Смена⁠⁠

Бармен не спит.

Я это заметил давно, лет пять назад, и с тех пор проверял разными способами — не из подозрительности, из привычки замечать. Приходил в четыре утра, в шесть, в час дня, в полночь. Он всегда за стойкой. Всегда с тряпкой. Всегда протирает.

Спросил один раз.

— Ты когда спишь?

— Сплю, — сказал он и продолжил протирать.

Больше я не спрашивал. В Зоне не спрашивают дважды.

________________________________________

Той ночью на Ростоке было пусто.

Так бывает раз в месяц-полтора: погода, Выброс на подходе, все разошлись по укрытиям. Бар работает, но пустой — только он за стойкой и я на своём месте.

Я пил чай. Кружка с трещиной — он всегда даёт мне эту, и я всегда думал, что это случайность.

— Бармен.

— М.

— Расскажи про кружку.

Он остановился. Первый раз за годы — остановил тряпку.

Потом положил её на стойку и сел напротив. Тоже впервые.

________________________________________

— Её сделала моя жена, — сказал он.

Я молчал.

— Она была гончар. Не по профессии — так, для себя. Печку во дворе сложила, круг купила. Лепила чашки, тарелки, всякую ерунду. Дарила соседям.

Он посмотрел на кружку в моих руках.

— Эта была первая, которая получилась. До неё штук сорок в брак ушло. А эта вышла. Кривоватая, но вышла.

— Где она?

— Умерла, — сказал Бармен. — В восемьдесят седьмом. Через год после.

________________________________________

Он говорил ровно, без интонации — так говорят о том, что пережевали до состояния гладкости.

— Мы жили в Полесском. Не Припять, дальше, но всё равно попали под облако. Эвакуировали в мае, на автобусах, с одним чемоданом. Она положила в чемодан эту кружку.

— Одну кружку?

— Одну. Я ей говорил: возьми документы, возьми фотографии. Она взяла кружку. Сказала: документы восстановят, а это — нет.

Он помолчал.

— Через год у неё нашли. Быстро всё пошло, месяца четыре.

________________________________________

— И ты вернулся, — сказал я.

— Не сразу. Лет через пятнадцать.

— Почему?

Бармен посмотрел на свои руки.

— Потому что там, снаружи, всё было чужое, — сказал он. — Квартира в Киеве, работа, соседи. Всё нормальное, всё правильное. И всё — не моё. Я двенадцать лет ходил на работу и не мог понять, чья это жизнь.

— А тут?

— А тут мой дом. Он в тридцати километрах отсюда, в Полесском, стоит пустой и разваливается. Я туда хожу раз в год.

Он поднял глаза.

— Смешно, да? Человек возвращается в Зону, потому что тут его дом. Все бегут отсюда, а я пришёл.

— Не смешно.

________________________________________

Он взял тряпку обратно, но протирать не стал — просто держал.

— Первый год я тут чуть не сдох. Не от аномалий — от бессмысленности. Ходил, искал что-то, зачем-то. Потом понял: не то делаю.

— А что то?

— А то, что вот это, — он обвёл рукой бар. — Место, куда можно прийти.

Я не сразу понял.

— Тихий, ты подумай, — сказал Бармен. — Тут все ходят. Все ищут, все воюют, все чего-то добиваются. Ты бегаешь по своим тайнам, «Долг» со «Свободой» стреляются, Сидорович считает. Все в движении.

Он положил тряпку.

— А куда возвращаться? Человек должен куда-то возвращаться. Иначе он не человек, а движение с автоматом.

________________________________________

— И ты — место, куда возвращаются.

— Я — стойка, за которой всегда кто-то есть, — сказал он. — Это разные вещи. Место может быть пустым. А стойка должна быть с человеком.

— Поэтому ты не спишь?

Он усмехнулся — коротко, устало.

— Сплю. Часа три-четыре, урывками, когда народу нет. Но так, чтобы кто-то вошёл — а тут никого, — такого не было ни разу за девятнадцать лет.

— Ни разу?

— Ни разу.

________________________________________

Я сидел и переваривал.

Девятнадцать лет. Ни одной ночи, когда человек, вошедший в бар на Ростоке, не нашёл бы за стойкой Бармена.

Ни одной.

Я думал, это профессиональное. Оказалось — не профессиональное.

— Бармен. А если ты заболеешь? Или ранят?

— Было. Дважды. — Он показал на бок. — Первый раз с ножом, второй с пулей. Оба раза сидел тут.

— Как?

— На табуретке. Обколотый, бледный, но сидел.

Он посмотрел на меня прямо.

— Тихий, если человек приходит на Росток ночью, значит, ему плохо. Днём приходят по делу. Ночью — потому что некуда. И вот тогда он открывает дверь, а тут пусто.

