Вальдемар Бубен: философия импотента
Поскольку прежнее пристанище наше было низвергнуто в бездну запретов российских властей, а древние знания оккультные оказались преданы анафеме и наречены деяниями еретическими да экстремистскими, мы, сплочённые незримыми узами единого эгрегора и ведомые зовом тайных сил, постановили совершить великое переселение нашего сообщества в сии новые чертоги.
Опыт критической спагирии… Синоптический компендиум для профанических дилетантов, метафизических мудозвонов и прочих спермогностических говноедушек.
В отечественной инфосфере, необъятном некрополе нереализовавшихся интеллектуальных демиургов, тератологической кунсткамере эмбриональных мессий и общероссийском колумбарии ноэтического самозванства, в этой исполинской, смердящей, философско-фекальной клоаке, где каждый недоразвившийся гностический сперматозоидик, всякая недоношенная онтологическая педовка/нетакуся и каждый самозваный мудохристос с маминым молочком на губёнках воображает себя последним депозитарием Абсолютного Духа, мне не так давно посчастливилось обнаружить очередного иерофанта.... Внимание... Вальдемар Бубен. Уже сама ономастическая конъюнкция антропонима с фамильным детерминативом предрасполагает к мистагогическим церемониалам. Вальдемар! Бубен! Бум-бум! Муди-муди! Пиздяк-пиздяк! Поэтический спекулятивист, оккультно-метафизический экзегет, герметический чёрт-знает-кто… Клоака саксонского монастырского скриптория. Апофатическая залупа в теософском подгузничке. Перипатетический калоед с неоплатонической клизмочкой в интеллектуальной прямой кишке. Имеется у отечественной ноосферы одна весьма примечательная идиосинкразия… Подписывайтесь, мои малюсенькие, кампанологическую кнопочку активируйте, субсидируйте иерофантика рублёвой ассигнацией, а не то эсхатологический эон исчерпывается, а за коммунально-бытовую инфраструктуру расплачиваться абсолютно нечем-с… Герметическая жопонька просит кушать!) А абсолютный Логос, хуё-моё, оказывается, не в состоянии самостоятельно оплатить интернет для очередного обоссанного апостола Софии. Бубен принадлежит, по крайней мере в той литераторско-идеографической ипостаси, в которой он предстаёт перед нашим критическим созерцанием, к парадигматической школе пневматологической эмбриопатии, где концептуальное зачатие осуществляется посредством Дугина, педагогическая инкубация протекает под юрисдикцией Серонхелии, а пубертатная дифференциация завершается под патерналистическим надзором сочинений Евгения Головина. Филогенетическая наследственность, прямо скажем, тератологически экстравагантная. Коммунально-метафизическая кондоминия. Малолетний пророчишечка фрикционно полирует собственный космоцентрический фаллокрипт о «Миф о вечном возвращении», покуда из-за гипсокартонной перегородочки доносится патернально-назидательное: «Вовочка, сыночек, ты опять насоплил?» И ведь, проказник! Всю простынь обслюнявил своими умозаключениями, которые имеют подозительное свойство исчерпываться коль обновить поисковик в браузере!) Весь неоплатонизм заляпал своей тёпленькой, мутноватой, философски совершенно бесплодной сентиментальностью. Результатом означенного теогонического мезальянса сделался этакий метафизический экспозит, гомункул муниципальной дистилляции, интеллектуальная галлиформная зиготочка, инкубированная под ультрафиолетовым светильником эзотерического самиздата. Вместо фетальной пуповины — геноновская цитаточка… Вместо плаценты — мокренькая лепёшечка сравнительно-религиоведческого говнеца....))))) Вместо пупочка — маленький герметический сфинктер, непосредственно соединённый с мировой душой посредством золотого мысле-провода. При всём вышесказанном я отнюдь не намереваюсь устанавливать аксиоматическую эквивалентность между Бубеном и вышепоименованными интеллектуальными фигурами. Можно до бесконечности полемизировать с Дугиным. Можно категорически дезавуировать его политико-метафизическую доктрину, историософские конструкции и эпистемологический инструментарий. Однако дядюшка Дугин, импонирует это кому-либо или провоцирует идиосинкразическое отторжение, сконструировал идентифицируемую