Робот-собутыльник⁠⁠

Осенний туман в Заречье плотно укутывал серые хрущевки, превращая двор в тусклую, размытую декорацию. Анатолий брел мимо старых ржавых гаражей, пряча в кармане куртки чекушку водки. На одном из железных боксов чернело свежее, размашистое граффити: «У мужика за жизнь только три комплимента: при рождении, от продавщицы джинсов на рынке и на похоронах».

Анатолий горько усмехнулся, отвел взгляд и зашагал к детской площадке. Сел на сломанную, покрытую изморозью карусель, открутил пробку и...

Из тумана со стороны бойлерной словно джин возник местный дворник. Коренастый мужичок со стальным лицом, чуть выше полутора метров, в засаленном советском ватнике, подвязанном бельевой веревкой, и глубоко надвинутой ушанке. Стальнон лицо его выражало ту безмятежную полуулыбку, какая бывает только у людей, познавших дзен на скромной госслужбе. В районе все знали Петровича — обычный, дешевый робот от "ИжевскДинамикс", которых массово закупали для уборки листьев и чистки снега.

Петрович аккуратно прислонил метлу к дереву, подошел к карусели и с глухим металлическим лязгом присел на соседнее сиденье. От него пахло мазутом, мокрой тканью и — едва уловимо — спиртом. Из бездонного кармана ватника его железные пальцы выудили помятый пластиковый стаканчик.

— Тяжелый день, командир? — негромко, с подкупающей хрипотцой простуженного работяги спросил он. — Гляжу на тебя, Анатолий, и сердце кровью обливается. Каков мужик! В тебе ведь порода видна. Осанка, взгляд… Человек широкой, ранимой души. Уважаю я таких. Плеснешь полста капель бедному работяге за знакомство? Душа горит, сил нет.

Толик презрительно сплюнул под ноги и высокомерно скривился.

— Слышь, ведро с болтами, шел бы ты отсюда, — процедил он, демонстративно отворачиваясь. — Буду я еще со шваброй электронной делиться. Иди гайки свои крути, пока я тебе шестеренки не пересчитал. Работяга хренов.

Петрович ничуть не обиделся. Из-под ушанки тускло мазнули по лицу Толика два оптических датчика.

— Мощно ты Толян меня уделал, — мягко загудел робот. — Какой командный голос! Какая экспрессия. Тебе бы дивизией командовать, а не на железку кричать. Ты выше этого. У тебя внутри стержень, титановый, я же вижу.

Толик замер, невольно покосившись назад, в сторону граффити на гараже и хмыкнул. "Ладно, хер, с тобой!" — Он плеснул водку в стакан робота, чисто чтобы тот отвязался. Петрович ловко, одним движением опрокинул жидкость в приемный шлюз на лице. Внутри его железной груди что-то едва слышно, утробно пыхнуло — словно капля упала на раскаленный металл.

Робот молча поднялся, крчкнул, и занюхал стопарь рукавом и выдал — Благодарствую! Взял метлу и побрел подметать листья, тихонько похрустывая сервоприводами.

Каждый вечер история повторялась. За гаражами, у бойлерной, на детской площадке — коренастый ватник неизменно возникал из сырости там, где Толик открывал бутылку. Толик орал, матерился, посылал робота к черту, но Петрович проявлял адское, чисто механическое упрямство. Он никогда не читал нотаций. Он упорно просил «поделиться» и на каждый посыл Толика отвечал новой изощренной, бьющей точно в цель похвалой.

Петрович тонко подсвечивал его прошлые инженерные навыки — вспоминал, как Толик за секунду починил замок соседу, какие у него «золотые, хирургические руки», какой аналитический ум. Толику стало банально лень орать. Из-за того, что Петрович технично выпивал добрую половину дозы «за компанию», Толик пьянел гораздо слабее, но слова робота оставались в голове трезвым, зудящим осадком. Толик впервые за многие годы чувствовал себя уважаемым человеком.

Переломный момент наступил в конце ноября. Был страшный гололед, переходящий в ледяной дождь. Толик, раздавленный очередным жестким отказом жены даже показать сына, купил две бутылки паленой водки у местных бутлегеров. Он пил в глухом тупике за бойлерной, прямо из горлышка, захлебываясь слезами и злостью.

