Сказка⁠⁠

Испуганный девчачий крик выдернул меня из полудрëмы.

– Паук!

Я с трудом сел на скрипучем диване и поëжился. Весна совершенно не радовала.

– Дядя Саша, там паук!

Лидка вбежала ко мне с широко распахнутым глазëнками, в которых уже поблëскивали слëзы, и вцепилась в рукав моего халата.

– Паук, дядя Саша!

– Где?

Мои слова прозвучали грубо, и Лидка, только что настойчиво теребившая меня за рукав, отпрыгнула в сторону и потупилась. Мне стало неловко.

– В спальне. Его Серëжа поймал...

– Ну, пойдëм тогда, посмотрим на твоего паука. – Я протянул руку девочке в знак примирения, и она, нерешительно подавшись вперёд, осторожно ухватила меня за указательный палец.

Детская спальня встретила меня галдежом. Вообще, в это время все должны были по-хорошему спать, но это же дети. И как я ни старался объяснить им полезность и важность дневного сна (которым, к слову сказать, сам не брезгую), раз за разом терпел поражение.

Серëжа, тощий блондинчик, с важностью короля сидел на маленькой пластиковой кастрюльке из набора детской кухни. Остальные дети либо настороженно выглядывали из-под одеял, либо сидели вокруг Серëжи, держа наготове скороводки, половники, лопатки и прочую ерунду из набора детской кухни. А лучший друг и второй после Серëжи сорванец по имени Паша и вовсе стоял возле «короля» с пластиковым мечом наперевес.

– И что это тут за осада?

Окружавшие Серëжу дети бросились ко мне, побросав игрушки, и наперебой стали рассказывать о произошедшем. Рядом с Серëжей остался только преданный Пашка, а «король» надул губы и демонстративно отвернулся.

– Там паук полз по полу!

– И на кровать полез, вот на эту!

– Прямо на Лиду полез – глаза блестят!

– И паутину делал!

– Он её съесть хотел!

Лида, и без того ещë не отошедшая от испуга, крепче вцепилась в мой палец и хлюпнула носом. Паша, заметив это, тоже бросился к нам, размахивая мечом над головой. Зашибëт ведь кого-то!

– Паша, что я говорил про меч?! – строго прикрикнул я на него, но рыцаря это не остановило.

– А я его победил! – вместо ответа заявил Паша. – Я его вот так – раз! А потом так – раз! А потом ещë так – раз!

Свои слова великий и ужасный сэр Победитель Пауков сопровождал размашистыми движениями меча, пока я не остановил его рукой, перед этим больно получив по кисти.

Я зашипел и стиснул зубы, чтобы не выругаться.

– Паша, что я просил не делать больше в группе?

Мальчишка наконец-то успокоился и добровольно выпустил меч из рук, передавая оружие мне. Честно говоря, не будь я перед детьми, то ругался бы вовсю. А может, воспитывайся они в других условиях и в привычном мире, ругательства они бы уже знали. Но пока я мог себя сдерживать – я сдерживал.

Да всё равно когда-нибудь матюкнусь вслух, кого я обманываю.

– Серёг, а ты чего молчишь? – обратился я к грустному «королю». – Обиделся на что-то?

Серёжа кивнул и пробубнил:

– Они всё врут… Это я паука поймал, а они разбежались! Трусы!

Комнату вновь заполнил галдёж:

– Он врёт, он всё врёт!

– Это вы всё врёте! Вы попрятались сразу!

Вставать между ругающимися детьми – такая себе затея, и я осторожно выскользнул из детского окружения и подошёл к пластиковой кастрюльке, в одиночестве забытой на полу. Я аккуратно приподнял её. Огромный сенокосец смиренно сидел на линолеуме и даже не шевельнулся, когда я даровал ему свободу. Говорят, пауки в доме – к деньгам.

Я посадил сенокосца себе на руку и поднёс к приоткрытому окну. Начало апреля выдалось холодным, грязные сугробы всё никак не хотели окончательно уходить, но я старался как можно чаще проветривать корпус, в котором мы жили. Санитарные нормы, все дела… То немногое, что осталось в моей голове от незаконченного обучения в медицинском.

– Так, всё, хватит орать! – прикрикнул я, выпустив сенокосца в открытое плавание за окном. Со второго этажа, правда, но даже так у него было больше шансов выжить, нежели в одной комнате с группой пятилеток. – Быстро все марш по кроватям! Тихий час никто не отменял!