систему концептуальных положений, располагает самостоятельной интеллектуальной биографией и демонстрирует способность к последовательной аргументативной экспансии на протяжении многосотстраничных трактатов. Можно испытывать непреодолимую антипатию к кафедральному собору, однако спутать готическую архитектонику с кинологической будочкой затруднительно… Не так ли-с? Между тем интеллектуальная конура нашего автора сложена из засохших философских козявок, чужих терминологических соплей и кусков сакрального сарut mortuum, скреплённых его собственной э слюной. Головин также не нуждается в моём апологетическом заступничестве. Его герметико-экзегетические интерпретации допустимо подвергать критической ревизии за историографический произвол, однако он обладал тем, что совершенно невозможно приобрести посредством механического репродуцирования терминологических конструкций: идиосинкратической оптикой, литераторской акустикой, автономной мифопоэтической космогонией. А это, извольте-с, уже нечто… Между субъектом, способным воспринять пифагорейскую гармонию небесных сфер, и галлиформным петушочком, механически усвоившим лексему «сферы» и теперь декламирующим её из-под куриного насестика, зияет хиатус онтологической несоизмеримости...) Между музыкальным слухом и дрявой черепной коробкой, из которой давно вытекла вся серая масса, оставив размером с грецкий орех засохшее наполнение, в которую кто-то вставил флейту Гермеса, также наличествует известное акустическое различие. Однако крошечному Вальдемарчику тоже хо-о-очется! Хочется туда, в пантеон. Хочется сделаться не заурядным отроком с интеллектуальной ринореей, а эсхатологическим типа custōs philosophiae perennis, депозитарием предкатастрофической Традиции, транспортирующим прометеевский огонь через нигилистическую ноктюрну профанического космоса. А получается, простите за анатомическую конкретность, всего-навсего философский делитант, который в одной ручонке сжимает Генона, другой теребит собственное космическое Эго, а третьей, мистически невидимой, ковыряется в заднице Мировой Души в поисках утраченного Золотого Века. Ко-ко-ко, Логос! Ко-ко-ко, Нус! Ко-ко-ко, anima mundi! Пи-пи-пи, materia prima… Плюх-плюх-плюх...) Особенно симптоматически любопытна ситуация с герметической проблематикой. Здесь я вынужден временно приостановить сатирико-вивисекционные процедуры, ибо рассматриваемый предмет действительно заслуживает обстоятельной интеллектуальной дискуссии, а редуцировать целую дисциплинарную традицию до эпистемологической кондиции бубенчатого галлинария было бы несправедливостью по отношению к самой дисциплине. Герметическая словесность позднеантичной эпохи представляет собой гетерогенный текстуальный корпус греко-египетского культурно-интеллектуального синкретизма. Её историографическая генеалогия отнюдь не редуцируется к шаржированной легенде о примордиальной сапиенции, якобы непосредственно транслированной от допотопного иерофанта к современному администратору эзотерического интернет-дневничка. Не существует, как бы ни хотелось нашим мудогностическим пиздострадальцам, непрерывной сакральной спермопроводной магистрали, соединяющей мудя Гермеса Трисмегиста с интеллектуальной предстательной железой Вальдемара Бубена. Никто не завещал ему святого философского кала. Никто не передал ему ключей от апофатической жопы мироздания. Никто не возлагал на его головушку диадему верховного хранителя метафизической скупой душонкой. И совершенно незачем, право же, симулировать наследственное посвящение посредством ритуального натирания собственной терминологической мошонки цитатами из «Изумрудной скрижали». Впоследствии происходила последовательная кристаллизация новых алхимико-спагирических, астрологических, спекулятивно-философских и теургико-магических традиций. Средневековые арабоязычные и латиноязычные трактаты, ренессансная рецепция герметического корпуса, фичиновские переводческие предприятия, христианско-герметическая экзегетика, постренессансный оккультизм: все означенные феномены надлежит подвергать дифференциальному рассмотрению даже при исследовании