Солдатка⁠⁠

Больше всего от почтальона боялись получить прямоугольный белый конверт, не треугольный солдатский, а казённый прямоугольный. Это похоронка. Конверт распечатывают, чтобы узнать — когда, иногда — кто, а где — большого значения не имело.

Почтальонша сунула Пелагее Забелиной в руки конверт и поспешила к калитке. У Поли затряслись руки: муж, Миша. Она вошла в избу, села на лавку за стол и горько заплакала. Услышав рыдания, из залы вышла Ольга Петровна, свекровь Пелагеи. Белый конверт в руках снохи сказал ей всё. Она опустилась на лавку и запричитала по сыну. Маленький Миша не понял, почему плачут мама и бабушка, и стал дёргать их за одежду и готов был разреветься сам.

Женщины немного успокоились и решили вскрыть конверт: «При освобождении Польши… в направлении города Острув Мазовецки…  24 августа 1944 года… ваш муж… красноармеец… смертью храбрых…»

Опять слёзы, Поля прижимала к себе трёхлетнего сына.

— Вот говорила тебе, — упрекала свекровь сноху, — не надо было Мишку Мишкой называть. Вот мой сыночек и ушёл, а вместо себя его оставил.

— А как его ещё назвать? Он на Михаила родился.

— Ты — комсомолка, могла бы и не соблюдать. Других имён что ли не было?

— Но это же ваш внук, мама.

— Внук! Жена найдёт другого мужа, а мать сыночка никогда. Выйдешь замуж за кого-то другого, и нет у меня внука.

— Да что вы такое говорите, мама?

Война грохотала далеко на западе, потом и с юга зашла, но здешний край не затронула. Фронту не только боеприпасы да оружие требовалось, но и хлеб, подсолнечное масло, мясо, а махорка, может быть, даже больше всего. Всё это легло на женские плечи, а вместо мужиков приходили похоронки. А женщины пахали на фронт и на себя, рыдали от усталости и безысходности и снова пахали.

Плачь, не плачь, а личное хозяйство не бросишь: сад, огород, скотина. А как без коровы? Детей не поднять. Как говорится, пусти бабу в рай, она и корову за собой потащит. Корова — кормилица, а сколько ей сена надо. Михаил в 1941-м на фронт ушёл, всё ждали, надеялись, что война закончится, придёт Миша, и им легче будет. Теперь надеяться не на кого, только на себя. Помогали друг другу, и колхоз выручал, да мужики увечные, что вернулись с войны, тоже помогали как могли, не бесплатно, конечно, за бутылку самогона, водку-то где взять?

Вон Вовка Лапин всем помогал и на тракторе, и на лошадях, косил, пахал, всё делал и пил безбожно. Это и понятно, ранение у него было уж больно срамное. Бабы его жалели, да бабья жалость нужна была Вовке, как зайцу махорка.

Осенью 1943-го года, после освобождения Киева, лейтенанту Лапину Владимиру Ивановичу присвоили очередное звание. И он, старший лейтенант, вышел из комендатуры при погонах, во всём новом. И тут воздушный налёт. Ну не хотелось Вовке во всём новом шлёпаться в осеннюю грязь, и он аккуратно встал на четвереньки, на локоточки и коленки. Осколок от немецкой бомбы пролетел строго между Вовкиных ног, срезав как бритвой всё мужское достоинство и более ничего не задев. В санитарном поезде старший лейтенант капризничал, как маленький мальчик, изводя медицинский персонал, а потом на медкомиссии Вовка в ногах валялся, умоляя отправить его на фронт, где он обещал героически погибнуть за советскую Родину и товарища Сталина. Но медкомиссия была неумолима и беспощадна, Владимира Лапина комиссовали.