Дети разбежались. Кто-то дулся, кто-то посмеивался, а я вздыхал, в очередной раз пытаясь вспомнить, зачем взвалил на себя заботу о семерых детях. Вот хоть убейте – понятия не имею.

– Всё, всем спа-а-а-ать, – зевнул я и направился к выходу из спальни. Моя комната располагалась практически тут же, за стенкой, и, если дети будут творить что-то слишком безрассудное, я услышу.

Но вернуться ко сну мне не удалось.

– Дядя Саша, а вы нам сказку расскажете?

Кира. Маленькое милое создание наносило удары прямо в цель. Среди всей детской непосредственности мира, солнечно-жёлтый бант Киры выделял девочку как финального босса неподходящих вопросов в неподходящее время.

Книг у нас не водилось, а я сам никогда не отличался ни хорошей памятью, ни фантазией. Поэтому про всех колобков, теремков, мышек-норушек и прочих я рассказал ещё в первые дни нашего пребывания здесь. Ну и да – состояние невыспавшегося валенка никак не способствовало воображению.

И я бы с радостью им отказал, но уже делал так всю прошедшую неделю.

– Ладно. – Я со вздохом уселся на свободную кровать. Конструкция, рассчитанная на детей, протяжно скрипнула под моим весом.

И снова грянул гром детских голосов:

– Про принцесс!

– Про роботов!

– Про гонки!

– Нет, про жуков!

Со стороны может показаться, что у меня есть выбор. Мол, рассказать можно про что захочу. Но на самом деле нет. На самом деле, когда дети называют несколько разных тем, приходится рассказывать про всё вместе. Легендарный кроссовер.

– На далёкой планете-государстве…

***

Я никогда не любил читать. Ни в детстве, ни во взрослой жизни. Мне просто это не нравилось.

И сочинения писать я тоже не любил, особенно по литературе. Во-первых, потому что не читал то, что было нужно, а во-вторых, не считал своё мнение кому-либо интересным. Когда же я закончил школу и поступил в институт, то к учебникам тоже не притронулся. Видео на «Ютубе», аудиозаписи, пересказы материала от одногруппников – я вполне успешно обходился без чтения. Это меня и спасло.

В отличие от многих, я помнил, как всё началось. На учёбу я ездил на одном и том же автобусе, ровно в половину восьмого. Всё, как всегда: толпа народа в количестве десяти человек на квадратный сантиметр, духота, пожелания смерти тому, кто случайно заденет тебя сумкой.

А однажды читали все.

Это я заметил не сразу. Поначалу у меня стало пропадать время. Я садился в автобус, открывал на телефоне соцсети и словно через секунду оказывался уже в институте, прямо в аудитории. Я не помнил дорогу, не помнил, как зашёл, даже не помнил, поздоровался ли я со всеми. И не спросишь ведь – примут за идиота.

Заподозрил ли я что-то? Нет. Ни тогда, ни последующую неделю, даже несмотря на то, что жизнь начала проходить как-то урывками. Я забывал целые часы из дня, но списывал это либо на усталость, либо на свою никчёмную память. Зато на моём столе откуда-то начали появляться книги. Причём не по одной, а по две-три, и у меня не было к ним той неприязни, что раньше. Наоборот, руки будто сами тянулись к обложкам и корешкам, желание потрогать страницы превращалось в какую-то одержимость, а жажда – да, именно жажда – узнать, что же напечатано на этих страницах, была…

…Автобус резко затормозил. Я упал на кого-то, кто-то упал на меня; вскрик, удар и грохот.

Я с трудом выползал из-под шевелящейся груды людей, которые тоже пытались выбраться из получающейся кучи-малы. Наконец, впереди показалась открытая дверь, и я из последних сил вывалился наружу и сел на землю, опёршись спиной на автобус. Поднял голову. Осмотрелся.

Автобус стоял, врезавшись в остановку. Длинная свежая колея тормозного пути тянулась от самого светофора, а грязный снег смешивался с чем-то красным. Я повернул голову к остановке.