— И что?

— И всё, — сказал Бармен. — Больше он не придёт.

________________________________________

Мы молчали минут пять.

Потом он встал, взял чайник, долил мне.

— Ты поэтому мне эту кружку даёшь? — спросил я.

— Да.

— Почему мне?

Он вернулся за стойку, взял тряпку. Всё как обычно — но говорил ещё.

— Потому что ты из тех, кто не возвращается, — сказал он. — Ты ходишь. Всё время ходишь: колодец, антенна, мыши, слова. Ты в движении столько лет, что я не помню, чтобы ты просто сидел.

— Я сижу тут.

— Сидишь. Час, полтора. Потом уходишь.

Он протёр стойку — круг, ещё круг.

— Мне жена перед смертью сказала одну вещь. Она уже плохая была, путалась. Взяла мою руку и говорит: «Ты только не ходи всё время. Ты хоть иногда стой».

Он остановился.

— Я тогда не понял. Потом понял.

________________________________________

— Трещина откуда? — спросил я.

— От переезда. В чемодане треснула, пока везли. Я хотел выбросить.

— Почему не выбросил?

— Потому что она сказала: не надо. Сказала — трещина не мешает, из неё не течёт, а свет проходит.

Он усмехнулся.

— Она такая была. Всё в хорошую сторону разворачивала.

________________________________________

Я держал кружку в руках и смотрел на трещину.

Тонкая линия, снизу вверх, до самой кромки. Действительно не течёт. Действительно проходит свет.

Девятнадцать лет эта кружка стоит на полке отдельно от других, чистая, и Бармен даёт её одному человеку.

— Бармен.

— М.

— Я не знал.

— Никто не знает, — сказал он. — И ты не рассказывай.

— Не буду.

Он кивнул и продолжил протирать.

________________________________________

Я допил чай. Поставил кружку.

Обычно я в этот момент встаю и ухожу. Так было сотни раз: чай, разговор, я встал, дверь, ночь.

Я не встал.

Сидел ещё час. Молча.

Бармен не спросил, что случилось. Протирал свою стойку, иногда поглядывал, ничего не говорил.

Часа в четыре в бар зашёл сталкер — незнакомый, мокрый, с разбитым лицом. Сел в углу, ничего не заказал. Бармен налил ему без просьбы, поставил перед ним, отошёл.

Тот сидел до рассвета.

Ушёл, не заплатив и не поблагодарив.

Бармен убрал стакан и вымыл.

________________________________________

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю.

— Ты его не знаешь?

— Первый раз вижу.

Он поставил стакан на полку.

— Тихий, я половину не знаю. Приходят, сидят, уходят. Некоторые больше не появляются никогда.

— И тебе не обидно?

Он подумал.

— Нет, — сказал он. — Я не для благодарности сижу. Я сижу, чтобы дверь открылась, а тут был кто-то.

________________________________________

Я ушёл утром.

На пороге обернулся.

— Бармен.

— М.

— Спасибо.

Он поднял голову.

Второй раз я говорил ему это. Первый был давно, после той ночи с Монолитом, когда я выбрал чай и трещину вместо целого.

Он посмотрел на меня — и первый раз за все годы я увидел на его лице что-то, кроме привычной невозмутимости.

— Иди уже, — сказал он.

Но не сразу.

________________________________________

Я вышел на Росток.

Утро было серое, мокрое, обычное. Где-то далеко трещал счётчик. Кто-то во дворе ругался на заглохший генератор.

Я стоял на крыльце и думал: сколько людей за девятнадцать лет вошли в эту дверь ночью и нашли за стойкой человека.

Не сосчитать.

И ни один из них не знает, почему он там сидит.

Я знаю. И не расскажу.

________________________________________

Но одно я сделал.

Через месяц, вернувшись с Янтаря, я принёс ему коробку. Небольшую, деревянную.

— Что это?

— Открой.

Он открыл.

Внутри лежала глина. Обычная гончарная глина, серая, в вакуумной упаковке — я выменял её у одного из учёных, который лепил на досуге и получал посылки с большой земли.

Два килограмма.

Бармен смотрел на неё долго.

— Тихий.

— Круг я не достал, — сказал я. — Но говорят, можно и руками. Жгутовым способом. Медленно, но можно.

Он не ответил.

Я ушёл.

________________________________________

*Через год на полке за бутылками, рядом со старой кружкой, появилась вторая. Кривоватая, толстостенная, неровно обожжённая — Бармен сложил печку за баром, из кирпича и глины, и первые двадцать штук у него разорвало.

Двадцать первая вышла.

Он даёт её тем, кто приходит ночью впервые. Не объясняет, почему именно эту.

Трещины на ней нет.

Пока.