их генеалогических интерференций. Однако к чему, спрашивается, эта утомительная диакритическая дифференциация, когда имеется возможность произвести универсальную синкретическую мешанину? Величественную гностическую блевотину! Тёпленькое алхимическое помойное ведрище, в котором плавают фичиновские цитаточки, неоплатонические козявочки, каббалистические соплюшечки и драгоценные спермокапельки германского мистицизма! Умопомрачительная спагирическая дыра! Solve et coagula, мой цыплёнок, растворяй да коагулируй, а если субстанционального материала для растворения и коагуляции не обнаруживается, то хотя бы пронзительно попискивай на псевдолатинском наречии, симулируя экзотермическую реакцию. Пук-пук, prima materia! Буль-буль, mercurius! Хлюп-хлюп, coniunctio! Философская спекуляция предполагает ноэтическое проникновение в эссенциальную структуру феноменов, а отнюдь не церемониальное фрикционирование собственного космоцентрического хуя об их категориальные поверхности. Вместо Magnum Opus — Magnum Simulacrum, великое произведение видимости… А если уж окончательно отказаться от благопристойной латинизированной эвфемистики, то....,
Обособленной интеллектуальной катастрофой представляется пресловутый Ungrund. Бёмевский термин, обозначающий безосновность, бездонную беспредпосылочность, нечто принципиально нередуцируемое к очередному позитивному онтологическому субстрату сущего. Концептуально затруднительная материя, предполагающая герменевтическую деликатность, спекулятивную выдержку, хотя бы рудиментарную дисциплину категориального мышления. Однако в манипулятивных ручонках отечественного мистагогического графомана Ungrund рискует подвергнуться транссубстанциации в универсальный метафизико-канализационный ревизионный лючок. В священное анальное отверстие Абсолюта! В бездонную онтологическую жопищу, куда можно скинуть любую интеллектуальную хуйню, любое категориальное калище, всякую недопереваренную философскую блевотину, а после, преклонив коленочки перед зловонным канализационным зевом, возопить: «О Ungrund!» Бедный Якоб Бёме. Пять столетий германской мистики ради того, чтобы очередной доморощенный хуемыслитель употребил его понятие в качестве ароматизированной туалетной бумаги для собственной философской задницы. Грандиозная и презренная категориальная контаминация. Ибо иррациональное совершенно не тождественно семантически бессодержательному. В корпусе Псевдо-Дионисия Ареопагита апофатическая теология предполагает методологически последовательную операционализацию отрицания. У Мейстера Экхарта дискурсивная дерзновенность неразрывно сопряжена с предельно концентрированной теолого-онтологической проблематикой. Означенные мыслители предпринимали попытку концептуализировать то, что оказывает принципиальное сопротивление концептуализации. Наши же парамистические эпигоны зачастую попросту оказывают сопротивление самой мыслительной деятельности. Дифференция, казалось бы, микроскопическая, однако по своим последствиям совершенно фатальная. Приблизительно как между экстатическим мистериальным восхождением и эпилептиформным пароксизмом. Как между дельфийской пифией и орнитологическим попугайчиком. Как между Deus absconditus и обыкновенной засранной мудой, спрятанной под бархатным покрывальцем терминологического пиздежа. Иногда, господчики, говно есть всего-навсего говно. Даже если оно греческое. Даже если оно апофатическое!) Перейдём теперь к литературно-эстетической проблематике. Особенно усладительным для моего критического созерцания оказался образ «искушённого фаллоса», погружающегося в титанические гидрологические бездны. Лексико-семантическая конструкция практически патентоспособная! Фаллос, умудрённый экзистенциальными перипетиями! Фаллос-ветеран! Фаллос, обременённый многовековой историко-культурной травматологией! Фаллос-диссидент! Фаллос-эмигрант! Фаллос, переживший инквизицию, Наполеоновские войны, распад Священной Римской империи и двусторонний геморрой европейского духа! Печальная философская залупонька, которая, прежде чем погрузиться в титаническую гидрологическую пиздень, непременно осведомляется, насколько