Их было пятеро. Кого-то впечатало в каркас остановки, кто-то оказался под колёсами, ещё двое лежали в сугробе за оградкой, где летом обычно зеленеет газон. Но как бы ужасно это ни выглядело, по-настоящему меня испугало другое – люди. Они стояли вокруг места аварии, но даже не смотрели ни на покосившуюся остановку, ни на автобус, окрасивший снег в красный, ни на искалеченные тела в снегу. Они не искали глазами водителя, не пытались помочь пострадавшим. Не пытались очистить свою одежду или осмотреть себя на предмет полученных травм.

Они читали.

Читали всё: и классику, и современную литературу. Стихи и проза – всё поглощалось полотнами с листочков, со страниц книг и экранов телефонов. Иногда люди словно просыпались и, растерянно оглядываясь, спешили по делам, чтобы через пару метров снова нырнуть в чтение. И если поначалу люди ещё как-то возвращались в реальность, то со временем перестали и шли куда-то на автомате, больше не выбираясь из фантастических миров.

Конечно, к чтению равнодушен был не я один. Находились ещё люди, которые, как и я, случайно выбирались из плена литературы и пытались понять, что происходит, что так увлекает человека и что с этим дерьмом делать. Но как только они пытались сделать какие-то записи, их тоже поражал… вирус? Бактерия? Паразит? Что бы это ни было, оно заставляло их беспрерывно писать. Сначала дневник наблюдений, потом огромные статьи, потом и вовсе какую-то несвязную чушь, лишь бы не прекращать писать.

За сутки человек мог выдать сотни страниц рукописного текста, ещё больше – работая на компьютере. С одинаковым успехом получались научные статьи, рецензии, стихи, рассказы, романы – вся художественная и научная литература писалась до упора, до последних чернил в ручке, до последней стёртой клавиши на клавиатуре, а что ещё страшнее – до последней возможности.

Одни непрерывно создают, другие непрерывно читают. В таких условиях весь мир развалился меньше чем через пару недель. Люди попадали под колёса, машины сталкивались друг с другом, кончалась еда в магазинах, начались перебои с энергией и водой – но ничего из этого так и не смогло отвлечь людей от чтения.

***

Дети уснули, но больше от скуки, чем от моего рассказа. Тоже результат, по сути, хоть к полднику они и встали недовольными. Я тоже не выспался толком: мой режим сна и до всей этой суматохи оставлял желать лучшего, а сейчас ещё приходилось присматривать за детьми.

Но иногда я пускал это дело на самотёк. Просто засыпал в общей спальне, а не в отдельной комнате, вынуждая детей вести себя тихо, а значит, давая меньше возможностей натворить глупостей.

И они всё равно умудрялись их натворить.

Я проспал. Вернее, планировал поспать всего час, может, полтора, но когда открыл глаза, то часы над входом показывали начало восьмого.

Дети сидели тихо, на удивление. Играли в игрушки, рисовали, даже Сергей был при деле.

Стоп.

– Где Сергей?!

Паша молчал. Дети молчали. Никто не торопился сдавать своего приятеля.

– Он сказал, что ваши сказки скучные, – наконец пролепетала Кира, – и что он пойдёт искать настоящие…

Я узнал достаточно. Серëжи наверняка уже не было в лагере, и я надеялся, что он пошëл по дороге. Тогда я смогу догнать его, как бы далеко он ни добрался за... сколько? Час, два? Он точно был на полднике и первую половину вечера до того, как я уснул. Получается, не больше трëх часов.

Сколько успеет пройти шестилетний ребëнок за такое время?

– Всем сидеть тихо! Дверь закрою на ключ. – Я скинул халат и поспешно надел куртку. – Лида, ты за старшую!

Как назло, именно сейчас ничего не оказалось на своих местах. Сумку с припасами, распотрошенную, не собирали с прошлой вылазки; связка ключей нашлась на полу, а рации оказались разряжены; и я понятия не имел, куда делись запасные аккумуляторы.

Плевать.

С крыльца я спустился, перепрыгнув через все четыре ступеньки. Прыгнул на железного коня, и мотор старенького «Урала» взревел, а я оглянулся на окна лагерного корпуса. Дети, как всегда, облепили стëкла первого этажа двухэтажного корпуса, радостно вскрикивая при виде мотоцикла. Помахав им рукой, я резко стартанул с места, поднимая пыль на просëлочной дороге.