Шли дни, Красная армия двигалась к Берлину, горе в семье Забелиных притупилось. И вот долгожданная Победа. Председатель колхоза в честь победы и окончания посевной решил устроить для односельчан праздник. На площади у храма и сельсовета поставили столы, вытянув их в один длинный стол. На столы принесли кто что мог, май — голодный месяц: старые запасы на исходе, а новых ещё нет. Правление колхоза от себя купило бочку сельди и ящик водки.

Чинно пили за Победу, за возвращение мужиков, за новый, уже мирного времени, урожай. Потом — гармошка, частушки, танцы.

Ольга Забелина ушла пораньше, увела Мишу, а Поле сказала, чтобы осталась, малость развеялась. А что? Весело, гармошка играет, за Полей весь вечер увивался Юрка Балобанов. Юрка — инвалид, но, считай, целый, только кисти правой руки не хватает. На фронте у его ног упала немецкая граната. Юрка знал, что она долго не взрывается, целых восемь секунд. Схватил он гранату, чтобы выкинуть её назад, да, видно, немец, что кинул гранату, опытный попался: подождал пару секунд и лишь потом бросил. Успел Юрка только руку назад отвести, граната и взорвалась, оторвала ему кисть, чудом не убив, а только так, осколками посекла малость.

Юрка навязался проводить Полю.

— Зачем я тебе, Юр? Ты на три года меня младше, сын у меня. Тебе девок не хватает?

— Ты мне нравишься, Поля, — игриво сказал Юрка.

— Что там нравиться…

Но Юрий продолжил игривый разговор, и это как-то настораживало Полю. Соловьи вокруг надрывались, ночь тёплая, ласковая расслабляла.

Юрка неожиданно полез целоваться. Прижал культёй к себе, левой рукой стал шарить по груди, попытался залезть под юбку.

— Ты что, сдурел, Юрка? — оттолкнула его от себя Поля. — Что на тебя нашло?

— Сколько у тебя мужика не было?

— Сколько надо! У меня муж есть.

— Был.

— Нет, есть.

— Что ты ломаешься, Поля? Фронтовика уважить не хочешь, от тебя что, убудет?

Юрка опять полез к ней.

— Другую найди, Юрка, она тебя уважит, а я мужа жду. А ну пусти!

— А как не пущу?

— Отпусти! — в голосе Поли послышались нотки злости и отчаянья.

И тут Юрка получил сильный удар в морду. Парень отпустил Полю, упал, проехался по траве и врезался головой в плетень.

Юрка схватился за голову, вскочил на ноги, собираясь расправиться с обидчиком. Перед ним стоял, пьяно ухмыляясь, Вовка Лапин.

— А, гад, завидки берут? — взревел Юрка. — Сам не можешь и другим мешаешь?

Вовка молча ударил правой ногой между ног Юрки. Парень согнулся и повалился в траву.

— Ещё раз такое увижу, и ты не сможешь, — пригрозил Вовка, — пойдём, Поля, — сказал он и галантно предложил женщине правую руку, согнутую в локте.

Поля инстинктивно ухватилась за неё и позволила себя вести, на ходу оглянулась и посмотрела на катающегося от боли по траве Юрку.

— Ему ещё долго отходить, — сказал Лапин, — не будем мешать.

Какое-то время шли молча, потом Поля прервала молчание:

— Вот что ему надо было? Он считает меня такой доступной? Других баб, что ли, нет?

— Изголодались люди по ласке, — неопределённо сказал Лапин.

— А я здесь при чём? У меня муж есть.

— Вам же похоронка пришла.

— Ну и что? Пришла, а Миша жив. А ты бы, Володь, прекратил бы пить, — Поля перевела разговор на другую тему.

— А что мне делать?

— Взять себя в руки. Сломался ты, Володя, мужиком перестал быть.

— Я бриться перестал, тяжело быть мерином среди кобыл. Тебе легко говорить, Поля.

— Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я по ночам в подушку не реву?

— Так Юрка набивался тебе в этом помочь.