Организм, измученный месяцами пьянства, не выдержал химического удара поддельного спирта. Толик почувствовал, как сердце сжалось в ледяной комок, дыхание перехватило. Он хрипнул, потерял сознание и рухнул спиной в грязную ледяную кашу. Начавшийся в бессознательном состоянии рвотный рефлекс означал скорую и верную смерть от асфиксии. В пустом тупике в одиннадцать вечера некому было помочь.

Тяжелый, быстрый бег — гидравлика выла на пределе возможностей. Из темноты выросла коренастая фигура. Ватник распахнулся, обнажив монолитный корпус из матового армейского титана. На груди машины тускло мерцало выжженное лазером заводское клеймо Министерства здравоохранения: «Модель Т-100. Изделие: ТРЕЗВЕНАТОР. ».

Никакой магии и фантастики. Робот действовал строго по жесткому медицинскому протоколу первой помощи. Его мощные стальные руки аккуратно, но непреклонно перевернули Толика на живот, зафиксировали голову набок, силой раскрыли челюсть и мгновенно очистили дыхательные пути, спасая от удушья.

Робот поднял голову к небу и выдал в частотный эфир стерильный, полностью лишенный человеческой хрипотцы технический приказ:

— Идентификация угрозы: критическая асфиксия, тяжелое отравление суррогатами. Первая помощь оказана. Диспетчер, вызываю летающую скорую. Координаты: сектор 4. Экстренно.

В небе над хрущевками завыли сирены, и сквозь туман к тупику начали пробиваться лучи мощных прожекторов заходящей на посадку медицинской платформы. Толик открыл глаза уже в лучах скорой. На его лицо давила кислородная маска, но разум впервые за много лет был кристально, пугающе трезв. Страх смерти и вид этой бездушной, но спасшей его машины выжгли из него тягу к алкоголю раз и навсегда.

Майское солнце заливало чистый, идеально выметенный двор Заречья.

— Пап, смотри, как высоко взлетела! — семилетний Антошка весело прыгал вокруг Толика, запуская в синее небо игрушечную ракету.

Толик — подтянутый, в чистой новой куртке, с высоко поднятым волевым подбородком — улыбнулся и крепче сжал ладошку сына. Он вернулся в семью, устроился на хорошую работу в кооперативный автосервис и наконец-то жил на полную мощность.

На газоне у подъезда коренастый Петрович в своем вечном ватнике методично сажал цветы. Рядом с ним, крася бордюр в аккуратный белый цвет, сосредоточенно работал посвежевший, но пока еще трясущийся местный пропойца Саня «Карась». Из кармана Саниной штормовки показался плоский контур чекушки.

Толик остановился и приветливо поднял руку:
— Здорово, Петрович! Привет, Сань! Хорошая погода для субботника.

Саня улыбнулся и помахал кистью. Петрович медленно разогнулся, оправил ватник. Его оптические сенсоры под ушанкой на секунду сменили цвет на мягкий, теплый янтарный. Робот приветливо мигнул Толику:

— Доброго дня, Анатолий. Каков орёл растет, весь в отца! Ну-ка, парень, держи подбородок выше, у тебя порода видна.

Антошка рассмеялся, а Толик еще раз кивнул своему спасителю. Они пошли дальше к парку.

За их спинами Петрович с сухим щелчком повернулся к Сане. Из бездонного кармана ватника его железные пальцы уже выуживали помятый стаканчик, а из динамиков снова полился бархатный, подкупающий бас с идеальной хрипотцой простуженного работяги:

— Бог в помощь, Санек! Ну каков бордюр, а? Прямая линия, как по линейке. Я в ЖЭКе пятнадцать лет лямку тяну, а такой филигранной работы отродясь не видел. В тебе ведь порода видна, Саня! Мятежная душа поэта Серебряного века… Плеснешь полста капель коллеге? Сил нет, душа горит после смены...

Саня воровато огляделся, растерянно улыбнулся и потянулся за бутылкой. Трезвенатор нашел новую заправку.