Пока я ехал и всматривался вдаль в надежде увидеть детскую фигурку, в голове всплывала карта окрестностей. Сейчас путь только один – прямо. А дальше выезд на трассу, и там уже предстоит выбор: либо направо, в город, либо влево – в посёлок городского типа. Я был и там, и там. И очень надеялся, что Сергей не пойдёт направо.

Впереди показался пешеходный мост через узкую речушку. Машинам приходилось делать небольшой крюк, чтобы добраться до автомобильной переправы, но я был на мотоцикле и уже не раз срезал себе путь. Вот и сейчас, хорошенько разогнавшись, я влетел на деревянное покрытие. Доски скрипнули, но выдержали. Я прибавил газу, не боясь наскочить на кочку, и уже у самого конца моста почему-то бросил взгляд на реку.

Всё дальше уходя от берега в воду, уставившись в раскрытую книгу, брёл Сергей.

***

Я не планировал кого-то брать с собой. Не столько из-за того, что из города нужно было уходить быстро, сколько потому, что взять было некого. Всего неделя – и город погряз в хаосе и разрухе. Из средств связи работало только радио, но там без конца играла музыка. На асфальте, заборах, стенах домов и витринах – на любых поверхностях появлялись рукописи, намалёванные краской и маркерами. Пару раз я видел мужиков, которые на талом февральском снегу вырисовывали буквы мочой. Я даже поймал себя на мысли, что не прочь был бы прочитать, что у них получилось, но в следующую секунду спрятал глаза от пролетающих мимо листовок. Я понимал: если позволю себе сфокусироваться хоть на одной строчке – то просто не выберусь.

Мотоцикл изредка подбуксовывал по снежной каше, раскиданной на дорогах, но другой транспорт я даже не рассматривал: помимо снега на дорогах хватало столкнувшихся друг с другом машин, которые блокировали проезд. Торчащие из разбитых окон и мятых кузовов части тел не смущали никого – все были слишком увлечены чтением. Кровавые пятна на земле и снегу, вонючие трупы, не менее вонючий дым и разруха – всё это стало привычным антуражем, фоном.

Маршрут у себя в голове я уже нарисовал: я планировал ехать в детский лагерь, в котором подрабатывал летом. Я знал, где хранились запасные ключи, как всё там устроено, а ещё – короткие тропы к ближайшим населённым пунктам, если мне понадобятся припасы. А самое главное – он сейчас был закрыт и там практически невозможно было найти что-то для чтения.

И всё шло хорошо, всё шло по плану, пока я не решил объехать особенно крупную аварию дворами. Там же, выбрав относительно безлюдное место, я уткнулся лицом в свои сложенные на руле руки и дал себе пять минут передышки. И тогда, лишённый зрения и весь обратившийся в слух, я услышал плач. Громкий, надсадный, срывающийся в высокие ноты и резко оседающий осипшим горлом.

Во мне что-то ёкнуло. Я – четверокурсник педиатрического факультета, человек, который учился лечить детей. Учился хреново, чего уж греха таить, но в медицинский пошёл с чётким желанием помогать. И сейчас, когда услышал этот явно детский плач, не раз раздававшийся эхом в коридорах больниц, я не мог пройти мимо.

Ребёнка даже искать не пришлось. Справа тянулась ограда детского сада – обычно оживлённого места в это время дня. Только сейчас я задумался: что же всё это время происходило с детьми, которые ещё не умели читать? За ними не приходили родители, а если и приходили, то наверняка вели себя отчуждённо, пугая непривычным поведением. Даже я до сих пор вздрагиваю, когда вижу ещё живых «читателей» – чудом не попавшие под машину, не навернувшиеся с лестницы, не сгоревшие в огне или не утонувшие в ванне, они ходят по одним им ведомым маршрутам, проглатывая страницу за страницей из книги у себя в руках. Их не останавливают стены, заборы, другие «читатели». На моих глазах один из таких провалился в открытый люк. А дети…

Я замер перед входом в садик. Они же своими глазами видели крах, безумие, они видели… всё. А ведь есть роддома. Ясли. Есть детские реанимации. Сколько погибло там не спустя столько времени, а когда всё только начиналось? Сколько погибали от простого недосмотра или не сделанного вовремя укола? И сколько из оставшихся дожили до того, чтобы умереть от голода?

