сонные таблетки, но я выплевываю их, когда она не смотрит. Я не сплю уже сутками. Не могу спать. Не могу дать ему власть. Вот почему я в таком состоянии. Оно знает, что срок почти пришел. Держит меня слабым, чтобы я не убежал.
Я щиплю и обгрызаю корку на ладони, и под слоями мертвой кожи там… нет, не волосы, шерсть. Клочья гладкой черной шерсти прячутся под красной плотью.
В этой битве воль я проиграл. Я это чувствую. Оно крепнет, вызывая судороги и ломоту, пока прогрызается сквозь мое тело, как огромный жирный клещ.
День за днем его голос, его чудовищные желания все громче отдаются эхом в моем мозгу, а оно получает все больше власти. Оно хочет обесчестить мою жену. Съесть моего ребенка. Расписать стены их кровью и разорить весь этот проклятый городок. И его час придет.
Осталось всего несколько часов до закатa. А я так страшно голоден…
__________________________________
Оригинал: «Warwolf, part 4», John09101
Подписывайтесь на наш телеграм-канал, чтобы не пропустить новые переводы
Всегда главным монстром остаётся человек.