глубоко означенная пиздень укоренена в архетипической структуре коллективного бессознательного. И, вне всякого сомнения, Phallus Adeptus, инициированный детородный орган, успешно преодолевший все градации мистериально-эзотерической институционализации, включая диссертационную апробацию исследования «Эротико-космогоническая семиотика гумидного первоначала в обстоятельствах хронической терминологической инсуффициенции». Магистр сакрального мудоведения, доктор сравнительной пиздософии, профессор кафедры генитально-онтологического пиздобольства! Phallus Philosophicus, увенчанный лавровым веночком, с золочёной мошоночкой, маленьким академическим хуёчком и торжественно выписанным дипломчиком «За выдающиеся достижения в области трансцендентальной залупогерменевтики». И всё это мокренькое, сморщенное, культурно-исторически травмированное великолепие обязано, оказывается, погружаться в титанические бездны! Куда именно, любезнейший? В примордиальную пизду Хаоса? В хтоническую жопу Кибелы? В сакральную канализацию Древнего Египта? Или просто в собственное самодовольное литературное шлачище? Разумеется, в мифопоэтическом художественном дискурсе фаллический символ способен исполнять космогоническую функцию. Он может обнаруживать корреляции с фертильностью, генеративностью, потестарностью, насильственной трансгрессией, танатологией, регенерацией витальности. Кибела, хтоническая матрица, prima materia, титанические стихиалии — весь означенный символико-мифологический материал предоставляет обширнейшие возможности для подлинного художественно-эстетического производства. Однако художественная работа предполагает, что символ включается в систему интерсимволических отношений, подвергается метаморфозам, диалектически эволюционирует, оказывает герменевтическое сопротивление однозначной интерпретационной редукции. Иначе любой хуёк, на который прилепили бумажную египетскую корону, следует считать воплощением Осириса, всякую мокренькую вагину — храмом Исиды. А здесь наблюдается какая-то помпезное фрикционное трение полового органа об историографию сравнительного религиоведения. Затрудняюсь установить, какой патологической составляющей здесь обнаруживается больше: метафизической эректильной дисфункции или терминологического приапизма. У мальчуганчика весь текст пребывает в состоянии перманентной тумесценции, а мыслительная потенция демонстрирует катастрофическую детумесценцию. Если произвести ритуальное обмазывание пениса мифонимическими аппликациями, означенный анатомический придаток отнюдь не транссубстанциируется в осирический скипетр. Он останется тем же маленьким, потненьким, философски безутешным хуёчком, разве что теперь покрытым липкой корочкой религиоведческого пиздежа. И проблематика заключается совершенно не в обсценности. Я испытываю эстетическую симпатию к непристойности, когда таковая обладает художественной виртуозностью. Люблю Рабле, люблю карнавально-соматический гротеск, люблю сакрилегическую метафоризацию, когда она обнаруживает в объекте непредвиденную семантическую перспективу, а не просто покрывает его вязким слоем лексико-семинальной секреции. Между раблезианской телесностью и эзотерической дудочкой наличествует дистанция практически космологического масштаба. Мне претит генеративная стерильность. Фаллическая символика, лишённая символообразовательной деятельности, — это отнюдь не дионисийская мистерия, а муниципальный культурно-досуговый комплекс «Дионис». Терминологический онанизм с последующей философско-когнитивной инконтиненцией. И аналогичная симптоматика обнаруживается практически повсеместно. Бубену нестерпимо хочется дискурсивно артикулировать принципиальную невозможность рационально-дискурсивного познания. Священная чернь, окроплённая соплями Софии, возвещает о поражение дискурсивного разума перед лицом собственного терминологического сарut mortuum. И что особенно умилительно, провозглашение несостоятельности всякого рационального мышления осуществляется посредством невообразимого количества словесного пиздежа, синтаксического мудозвонства и философско-сперматической