Шесть⁠⁠

Начало Шесть

2.

Ляля

Господин в цилиндре не ошибся. В ресторан Ляля, девушка из дома мадам Гришаевой, расположенном в самом сердце Грачевки, попала в первый, за свои восемнадцать, и в последний, как мы увидим далее, раз. История её была проста, незамысловата и исполнена того пустого и незначительного на взгляд публики трагизма, на который в приличном обществе принято смотреть свысока или не смотреть вовсе.

Родилась Ляля в Самаре в семье школьного учителя, рано осиротела и уже в тринадцать поступила в горничные к молодой барышне. Ещё через год барышня успешно выскочила за инженера, и обоз, гружёный фарфором, перинами, часами с боем, да шляпными картонками перевёз Лялю в Москву, где она вскоре оказалась на улице — раздетая, без денег, знакомств, обесчещенная инженером и битая барышней. Все могло бы случиться хуже, и встреча с мадам Гришаевой стала улыбкой судьбы, проявившей благосклонность по отношению к бездомной сироте. В доме Мадам Ляля прижилась и даже пользовалась спросом гостей благодаря юному возрасту и покладистому нраву. Одним из таких гостей, чаще других отдававших предпочтение Ляле, и стал нынешний её кавалер.

Смуглая женщина в цыганском платье пела старинный романс со сцены. В углу стоял белоснежный рояль, за которым Ляля разглядела старого знакомца — тощего старика, который смешно дергался и размахивал руками, тряся кудлатой головой, полностью отдавался игре. Совсем так же он вёл себя и в доме Мадам Гришаевой, хотя там, в подштанниках, смотрелся куда смешнее.

Ляле неловчилось. Она не знала, как себя вести здесь, как правильно сесть, как посмотреть. Все ей казалось, что взгляды присутствующих устремлены на неё. Рассеянно улыбалась шуткам мужчины напротив, мелкими глотками пила игристое, к которому так и не смогла привыкнуть. Пузырьки противно били в нос, но Ляля продолжала пить, чтобы хоть чем-то себя занять.

Резкая боль разорвала живот надвое. Ляля вскрикнула, попыталась подняться и сползла на белоснежный мраморный пол Яра. Её сразу же окружили. Дамы в прекрасных туалетах, статные мужчины. На их лицах Ляля прочла волнение и участие. Было неудобно от причиненного ею беспокойства, она попыталась это высказать, принести извинения этим красивым и участливым господам, но новый приступ боли не дал ей этого сделать. Ляля пискнула. Из приоткрытого рта на платье, за которое она оставалась должна Мадам ещё семьдесят рублей, хлынула кровь. Тело обмякло. Ляля была мертва и не видела, какой переполох вызвала её смерть среди ресторанной публики.

Смерть была здесь делом привычным. В Яру стрелялись сами, проворовавшись и спустивши состояние на скачках, стреляли в недругов, упустив выгодную сделку, дрались, травили соперниц и соперников, испускали дух в корчах от апоплексического удара после кутежа длинной в месяц. Как-то раз Савва Морозов, разобидившись, что его не пустили в закрытое по случаю заведение, снёс стену Яра тараном, задавив трёх служащих, одного до смерти. Другой раз, разошедшиеся купцы залили в рояль воды и запустили в него золотых карпов. Тонкие резные ножки не выдержали, затрещали, и рояль рухнул, зашибив Луну, собачонку княгини Галициной и, заодно, мальчонку полового, бросившегося собачку спасать. Да, Яр повидал смерти на любой вкус и кошелек. Но это не мешало устраивать из каждой новой смерти целое представление.

На сцене громко рыдала Варвара Панина. Вокруг неё толпился цыганский хор полным составом вперемешку с поклонниками таланта. Варвару утешали, совали платки и нюхательные соли, обмахивали веерами и сулили небывалые дары. В зале дамы красиво лишались чувств, пытаясь оттянуть часть внимания на себя. Господа без сопровождения, сбившись в группы обсуждали происшествие. Между столами сновали юркие официанты, обнося гостей водкой, игристым и чёрной икрой. Старик-пианист, один сохранивший самообладание, наигрывал что-то сентиментальное и пронзительное, помогая себе всей своей тощей фигурой. Любая смерть, приключившаяся в Яре считалась достойной того, чтобы прожить, прочувствовать её до последней капли.

Явившаяся вскоре полиция, коротко и без рвения опросив свидетелей, отбыла, забрав тело несчастной Ляли в анатомический театр, приписанный к Сретенскому участку до вскрытия и установления личности.

В морге Ляля соседствовала с трупом раздавленного телегой крестьянина и, начавшей попахивать, неопознанной богомолицей с жёлтым восковым носом, но пробыла там недолго, исчезнув в ту же ночь, чтобы вернуться поздним утром и в совершенно ином виде.

Доктор Зиновьев давно перестал чему-либо удивляться. Кроме того, последние полгода доктор пил по-чёрному, не давая себе протрезветь и задуматься, что же с ним случилось тогда, в мае 1905-го. Приняв покойницу, оформив всё, как полагается и решив, что охотников забрать тело проститутки, а то, что перед ним именно проститутка у доктора сомнений не возникло, не будет, доктор удалился в свой кабинет, щедро плеснул себе из штофа и выпил за помин души, и за то, чтобы душа эта пребывала там, где ей положено, а тело там, куда его сгрузили работники. Ночь выдалась беспокойной. Ударивший мороз собрал щедрую жатву среди бродяг и подгулявших пьянчужек. К утру немного стихло, доктору Зиновьеву удалось задремать. Из сна его вырвал стук. В запертую дверь анатомички ломились. Доктор вздохнул и поплелся открывать. Снова привезли мертвую проститутку. Удивительное дело, платье на этой было точь в точь, как на той, ночной. Разве может существовать в природе сразу два платья столь отвратительной канареечной расцветки? И волосы рыжие. Как у первой. И тоже вьются. Странно... Единственным отличаем был способ умерщвления. Эту, утреннюю, явно зарезали. Вспороли и выпотрошили как курицу. Разрез тянулся от лобка до самой ложбинки меж ключиц, ребра раскрыты, вся требуха наружу, будто её рвали и кромсали в ожесточении. Что за зверь на такое способен?

Оформив тело, все еще пребывая в странном предчувствии, доктор Зиновьев решил зайти и проверить ту, первую из привезённых девушек — правда ли они так схожи, или ему со сна причудилось? Тела не было, о нем напоминала скомканная простыня в пятнах крови, упавшая на пол.

Перекрестившись, доктор вернулся в кабинет и заперся. Налил водки, выпил, налил ещё. Два часа. Два часа, и его сменит Иванов. Можно будет вернуться домой, напиться и забыть обо всей этой чертовщине. Два часа и пропавший, и вновь появившийся труп проститутки перестанет быть его проблемой и станет проблемой Иванова. Два часа.

Доктор Зиновьев давно перестал чему бы то ни было удивляться. Место удивления в его душе занял беспросветный тёмный ужас. Занял с той самой ночи, когда на его глазах встали и пошли мертвецы. Парочка, убитая в перестрелке на Хитровке, не захотевшая спокойно лежать и ждать, когда их закопают по православному обычаю. Двое. Парень и девка. Просто встали с лавок и ушли. Встали и ушли, а доктор с той ночи ни дня не был трезвым и все ждет, ждет, когда они вернуться за ним, свидетелем их пробуждения. Нет, никакой ошибки быть не могло. Какая тут ошибка, если парню снесло половину черепа? Так, с оставшейся половиной он и ушёл, спаси Христос. Спаси нас Христос.