Я дернул входную дверь. Обесточенный домофонный замок даже не сопротивлялся. Увидев пустой коридор, я облегчённо выдохнул – готовился к худшему. И только сейчас в мою голову пришло осознание, что мне ещё ни разу не попадались детские тела. Невнимательность или чудо?

По коридорам я шёл медленно. Плач, как назло, умолк, едва я хлопнул входной дверью, и приходилось искать наугад. Но пока мне попадались лишь пустые группы или обессиленные, едва дышащие сотрудники, которые из последних сил держали перед собой яркие детские книжки. Жизнерадостные персонажи сказок, улыбавшиеся со страниц, выглядели безумно в тощих, будто бы сделанных из одних только костей и кожи, руках.

– Ай, …ть! – Открыв очередную дверь, я тут же получил по руке пластмассовым мечом.

– Не подходи, бить буду!

Темноволосый паренёк и тощий блондинчик встретили меня в раздевалке, грозно держа наперевес игрушечные мечи. Ладно, совсем не грозно, но получать ими по рукам всё равно было больно.

– Ты кто? – Блондинчик выглядел старше и первым взял слово. Сколько ему лет? Старшая группа, лет пять-шесть…

– Саша. – Я поднял руки вверх, «сдаваясь». – Тут кто-то плакал громко, я решил проверить. А ты?

– Сергей.

Вместо рукопожатия мы обменялись оценивающими взглядами. Каждый из нас пытался определить что-то своё: он – можно ли мне верить, я – как он протянул так долго один.

– Лида плакала. Воспитательница ушла и не пришла. Никто больше не приходит. На улице ходят, но не заходят. – Сергей старательно подбирал слова. Темноволосый, будто признавая авторитет товарища, отошёл в сторону и встал у входа в группу, что-то шепча в проход.

– Ясно. А чем вы тут питались, Серёг?

– Конфеты, – пожал он плечами. – Печенье. Паша знал, где кухня. А девочки знали, где воспитательница всё прячет.

Конфеты и печенье – диета мечты, если ты в детском саду и начальной школе. Помню, как клялся сам себе, что когда стану взрослым и у меня будет своя зарплата, буду каждый день есть печенье, конфеты и сухарики, запивая их колой.

– Слушай, я… Ты ведь самый старший среди друзей?.. – Я сразу взял быка за рога. Оставлять их здесь было нельзя, да и самому оставаться нельзя было тоже. Даже не столько из-за обилия текста вокруг, сколько из-за трупов на первом этаже. Да и здесь они тоже были, просто я ещё не обошёл сад полностью.

В итоге спустя почти час «переговоров» я ехал в лагерь не один. Пришлось потратить время на поиски рабочей машины, подготовку детей к пути и быстрому знакомству. «Дядя Саша» – так они меня называли, несмотря на долгие уговоры звать просто Сашей.

В конце концов, я был их единственным взрослым.

***

Апрельская вода не подходила для купания. Пусть это и лучше, чем оказаться в реке зимой, но хорошего всё равно было мало. Когда я вытащил Серёжу из воды, он дрожал, тело покрылось мурашками, а судорожно сжатые пальцы не выпускали из рук пропитавшуюся водой книгу.

Я даже не пытался её забрать, а просто укутал мальчика в свою куртку и понёс к мотоциклу. Усадив Серёжу перед собой, я завёл мотор и осторожно поехал обратно, придерживая пассажира одной рукой.

Он пришёл в себя где-то на середине пути.

– Дядя Саша, мне холодно...

– Знаю.

– Я книгу в деревне нашёл... Открыл, а потом тут оказался...

– Я уже понял.

Понял и проклял себя за забывчивость. Ивантеевка – маленькая деревенька на той стороне реки. Я про неё совсем не думал, потому что даже на карте она была очень маленькой, и вряд ли незнающий человек, а уж тем более ребёнок, нашёл бы эти десять домов в стороне от основных дорог. Но Серёжа, судя по всему, заплутал и выбрался к деревне случайно.

А ещё Серёжа умел читать.