словоблудятины. Ебически грандиозный парадокс! Чтобы доказать невозможность высказывания, маленький гностический пиздоболик вынужден беспрерывно высказываться, пока из всех его герменевтических отверстий не начинает сочиться тёпленькая, густая, терминологически ароматизированная бредня!) По какой, любезнейший мой плеромический птенчик, онтологической необходимости я обязан просиживать штаны с диогеновским светильничком в спелеологических кавернах твоей синтаксической архитектоники, предпринимая археологические изыскания мыслишки, которую ты самолично туда даже не депонировал? По какой, мать твою в метафизическую утробу, причине мне надлежит вооружаться герменевтическим пинцетиком и погружать собственные интеллектуальные ручонки в твоё зловонное категориальное калище, выискивая там хотя бы крошечную, полупереваренную, несчастненькую мыслишечку?)) Почему я должен совершать спелеологический анабазис в заднепроходные катакомбы твоего словесного пиздобольства, продираться сквозь сталактиты засохшей философской жижи, преодолевать подземные озёрца неоплатонической дряни, чтобы в конце концов обнаружить, что в самом центре означенной пещерной системы торжественно возлежит совершенно пустая, зато замечательно отполированная залупа? Нет уж, миленький мой хуегностик!)) Изволь самолично извлечь из собственного семантического ануса хотя бы одну пригодную к концептуальному употреблению мысленную какашечку, прежде чем предлагать окружающим принять участие в твоих испражнениях. Ко-ко-ко, anima mundi! Ко-ко-ко, Azoth! Ко-ко-ко, Rebis! Ко-ко-ко, ouroboros! Ко-ко-ко, athanor! Куд-кудах, Mercurius philosophorum! Муди-муди, Ungrund! Пиздю-пиздю, pleroma! Хуй-хуй-хуй, hieros gamos! Буль-буль, prima materia! Хлюп-хлюп, aqua permanens! Сру-сру, solve et coagula! Соплюшечка-соплюшечка, lux aeterna! Deus absconditus! Abyssus abyssum invocat! Пук-пук, pneuma! Бздю-бздю, nous! Ку-ка-ре-ку, philosophia perennis! Ой, батюшки...) Контраргументативные интервенции, разумеется, объявляются недопустимыми. Поскольку критический интерлокутор, само собой разумеется, не располагает необходимой мистериальной инициацией. Он профанический филистер, позитивистический кретин и онтологически непросвещённый субъект. Не причащался святого сперматикума!!!) Следовательно, всякое его возражение, каким бы аргументативно состоятельным оно ни представлялось, подлежит утилизации в говнопроводе. У него перманентно осуществляется инициационный процесс. Только в какую именно институциональную или сакральную кондицию — совершенно неясно. В интеллектуальную элиту? Маловероятно. В поэтическое сословие? Крайне сомнительно. В оккультно-герметическое жречество? Или в почётное братство вселенских мудозвонов? А-ля... этих... телевизионщиков!) Может статься, речь идёт о мистериях Великой Космической Жопы, или, сука, посвятительной процедуре сакрального говноедения? Отчего же, в самом деле, нет-с?
И вот чего означенным персонажам следовало бы испытывать неподдельное интеллектуальное стыдосознание: они подвергают комической девальвации предметные области, совершенно не обладающие имманентной комичностью. Они экспроприируют традиции, формировавшиеся и подвергавшиеся многовековой герменевтической реконфигурации, комплексные системы символических корреспонденций, по-настоящему великолепные ноэтические безумства, внутри которых человеческая мысль предпринимала титанические усилия по обнаружению собственных трансцендентальных пределов, и трансмутируют всё это в вербально-галлиформный птичник. В исполинский философско-фекальный курятник, в гностический бордель, в герметическое пиздохранилище, в обоссанный инкубатор, где вместо золотых яиц мировой мудрости несутся маленькие, тёпленькие, подозрительно мягкие катешки. Каждый вылупившийся гомункул тотчас принимается размахивать собственным интеллктуально-коротким членом, потрясать терминологическими мудями и вопить о необходимости восстановления онтологического величия европейского человечества. Господи, да вы же сами... собственноручно обгадили тот самый интеллектуальный алтарь, перед которым теперь столь театрально рыдаете!
