Тоже люди
Покатай это на языке. Чувствуешь привкус? Металл, прогорклое масло, дешевый бурбон и пепел сожженных мостов. Я смотрю на них через затемненные очки — единственный щит между моей сетчаткой и этим слепящим, вибрирующим ужасом обыденности.
Вот идет один. Серый плащ, портфель из кожзама, лицо, стертое, как старая монета. Ты думаешь, это декорация? Статист? Нет, брат, нет. Это, блядь, тоже человек. И в этой фразе — приговор. Не оправдание, слышишь? Не «ну, он же тоже человек, прости его». Нет! Это диагноз. Это красная мигающая лампочка на приборной панели тонущего самолета.
Тоже люди.
Это значит, что в его черепной коробке, в этом костяном лабиринте, где Минотавр давно сдох от передоза скукой, варится тот же ядовитый бульон, что создал инквизицию, напалм и реалити-шоу. Я вижу их, эти ходячие мешки с протоплазмой, и напоминаю себе: осторожно, высокое напряжение. Осторожно, хищная фауна.
Ритм рвется. Тахикардия города.
Они ползут по улицам, как муравьи, накачанные бензедрином, каждый заперт в своей зеркальной капсуле эго. Я вешаю на них ярлык — «Тоже люди» — как табличку на клетку с тигром-людоедом в зоопарке, который забыли покормить. Это напоминание мне: не расслабляй булки. Не поворачивайся спиной. Потому что нет зверя лютее, нет твари изощреннее, чем этот двуногий примат, научившийся лгать и нажимать на курок.
Ты видишь бабушку с тележкой? Тоже человек. В ее прошлом могут быть доносы, в ее будущем — проклятия, от которых скиснет молоко в твоем холодильнике. Видишь менеджера, жрущего свой пластиковый сэндвич? Тоже человек. Потенциальный предатель, латентный садист, король своего крошечного, вонючего офисного королевства.
Вселенная — это бесконечная библиотека, где каждая книга — это биография мудака. И мы читаем их, давимся, но читаем.
Боже, как же это красиво в своей чудовищности! Этот хаос, маскирующийся под порядок. Я иду сквозь толпу, разрезая пространство плечами, и шепчу мантру: тоже люди, тоже люди, тоже блядские люди. Это не гуманизм, нет. Это зоология выживания. Это осознание того, что ты заперт в лифте с семью миллиардами сумасшедших, и у каждого в кармане заточка, а в голове — симфония разрушения.
Почему «тоже»? Вот где игла в яйце, вот где смерть Кощея. Потому что зеркало не врет. Я смотрю в их глаза — мутные, бегающие, жадные — и вижу свое отражение, искаженное, гротескное, но узнаваемое. Я тоже человек. Я тоже этот мудак. Мы одной крови, ты и я, и эта кровь отравлена с рождения.
Мы — грибок на теле планеты, возомнивший себя садовником.
Воздух дрожит. Реальность плавится, стекает по стенам зданий, как часы Дали, только вместо времени утекает надежда.
Так что, когда я говорю «тоже люди», я не призываю к милосердию. Я взвожу курок своей бдительности. Я маркирую минное поле. Возможно это самые лютые мудаки во Вселенной. Они изобрели искусство, чтобы оправдать свои пороки, и философию, чтобы объяснить свою жестокость. Они способны на такую низость, от которой покраснел бы сам Дьявол и попросил бы политического убежища в раю.
И вот я стою на углу, в этом бедламе, в этом цирке уродов под открытым небом, затягиваюсь сигаретой до фильтра, до жжения в легких, и выдыхаю дым в лицо вечности.
— Эй, ты! — кричу я безмолвно прохожему. — Ты, кусок мяса, обтянутый иллюзиями! Я знаю, кто ты.
Ты тоже человек.
И это звучит как приговор высшей меры, который мы исполняем каждый день, просто просыпаясь утром. Аминь.