— Я что, гулящая, шалашовка какая-то? — глаза Поли горели гневом. — Одному позволишь, вскоре у избы очередь стоять будет. Это ты так обо мне думаешь?

— Нет, это я так, к слову пришлось.

— К слову пришлось? А ты сам? — Поля сощурила глаза. — Руки есть, ноги есть, голова тоже, а значит, можешь быть полезен стране. Ты же комсомолец. Почему на фронт после ранения не пошёл?

— Так комиссовали же меня.

— Так пошёл бы добровольцем. Раз отказали, два отказали, на третий бы взяли. Чем твоё ранение мешает бить фашистов? Теперь что ж — война кончилась, можно и пить, горе своё заливать.

— Ты что же, Поля, меня трусом считаешь?

— Нет, а только победил тебя фашист.

— Ну это мы ещё посмотрим. Ладно, пришли мы. Прощевайте, Пелагея Матвеевна.

— До свидания, Володя, и спасибо тебе.

Свекровь ещё не спала.

— Как погуляли? — спросила она сноху.

— Хорошо. Когда расходились, Юрка Балобанов провожать увязался, приставать начал.

— А ты?

— Мне зачем это надо? Стала отбиваться, Вовка Лапин помог, отбилась.

— Может быть, зря? Ты баба молодая…

— У меня муж есть, — оборвала Поля свекровь.

Ольга Петровна покосилась на красный угол. Из-под иконы Николая Угодника выглядывает белая полоска проклятого конверта.

— Господи, хоть бы сбылись твои слова, Полюшка. Мне тоже иногда кажется, что Мишенька жив.

— Жив он, вернётся, — уверенно сказала Поля.

В июне Вовка Лапин на конной косилке помог Забелиным с покосом. Скосили, заскирдовали. А в начале июля радостный Вовка бегал по селу, прощался. Оказывается, что он ещё в мае пошёл в военкомат и там потребовал направить его в армию. И вот повестка.

Забелины изготовляли кизяки в специальном устройстве, то есть перемешивали навоз с соломой, накладывали его в форму, прессовали и получали длинные кирпичики. Их складывали в пирамиду сохнуть, дни стояли жаркие, и Забелины надеялись, что кизяк основательно высохнет. В лесостепном краю с дровами худо, поэтому для топлива использовали всё, что можно: и сухие стебли подсолнуха, и, даже, шелуху от семечек. А кизяк — самое лучшее топливо, он горит жарче дров.

Лапин принялся помогать, хотя работа-то не тяжёлая, раньше её старики делали.

— Ну, и с кем война опять? — спросила Ольга Петровна.

— С Японией должно быть, — беспечно ответил Вовка. — Меня в морскую пехоту приписали. На Дальнем Востоке моря-то, а на Чёрном и Балтийском мы всех врагов побили.

— По радио не объявляли, что с Японией война-то будет.

— Объявят ещё, тёть Оль.

— Даже не знаю, что тебе и пожелать. Нехорошо самому смерть искать.

— А я и не ищу, а на войне уж как получится.

— Как же — не ищешь. Вернёшься — иди в монахи. Сейчас, говорят, монастыри открывают, у них безбрачие, будешь такой же, как и они.

— Такой же, да не такой, — вздохнул Вовка, — что я в монастыре делать буду?

— Монахи чего-то делают, Святым Духом сыт не будешь. Молиться будешь за нас грешных.

— Это верить надо, тёть Оль, чтобы молиться, а я не верю. Поль, можно тебя на минутку.

Они отошли в сторону.

— Ты мне нравилась когда-то, Поля, и сейчас нравишься, а ты всё на Мишку смотрела. Ты вспоминай меня хоть иногда. Ладно?

— Володь, возвращайся, — попросила Поля. — Многие же живут без семьи, без детей и ничего. Ты же нужен отцу, матери, брату, сёстрам…

Поля говорила и видела, что Вовка не слушает, он там далеко на неизвестном фронте ещё не начавшейся войны и мечтает о героической гибели.

