Свои⁠⁠

Корень вернулся из Рыжего леса на третий день, когда его уже перестали ждать.

Ждать перестали не сразу. Первые сутки Митяй сидел у ворот бункера на Янтаре и вслушивался в рацию так, будто мог силой выдавить из неё голос. На вторые сутки Хмурый молча вычеркнул Корня из списка на паёк, и Митяй ударил его, а потом сам же принёс ему мокрую тряпку к разбитой губе. На третьи сутки они пили. Не за упокой, до этого не дошло. Просто пили, как пьют, когда слово ещё не сказано, но все его уже думают.

Я был там. Ждал Сахарова, у которого ко мне всегда находились вопросы, а у меня к нему — ни одного ответа. Бункер учёных стоял, как всегда, на краю болота, над ним висел тяжёлый жёлтый туман, а из тумана поднимались остовы заводских цехов, будто кости в мутной воде.

Корень вышел из тумана ближе к вечеру.

Шёл он медленно и очень прямо, как ходят люди, которые долго не верили, что дойдут. Комбинезон в рыжей хвое, лицо серое, автомат на ремне стволом вниз. Часовой у ворот вскинул ствол, потом узнал, заорал, побежал за остальными.

Митяй вылетел первым. Без куртки, без оружия, с кружкой в руке, которую так и не поставил.

— Корень! Корень, сука, живой!

Он схватил его за плечи, затряс, засмеялся. Подбежал Хмурый, за ним Серёга Лапоть и вечно сонный Борман.

Корень смотрел на них. Долго, внимательно, по очереди на каждого.

Потом осторожно снял с плеча руку Митяя и сделал шаг назад.

— Вы кто такие? — спросил он.

---

Сначала смеялись. Потом перестали.

Корня отвели в бункер, усадили у печки, дали чаю. Позвали медика. Медик посветил фонариком в глаза, пощупал пульс, посмотрел на ладони, на шею, на затылок. Ничего. Ни ожогов, ни следов пси-удара, ни «жгучего пуха» в волосах.

— Физически здоров, — сказал медик. — Истощён. Обезвожен. Остальное — не ко мне.

Корень сидел с кружкой и смотрел в огонь. Говорил спокойно, связно. Говорил, что его зовут Корень, что он вышел с группой из этого самого бункера пять дней назад, что шли они к Лиманску за «ночной звездой» по наводке Сахарова. Что в группе было четверо: он, Шрам, Венька Косой и Митяй.

— Я Митяй, — сказал Митяй.

Корень поднял на него глаза.

— Митяй худой, рыжий, — сказал он. — Шрам на подбородке, с детства, с велосипеда. Митяй погиб у моста через Припять. Позавчера. Я его сам в воронку от «трамплина» уложил и камнями завалил, потому что копать там нечем.

Митяй был темноволосый, широкий в плечах, и подбородок у него был гладкий.

В бункере стало тихо. Только печка трещала, и где-то за стеной гудел генератор учёных.

— А я тогда кто? — спросил Митяй. Голос у него был нехороший.

— Не знаю, — сказал Корень. — Честно, мужики. Не знаю.

---

Ночью все разошлись по койкам, но никто не спал. Это было слышно. Когда люди спят, они дышат иначе.

Я сидел у печки. Корень тоже.

Мы с ним раньше почти не разговаривали. Пару раз пересекались на Свалке, один раз сидели в одном укрытии, пока над Агропромом бушевал Выброс. Он тогда рассказывал про сына, который остался на Большой земле, и про то, что пятый год собирается вернуться и пятый год не возвращается.

— Тихий, — сказал он негромко. — Тебя я помню.

— Я знаю.

— Хоть кого-то помню. — Он усмехнулся. — Ты один такой же.

Он замолчал, а я слушал.

Я не люблю это делать. Чужая голова — не комната, куда можно войти. Скорее, колодец: заглянешь, и что-то обязательно заглянет в ответ. Но иногда мысли человека звучат так громко, что не слушать невозможно. Особенно ночью. Особенно у огня.

Его память была целой.

Это меня и напугало. Будь там дыры, путаница, обрывки — я бы понял: пси-удар, контузия, лес поработал. Так бывает. Но у Корня всё было на месте. Пять лет в Зоне, день за днём. Шрам, который учил его бросать болты левой. Венька Косой, который боялся крыс больше, чем снорков. Рыжий Митяй, хохочущий у костра, с куском обгоревшей колбасы на палочке. Позавчерашний мост, хлопок «трамплина», Митяй, отлетевший в сторону, как тряпичный. Камни. Тяжёлые, холодные, один за другим.

И бункер на Янтаре. Тот самый. С этой самой печкой. С Сахаровым, тем же самым. С тем же жёлтым туманом за окном.

Только люди вокруг печки были другие.

Это была не выдумка и не болезнь. Это была жизнь. Подробная, настоящая, прожитая. Чужая.

---

Утром пришёл Сахаров. Выслушал, кивал, задавал вопросы, записывал в блокнот. Под конец снял очки, протёр их и долго смотрел на Корня без них, будто так лучше видно.

— Где именно вы шли через лес? — спросил он.