После очередной герметико-риторической эквилибристики возникает непреодолимое желание захлопнуть не только опус очередного оккультного псевдодемиурга, но и совершенно непричастный к этому интеллектуальному безобразию трактат Бёме. Хочется принести Плотину посмертные апологетические извинения. Ласково погладить переплёт «Эннеад». Попросить у Прокла прощения за то, что его многострадальные ипостаси были насильственно вовлечены в эту вакханалию. Вытереть с платоновского Блага липкую терминологическую сопельку, осторожно извлечь из аристотелевской энтелехии застрявший там метафизический пенис, промыть прохладной водой заплаканное лоно Мировой Души, которую эти обоссанные наследнички Традиции успели окончательно измордовать своей герменевтической онанистикой. И наиболее уморительным представляется обстоятельство, что именно означенный цирково-эсхатологический балаган с максимальной акустической интенсивностью оплакивает декаданс высокой культуры. Рыдает! Сопливится! Сотрясается от историко-философских колик... Размазывает по ланитам тёплую гностическую блевотинку, испускает траурные пуки, скорбно потряхивает собственной неоплатонической мошоночкой и возопиет: «Погибла Европа! Погибла Традиция! Погибло сакральное человечество!» А откуда, спрашивается, доносится сей эсхатологический вопль? Из самой глубины интеллектуального сортира, где наш говноапостол торжественно обосрался последними остатками самостоятельной мысли.
Господчики, так ведь вы и составляете её погребально-ритуальную команду. Каждое подобное чадушко интеллектуально-инцестуозной репродукции воображает себя последним автохтонным представителем ЕВРОПЕЙСКОГО духа. Неким полутеургическим анахоретом, который посреди эпохи технократического варварства единолично сохранил мнемонический доступ к подлинной онтологической архитектонике Космоса.Вся его интеллектуальная деятельность исчерпывается преимущественно торжественным встряхиванием чужих категориальных бубенцов, ритуальным облизыванием засохших философских залуп и непрестанным истечением водянистого, концептуально бесплодного словесного поноса. И самое отвратительное здесь даже не физиологическое уродство означенной литературной процедуры, а её невероятная претенциозность: маленькая семантическая дерьмо-кладка, ещё не успевшая остыть...
Что ж-с, Вальдемарушечка… Возобновим наше Magnum Opus. Albedo. Алхимическая альбификация. Пургативная десквамация. Бедненький адептик приступает к люстрационному омовению собственной вербально-соматической тушки росистыми конденсатами Софии. Альбический лебедь распростирает свои пневматологические крылышки. Селена осуществляет анабазис над герметически закупоренной реторточкой. Аквиферная субстанция мелодически журчит, гидродинамически булькает, перистальтически расплёскивается… Флуктуирует в стекловидном абдоминальном вместилище. И наш герметический цыплёночек, сплошь облачённый в мистагогическую мыльную эмульсию, уже галлюцинаторно репрезентирует себя субъектом, окончательно десакрализовавшим собственную профаническую контаминацию. Ох, беленький! Ох, чистенький! Ох, спермально-просветлённый философ... Весь в благодатной пеночке, весь в ангелической соплюшечке, весь в серебристом выделении первоначальной Софии!!!) Категориальная жопонька герметически закупорена золотой пробочкой Традиции. Ни единой профанической буберехи! Ни единого материалистического пука! Одно только благородное, девственно-белое, совершенно божественное спермосияние. Альбический лебедь, расправив свои мокренькие философские крылышки, начинает мелодически клокотать, будто священную птицу засунули задницей в неоплатоническую стиральную машинку, предварительно наполнив барабан тёплым гностическим муссом. Пургативная десквамация! Этак сказать-с... Лунарная