С тех пор, как подобрал детей посреди обезумевшего города, я всячески отгораживал их от чтения, благо они сами тоже к нему не стремились. Дети гуляли сколько хотели, ели что хотели (разумеется, из того, что я мог найти), играли в самые разнообразные игрушки (опять же из тех, что смог найти я). И, глядя на них, я практически всегда задавался вопросом: а что дальше? Я спас их от голодной смерти или чего похуже в городе, привёл их в безопасное место и… ничего. Я не могу учить их читать, ведь тогда они сгинут так же, как и все остальные люди. А если они не будут читать, то их знания о мире… Да будут ли они вообще? Чем станут эти дети в будущем? Да и вообще, нужны ли им эти знания?

Я не знал, и единственное, что мне оставалось – просто плыть по течению и делать вид, что мир и должен быть таким: по-своему прекрасным, но без пояснительных табличек и инструкций. И поэтому удивился, нет, даже испугался, когда внезапно обнаружил, что Серёжа умел читать. Это обнаружилось невзначай, ненароком, когда он прочитал обрывок обложки книги, которые я использовал для растопки. Чуть позже он сказал, что не просто умеет, а даже любит читать, и не понимает, почему я не могу дать ему книжку. Моё объяснение было очень сумбурным, он ничего не понял и просто верил мне на слово.

***

Серёжа заболел на следующий день. Заболел остро, с насморком и сильным кашлем. Весь предыдущий вечер я старательно согревал его, не выпуская из-под тёплого одеяла даже тогда, когда он заявлял, что ему уже лучше. Очевидно, не помогло.

Дети у меня уже болели, не раз и не два. Я имел дело и с простудой, и с ротавирусом, и с вросшими ногтями, не говоря уже об ушибах и ссадинах. Но это всё были мелочи, которые лечились просто и быстро. С Серёжей всё пошло по совершенно другому пути.

Мне не удавалось сбить жар, не получалось хоть как-то облегчить круглосуточный кашель и сделать сон мальчика спокойнее. Мои медикаменты подходили к концу, равно как и знания. И что ещё хуже – заболевать начали и остальные дети. Я до последнего надеялся, что этого не случится, но трудно полностью обезопасить всех, когда вы живёте в одном помещении, пусть даже на разных его углах. Отдельных комнат здесь не предусмотрено, а если расселить детей по разным корпусам, то я просто не смогу уследить за всеми.

– Сидите тихо, на улицу не выходите, – бросил я в дверях сопливо-кашляющей толпе, собравшись в очередную вылазку. Лекарства я искал по окрестным населённым пунктам, не рискуя ехать в город. Там мой взгляд легко мог зацепится за какой-нибудь огромный баннер или маленькое объявление, и тогда к детям я уже точно не попаду. По этой же причине я не заходил в аптеки – если магазин с продуктами я мог пролететь практически не останавливаясь, просто заучив маршрут и хватая всё самое нужное, то в аптеке опять же придётся искать и читать.

Однако в этой тактике был один несомненный минус – домашние аптечки зачастую не содержали в себе подходящих препаратов, или же это были жалкие остатки. Лишь пару раз мне довелось наткнуться на хорошо собранную укладку, со всеми необходимыми лекарствами.

Чем больше я исследовал округу, тем меньше полезного оставалось поблизости. С каждым днём ездить приходилось всё дальше и дальше, а результат оставался практически неизменным. И сейчас я без особой надежды снова ехал на поиски.

Я боялся городов, но в деревнях и сёлах было лишь немногим легче. Конечно, я не видел расписанных кровью стен и расклеенных разрозненных историй, но зато в домах чаще встречались останки. В деревне мало куда можно было пойти, особенно зимой, когда всё началось, а потому все деревенские читали за домашними делами. Многие так и оставались – сгорбившись за столом с книжкой в руке. И сколько бы я такое ни видел, никак не мог привыкнуть.

Дом, ещё дом, дом, дом и снова дом. Либо пусто, либо не то, что нужно. Но внезапно я увидел на одном из зданий красный крест – фельдшерский пункт.

Я сгрёб содержимое шкафов не глядя – пригодится всё. Внезапный джекпот удвоился: в углу я заметил заводскую запечатанную коробку. Быстрый взгляд: «ацетилсалициловая кислота». Аспирин. Кажется, это жаропонижающее и противовоспалительное. Может, он поможет Серёже? Парацетамол с ибупрофеном были бессильны, а вот такого я ещё не пробовал.

Я улыбнулся и прямо в помещении открыл припасённую бутылку пива. В лагере я не пил, ну а здесь и, тем более, сейчас – чем не праздник?!