Корень показал на карте. Старая просека, мимо бывшей лесопилки, вдоль ручья.

— А вот здесь, — палец Сахарова опустился на место у самой излучины, — ничего странного не почувствовали?

Корень подумал.

— Было. Шли от моста обратно, уже вдвоём со Шрамом... нет. Шрам ещё раньше отстал. Я один шёл. Там у ручья воздух дрожал, как над «жаркой». Только не горячо. Холодно. Болт кинул — болт упал нормально. Я и пошёл.

— Болт вернулся?

— В смысле — вернулся?

— Вы его подобрали?

Корень помолчал.

— Нет, — сказал он медленно. — Не нашёл. Решил, в хвою ушёл.

Сахаров надел очки и ничего больше не спросил. Только в блокноте что-то подчеркнул. Дважды.

---

Митяй три дня не подходил к Корню. Ходил вокруг, как пёс вокруг незнакомой вещи, которая пахнет хозяином. На четвёртый день не выдержал.

Я видел это со стороны. Сидел на ящиках у ворот, чистил автомат. Митяй подошёл к Корню, который курил у стены, и встал рядом. Долго молчал.

— Слушай, — сказал наконец Митяй. — Ну допустим. Допустим, ты не наш. Допустим, ты оттуда, из своего... из того места. Где у тебя другой Митяй.

— Рыжий, — сказал Корень.

— Рыжий. — Митяй кивнул. — А наш тогда где?

Корень не ответил.

— Наш Корень, — сказал Митяй, и голос у него сломался посередине слова. — Он мне жизнь спас. На Свалке, в позапрошлом году. Когда кровосос. Он меня на себе тащил, километра три. Я тебе это просто так говорю, ты не помнишь. Ты не можешь помнить. Но ты понимаешь, да? Он где?

Корень смотрел на него долго.

— Если я правильно понимаю, — сказал он, — то он сейчас сидит у той же печки. Только печка не эта. И мужики вокруг неё на него смотрят, как ты на меня. И говорят: Митяй рыжий был, Митяй у моста погиб, ты кто вообще такой. А он им: я Корень. А они ему: Корень на Свалке кровососа ножом. А он им: какого кровососа.

Митяй стоял неподвижно.

— И рыжий Митяй, — договорил Корень тише, — у них правда погиб. Позавчера. У моста.

Митяй развернулся и ушёл. Быстро, не оглядываясь.

Вечером его не было у костра. Хмурый сказал, что он сидит на старой цистерне за бункером и смотрит в сторону Рыжего леса. Пусть сидит, сказал Хмурый.

---

Через неделю Корень собрался назад.

Сказал об этом только мне. Ночью, у той же печки. Сказал, что пойдёт к ручью, к той излучине. Что если там правда что-то было, то оно, может, и сейчас есть. Что кинет болт и пойдёт следом. Что он должен попробовать, потому что там, у той печки, ждут, и сын на Большой земле, может, тоже ждёт, и, может, это вообще другой сын, и он должен знать.

Я слушал не его слова. Его мысли. Они были ровные, решённые. Под ними, глубоко, лежал страх, но страх обычный, человеческий, тот, что ходит с каждым сталкером за плечом.

— Не ходи, — сказал я.

Он посмотрел на меня.

— Знаешь что-то?

Я знал. Не всё, но кое-что. Знал, что у ручья больше ничего не дрожит. Что там просто ручей, просто рыжие сосны и просто хвоя, в которой лежит один старый болт, а второго нет и не будет. Знал так, как иногда знаю то, что ещё не случилось или случилось там, где меня не было. Объяснить это я никогда не мог. Даже себе.

— Там уже закрылось, — сказал я.

— Откуда ты...

Он не договорил. Многие не договаривают, когда смотрят мне в глаза.

Он долго сидел, опустив голову. Потом кивнул. Один раз.

---

Корень остался на Янтаре.

Первое время он путал имена. Называл Хмурого Шрамом, Лаптя — Венькой. Извинялся. Потом перестал путать. Учился заново: кто храпит, кто не ест перловку, кто как держит автомат, у кого какая примета на удачу. Учился так, как учат язык в чужой стране, когда понимаешь, что домой уже не вернёшься.

Митяй держался в стороне ещё месяц. Потом однажды я видел, как они вдвоём сидят у костра. Корень что-то рассказывал, а Митяй слушал и молчал. Потом Митяй коротко засмеялся. Неловко, как смеются от неожиданности.

А потом Корень протянул ему кусок колбасы на палочке. Обгоревший с одного бока.

Митяй взял.

---

Я часто думаю об этой истории.

О том, что где-то есть другой Янтарь, другая печка и другой Корень, который тоже учится новым именам. Что где-то рыжий Митяй лежит под камнями у моста, а здесь темноволосый Митяй сидит у костра и не знает, кого из двух Корней ему жалеть.

О том, что Зона, может быть, вовсе не злая. Ей просто всё равно, кто из нас где. Она перекладывает людей, как болты, и ни одного не теряет — просто не всегда возвращает на прежнее место.

И о том, что нет никакого способа проверить, на своём ли месте ты сам.

Корень хотя бы помнит свою прежнюю печку.

Я — нет.