— Возвращайся, Володя.

— Зачем? Так будешь помнить?

— Буду, но ты возвращайся. Ты тут нужен, любой.

— Ладно, прощай, Поля. Тётя Оля, пошёл я, ещё многих обежать надо, прощайте.

— Лучше до свидания, — сказала Ольга Петровна.

— Ладно, ладно, как получится.

В конце августа, вечером, Поля как раз шла со скотного двора, несла ведро с парным молоком. Она вошла в сени, а в это время с другой стороны сеней, с улицы открылась дверь и вошёл солдат в чужой форме. Поля поставила ведро с молоком и грозно спросила:

— Ты кто такой? Чего надо?

— Поля, это я.

— Мишка!

И Поля бросилась на шею мужу. А через минуту к ней присоединилась и Ольга Петровна. Маленький Миша прыгал вокруг взрослых, не понимая, что это за дядя и почему плачут мама и бабушка.

Переодетый в домашнее и умытый Михаил Забелин сидел в красном углу и ел перловую кашу на молоке с подсолнечным маслом.

— Бронебойка, — сказал он, имея в виду кашу, — как она всем надоела на фронте, а я ел и думал, не с наших ли краёв она, не через ваши ли руки она прошла? Да ещё с постным маслом, тоже ведь, может быть, наше масло.

— Может и наше, — согласилась Ольга Петровна, — ячмень-то злак неприхотливый, он хорошо родится, да и подсолнух тоже.

Михаил доел кашу, запил её молоком, свернул самокрутку из махорки, закурил и стал рассказывать.

— Это оно всё верно, под этим самым городом Остув Мазовецки бой был. Меня что-то толкнуло в спину, очнулся я только ночью. Тишина, звёзды в небе горят, голова гудит. Контузия. Встал я, а куда идти не знаю. Куда-то пошёл, а оказалось не туда.

— Как это не туда?

— А так. Пришёл на польский хутор, а там польские партизаны, да не те партизаны оказались. В Польше две партизанских армии — Людова, то есть народная, командование которой в Москве сидит, и Крайова, ею из Лондона командуют. Вот я в армию Крайова и попал. Против немцев они воевали, но и нас недолюбливали, «красными бандитами» нашу армию обзывали. Михай Забельский, командир отряда, решил идти на запад к англичанам и меня зачем-то потащил, может быть, имя и фамилия схожи, а так ведь и убить мог. Что ему? И пошли мы через всю Германию. Вот так я оказался у англичан. В армию нас приняли, форму дали. Даже повоевать пришлось с фрицами на стороне англичан. А как война кончалась, меня стали уговаривать не возвращаться в Россию, мол, зачем вам идти в опять в это колхозное рабство? А я говорю: «Да без колхозов мы войну не выиграли бы, солдат кормить надо, а то он стрелять не будет. И как я здесь останусь? У меня дома жена, сын, мать, другая родня. Как я без них?» Плюнул я, короче, и подался в Советскую зону оккупации. Рассказал всё честно, как в британскую армию попал. Наши проверяли меня, ясное дело. Оказывается, что в тот день, как меня контузило, наши отступили на пятнадцать километров. Это в сорок четвёртом году, где бы записать! Поэтому я, контуженный, и пошёл в другую сторону, сориентироваться-то правильно не смог. Все видели, что я лежу, присыпанный землёй, подумали, что мёртвый, а так как отступали, то тело забрать не смогли, вот вам похоронка и пришла. Ну, в общем, проверили, всё подтвердилось, документы мне восстановили и домой отпустили.

Поля слушала, смотрела на мужа, и глаза её лучились счастьем.  «С этой ночи обязательно понесу, — подумала, — если мальчик родиться, назову Вовкой, в честь Лапина».

А Владимир Лапин погиб и был похоронен на далёком острове Шумшу, самом северном острове Большой Курильской гряды.

20.10.2022 г.