клизмочка для воспалённого Абсолюта... Из реторточки доносится нежное хлюпанье. Буль-буль! Пук-пук! Пиздю-пиздю! Очищается душенька! Вываривается философская кучка, чтобы впоследствии, согласно предписаниям высшей спагирии, подвергнуться окончательному превращению в драгоценный самородок....) Rubedo. Алхимическая рубификация. Терминальная консуммация. Coniunctio oppositorum. Лапидогенез Lapis Philosophorum. Хрисопея. Диадематическая коронация. Rex Rubeus. Иерогамическая интеграция солярного и лунарного принципов. Экстракция рафинированного самодовольства из абсолютного философско-онтологического nihil. Грандиозная космо-овипарная продукция… Ко-ко-ко... Космическая жопонька разверзается навстречу первозданному Логосу, а из её апофатически бездонных недр, сопровождаемый благоуханием тысячелетней онтологической канализации, величественно выползает философский камушек..... Маленький, красненький, скользенький, ужасно самодовольный камушек! Не камень даже, а этакая багровая, термически прокалённая корочка. Rex Rubeus! Совокупление противоположностей, великий иерогамический брак солярного члена и лунарной влагалища, завершается появлением на свет прелестного маленького говногомункула, которому предстоит унаследовать всю совокупность философского бессмыслия своего духовного родителя. Из философской кальки. Нет, я вполне допускаю, что среди означенного терминологического детрита способна укрываться аутентичная художественная сенсибильность. К ноктюрнальному, архаическому, обсценному, нуминозному, интердиктному. Возможно, под стратифицированными залежами символико-аллегорических висцеральностей действительно пульсирует какое-нибудь витальное сердечушко. Возможно, наш миниатюрный мистагог однажды и впрямь испытал некое экстраординарное переживание, субъективно показавшееся ему достойным художественно-языковой экстериоризации. Возможно, под многометровыми напластованиями гностической пиздятины, под сталактитами засохшей ушной серы, под липкими отложениями герметической блевотинки, среди всех этих интеллектуальных посредственностей, литературных обломков и метафизических говносгустков действительно теплится нечто живое. Маленькая, бледненькая, перепуганная мыслишечка, попавшая в отвратительный философский нужник и теперь безуспешно пытающаяся выбраться из него, не испачкавшись в очередной порции неоплатонического маразма. Быть может, где-нибудь под алхимической мошонкой самодовольного мистагога ещё сохранился крошечный рудимент художественного слуха. Быть может, под чудовищной коркой спагирического пиздежа таится подлинное переживание, которому просто не посчастливилось найти собственную словесную форму. И тогда особенно печально наблюдать, как всякое подобное зарождение самостоятельной мысли немедленно подвергается ритуальной кастрации терминологией. Едва успеет проклюнуться маленькое, ещё беззащитное художественное чувство, как на него уже нисходит жирная, потная, многосотстраничная задница Традиции. Хрусть! И нет сердечушка. Нет мыслишечки. Нет никакого произведения. Одна только тёплая, гносеологически ароматизированная кашица из раздавленного таланта. Отроческая влюблённость в астрономическую космографию ещё не конституирует Кеплера. В твоём окружении — Эоны, Архонты, Сефироты, Гипостазы… В твоём окружении — рубиновые львы и альбические орлы, нигредические вороны и философско-алхимические пеликаны. Ты расклевал чужие символы, проглотил чужие метафоры, переварил чужие космогонии, высрал их обратно в виде тёплого, липкого, совершенно безличного философского дерьма и теперь, потряхивая своей малюсенькой эсхатологической промежностью, требуешь признать означенное испражнение новым ОТКРОВЕНИЕМ. Где же твои собственные перья, мистагог?.. Где твои перья?
