Саша⁠⁠

Я хорошо помню эту дату, потому что потом много лет прокручивал её в голове, будто если удержать число, станет легче.

5 июля 2002 года.

Мне было тринадцать. Лето тянулось вязко, двор был пустой днём и шумный вечером, а мир казался безопасным просто потому, что я ещё не знал, где именно он ломается. Мы жили на втором этаже обычной девятиэтажки: сырой подъезд, запах подвала, лифт, который застревал между этажами. Тогда я ещё не проверял двери по два раза и не прислушивался к шагам за стеной. Этот страх появился позже.

С Сашей я познакомился случайно. Он сидел на подоконнике между этажами и болтал ногами, когда я возвращался с мусором. Будто ждал. Бледный, аккуратный, всегда не по погоде одет — длинные рукава даже в жару, застёгнутая тёмная рубашка. Говорил тихо, но спокойно, как взрослый. Сказал, что живёт на пятом этаже, квартира 47, и предложил зайти в гости: «Мама дома, папа тоже, можно». Мы поднимались по лестнице, и с каждым пролётом становилось холоднее, будто тепло оставалось где-то внизу. Пахло влажной землёй, как после дождя в подвале. Я не придал этому значения.

Квартира была странной, но не пугающей сразу. Чисто, почти пусто, без уюта — как будто в ней не живут, а просто находятся. Родители Саши смотрели сквозь меня, отвечали коротко, почти не двигались. Мама предложила чай — чашка была холодной, хотя над ней будто поднимался пар. Отец сидел в кресле и смотрел в одну точку. И от них обоих пахло землёй — устойчиво, как от мокрых перчаток. Я ушёл с ощущением, что пробыл там слишком долго, хотя прошло меньше часа.

Мы виделись ещё несколько раз. Саша всегда звал к себе, никогда не спускался ко мне. Он не говорил о школе или друзьях, зато задавал странные вопросы: боюсь ли я темноты, снилось ли мне падение, знаю ли я, как выглядит человек после аварии. С каждым визитом подъезд казался холоднее, а запах земли будто въедался в одежду. Я начал плохо спать.

Через пару дней я рассказал о нём маме. Мы сидели на кухне, она чистила картошку, радио тихо шипело.

— Мам, я тут подружился с мальчиком, — сказал я.

Она кивнула, не поднимая головы.

— С пятого этажа. Сашей зовут. Я к нему в гости хожу. В сорок седьмую квартиру.

Она замерла. Не резко — просто остановила руку с ножом. Потом медленно подняла на меня глаза. Лицо у неё стало каким-то пустым.

— Сорок седьмую? — переспросила она.

— Да, — сказал я. — Там его мама и папа живут.

Она ничего не сказала. Просто вытерла руки полотенцем, подошла к окну, потом вернулась.

— Пойдём, — сказала она наконец. — Покажешь.

Мы поднимались молча. Мне было неловко — я решил, что она думает, будто я что-то перепутал. Когда мы вышли на пятый этаж, я уже собирался уверенно подойти к двери, но остановился. Квартира была опечатана. Бумажная лента через косяк, старая, выцветшая, с печатью. Я смотрел на неё и не мог понять, как это возможно — я ведь был здесь совсем недавно.

— Вот… — сказал я неуверенно. — Здесь.

Мама побледнела сильнее, чем на кухне.

— Как он выглядел? — спросила она очень тихо.

Я пожал плечами.

— Ну… худой. Выше меня. Всегда в тёмной рубашке с длинным рукавом. Куртка коричневая, старая. И ботинки чёрные… такие, грубые.

Она закрыла глаза.

— Они погибли год назад, — сказала она. — Все трое. В аварии.

Пауза была слишком длинной.

— И… — она сглотнула, — так он был одет, когда его хоронили.

Она резко взяла меня за руку и почти потащила вниз по лестнице. Я не сопротивлялся. Мне было холодно, хотя на улице стояла жара.

После этого мне стало по-настоящему страшно. Я плохо спал, вздрагивал от звуков, боялся оставаться один в комнате и долго стоял у двери, прежде чем выйти в коридор. Мама отвела меня к психологу, потом ещё к одному. Я ходил туда почти полгода — отвечал на вопросы про страхи, сны и воображаемых друзей. В итоге всё списали на детскую фантазию, возраст и впечатлительность.

Мама больше никогда не возвращалась к этому разговору. Будто ничего не было. Будто мы не стояли вместе у опечатанной двери.

А у меня это осталось.

Не картинкой.

Ощущением.

Прошло много лет, но я до сих пор не люблю старые подъезды и всегда чувствую запах земли там, где его быть не должно.

Потому что некоторые страхи из детства не проходят.

Они просто остаются с тобой навсегда.