СВ⁠⁠

Судьба ласкает молодых и рьяных,
Весь мир для них...

Вот, к примеру, кто не мечтал прокатиться в вагоне СВ с белокурой Жози — а? В Москву, например. Идти вдоль состава налегке, в безукоризненно сшитом костюме в невидимую полоску, пружинистой упругой походкой, чуть растягивая шаг. На сгибе руки нести плащ, но так, чтобы четыре пальца были спрятаны в кармане, а большой — на отлёте. Борсалино небрежно сдвинута на глаза, защищает от солнца (погода отличная) и маскирует взгляд, скользящий по окнам, высматривая заинтересованные лица попутчиц.

Билет, поклон проводнице — и в вагон, но с подветренной стороны, чтобы запах дорогих духов (кажется, «Жан Пату») упредил появление и возбудил воображение граждан причастностью к чему-то большему, чем их возможности.

Дальше открываете купе, проникаете в его лоно рассеянным взглядом, чуть брезгливо рассматриваете заботливо расстеленное бельё и только после этого перешагиваете порог и здороваетесь, удивлённо остановив взгляд на попутчице — удивительно хорошенькой барышне, очевидно следившей за вашим дефиле на платформе.

— Добрый день.

Каждая буковка короткого приветствия прозвучала удивительно звонко. Попутчица смутилась и прикрыла глаза пушистыми ресницами, рассматривая памятку пассажира. Плащ с руки на крюк, что-то о погоде, о плохой вентиляции... Соскользнувший пиджак открывает рельефы спортивного тела, но главное — взгляд из-под широких полей шляпы, пристальный и тягучий, с пристрастием изучающий топографию пока ещё скрытого дизайнерскими изысками молодого тела. Садитесь и выдерживаете паузу, пока маленькая искорка нетерпения...

«Ланиты девственные жжёт» — это у Лермонтова. Механизм включился, пошло движение. На память пришли стихи Тарковского:

Я боюсь, что слишком поздно
Стало сниться счастье мне…
……………………………….
Был и я когда-то молод.
Ты пришла из тех ночей…

Потом из Пастернака:

Я тоже любил, и она, пока ещё
жива, может статься…
………………………………….
……..Так, значит, и впрямь
Всю жизнь удаляется, а не длится
Любовь…

А под Бродского:

…И, веленья щучьего слыша речь,
Подавальщица в кофточке из батиста,
Перебирает ногами, снятыми с плеч
Местного футболиста.

...открывается коньяк. Светлана отказывается (где-то между Пастернаком и Бродским познакомились), но густой аромат дорогого напитка пьянит, силы оставляют, подкравшееся любопытство возбуждает, а бабочки внизу живота...

Дальше — содержанием действия здесь является владение билетом.

Время было застойное. Всё хорошее доставали по блату. Узнав от друга, Сашки Назарова, что у них во ВНИИПИЭТ

есть специальный человек по билетам, попросил сделать СВ до Москвы. Через пару дней Сашка приносит билет, отдаю четвертной и с томлением сердца сучу ногами в ожидании праздника.

Молодёжи, может, покажется странным, но было время, когда поездка на Валаам на теплоходе в отдельной каюте за 32 рубля была редкой возможностью уединения и, может быть, даже сближения с полюбившейся однокурсницей. Увидеть красоты Валаама я желал страстно, и только мелкие неприятности — отсутствие денег или, наоборот, подружки — не сделали меня настоящим краеведом.

И вот день отъезда. Предстартовое волнение. Недолгие сборы. Проверка наличности: билет, деньги, коньяк, бельё, стрелки на брюках...

Подхожу к вагону без суеты, за пять минут до отхода поезда. Предъявляю проводнице билет и смотрю на неё строго, с некоторым разочарованием. А вечер замечательный: тепло, празднично, звучит музыка. Женщина в форме что-то говорит, но я не слышу: духом, ощущением я уже в поезде...

— У вас семнадцатое место! — проводница поднесла билет к моему носу.
— Вас это смущает? — съехидничал я.

Она пальцем указала на бок вагона, где было написано: «Всего мест: 16».

— И что мне делать? — вырвалось из меня странно пискляво.
— Идите в моё купе!

Почти растеряв весь выстроенный антураж, я зашёл в купе. Оно было обычных размеров с одной нижней полкой, на которой красовалась пирамида накрахмаленной подушки. Образ белокурой Жози, не найдя себе места, уплывал из моего воображения. Я присел на полку, вздохнул и с силой откинулся назад, смяв пирамиду и лишив её девственной красоты.

— Что вы себе позволяете? — проводница заглянула в приоткрытую дверь. — Пройдите в высокий вагон, Василий вас устроит! — Толстушка нервно стала поправлять постель.

Я вышел из вагона в растерянности, соображая: чего мне искать?

— Поезд отправляется!

Услышав объявление, я впрыгнул в ближайший тамбур с вопросом: не высокий ли это вагон? При этом старался интонировать таким образом, чтобы идиотизм вопроса исходил как бы не от меня, а через проводника. Тот смерил меня взглядом, прикинул оставшееся расстояние над головой и с сомнением пожал плечами. В следующем вагоне я спросил Василия.

— Из какого купе?
— Да из высокого вагона.
— А, с маленьким хреном?

Продолжение диалога было неконструктивным. В отчаянии и злобе я прошёл весь вагон, а в тамбуре остановился, решив ехать до Москвы стоя — назло всем козлам, а Назарову потом сказать…

Подошёл проводник Василий, поинтересовался, где разгуливаю, провёл в служебное купе и, открыв дверь, распорядился освободить нижнюю полку. Затем представил меня:

— С билетом!

Купе было маленькое: «половинка», с двумя полками — и на верхней, и на нижней лежали грузины. Я стал устраиваться на нижней, соображая, до каких пор раздеваться.

Если помните, я мечтал быть шикарным парнем с одуряющим запахом страсти в объятиях молодой чаровницы, но судьба руками какого-то Василия распорядилась иначе, уложив меня в койку под двух грузин — чтобы уж наверняка.

Утром помятые с ночи грузины, заискивая, попросили мой билет для отчёта.