***

Я бродил между пустыми холодными домами, заходя в открытые и вламываясь в закрытые. Здесь не было ни людей, ни измождённых тел: жители исчезли, оставив свои дома. Может, сбежали подальше от цивилизации, чтобы пережить непонятную эпидемию, а может, «зачитались» где-то в городе. Мне же лучше.

Ивантеевка.

По улицам деревни бродили свиньи, коровы, гордо вышагивали петухи в окружении куриц. Будь здесь не я, а кто-то знающий, этой деревней можно было бы кормиться несколько месяцев. Но я не знал. Поэтому лишь переглянулся с монотонно жующей коровой, когда выходил из последнего дома и пошёл в сторону лагеря. Вслед мне донеслось протяжное мычание.

По дороге у рюкзака оторвалась одна лямка, спустя ещё несколько метров – вторая. Я выругался. Грязно. Последнюю неделю я только и делал, что матерился, будто других слов у меня не было.

А может, их действительно не было.

Оставшуюся часть пути я шёл, обхватив забитый под завязку рюкзак руками и прижав его к себе. В иной день я бы изловчился и, наверное, донёс бы его как-то иначе, удобнее, а может и вообще довёз бы на мотоцикле. Но в иной день меня бы не мучало чувство вины, которое требовало какого-то наказания, пусть даже такого нелепого.

Ворота лагеря были открыты нараспашку так же, как я их и оставил, когда уходил. И сейчас я их за собой тоже не закрыл, направляясь сразу в корпус.

После той паршивой вылазки прошла неделя. Я привёз целый рюкзак лекарств и непочатую коробку аспирина, который практически сразу же раздал всем. И на следующий день. И на послеследующий. А потом…

У Лиды отказывала печень. Серёжа бился в судорогах и бредил. Паша и Кира теряли почки. Миша, Андрей и Света страдали от всего вместе, и я еле-еле нащупывал их пульс.

Ацетилсалициловая кислота. Грёбанная ацетилсалициловая кислота, которая противопоказана детям до пятнадцати лет. Ацетилсалициловая кислота, которой я «лечил» детсадовцев почти неделю, и вызванный ей злогребучий синдром злогребучего Рея.

Ладно, этот самый Рей ни в чём не виноват. Злогребучий здесь только я.

Я расстегнул рюкзак и вывалил в центр спальни десятки книг. Они падали с глухим стуком, шелестели страницами, раскрываясь, некоторые с треском и хрустом рвались, неаккуратно приземлившись. Практически всё, что я смог найти сегодня в Ивантеевке.

Одна из книг ударилась слишком сильно и отлетела в сторону окна, под батарею. Я бросил ей вслед безразличный взгляд. Там, изодранная и излохмаченная, уже лежала ещё одна книга. «Медицинский справочник педиатра».

Я взял себе стул и сел возле кипы книг. Дети даже уже не сопели, их дыхание было едва слышно. Я взял первую попавшуюся под руку книгу и щёлкнул фонариком.

В спальне не горел свет, плотными шторами были закрыты окна. Я не хотел видеть детей, не хотел видеть то, что сделал с ними. Совесть?

Совесть.

– Итак, сегодня у нас новая сказка! «Тысяча и одна ночь», – вслух прочитал я название на обложке. Кто-то из детей всхлипнул, но я даже не поднял головы, подсвечивая фонариком страницы.

Я ведь уже ничем не мог помочь. Не теперь. Не сейчас.

– ...и сказала Шахразада: «Подожди…»

Я читал. Читал громко, неумело, но вокруг будто бы потеплело. Согревающий восточный ветер всколыхнул шторы, откуда-то доносились крики чаек, шум волн. Я неожиданно для себя оказался на широком песчаном пляже, а вдалеке виднелись белоснежные паруса отчалившего корабля.

Я огляделся. За мной – густой зелёный лес, впереди – бескрайнее синее море. И самое странное – мне было на удивление спокойно. Я помнил о детях, помнил о своей ошибке, помнил обо всём случившемся, но это было где-то там, давно и далеко. А сейчас мне хорошо, и будет хорошо, пока я не закончу читать. Но потом я возьму ещё одну книгу.

И ещё одну.

И ещё.

Я уйду в сказку, где меня не достанет ни чувство вины, ни собственная глупость.