Рассказы переводчика 12 - 13
12. РАДИО НОЧНЫХ ДОРОГ.
У каждого из нас на свете есть места,
что за чертою лет все ближе, все дороже.
Где дышится легко, где мира чистота,
нас сделают на миг счастливей, и моложе.
Игорь Тальков.
Ночная электричка прибывала в Нагано в три часа по полуночи. Я осторожно разбудил задремавшую Мидори, и мы вышли на теплый, летний ночной перрон. Вокруг ламп вились ночные бабочки, шум поезда затих вдали. Сверчки, словно не желая будить спящий город, тихо стрекотали, дожидаясь утра. Мы сошли с перрона, и не спеша пошли домой. Я крепко держался за руку Мидори, потому что… потому что мои ноги стали ватными, и я наконец не выдержал. Я попросил Мидори остановиться, и присел прямо на бордюр, прислонившись спиной к фонарному столбу. Неожиданно Мидори села рядом. Она знала что со мной происходит, а я все сидел, сидел… Мне сложно сказать, о чем я думал. Что-то происходило во мне, было одновременно радостно, и бесконечно грустно. Звезды светили как-то особенно ярко, светофор мигал в ночи желтым огнем, чуть шумели под ветерком деревья… я был дома. То чувство, что охватило меня, было долгим. Реальность ушла. Была только теплая летняя ночь, ласковая, нереальная и таинственная. И родная. Внезапно меня посетила удивительная мысль, что мы слишком допоздна засиделись, и дома нас обоих ждет нагоняй. Я стряхнул с себя наваждение, и улыбнулся. Мидори шепотом спросила, что случилось, и я, так же шепотом, рассказал ей о посетившей меня мысли. Мидори как-то грустно улыбнулась. Мы встали, и медленно пошли дальше. Я не мог идти быстро. Каждый дом, каждый фонарный столб, каждый садик за невысоким забором врывались ко мне в душу, и целиком захватывали ее, воскрешая из каких-то потаенных уголков моей памяти миллионы и миллиарды воспоминаний, парализуя меня, и лишая рассудка. Я часто останавливался, и подолгу молчал. Я уже не мог контролировать себя. Мидори брала меня за руку, и стояла рядом, молча успокаивая меня, и давая мне силы двигаться дальше.
И вот, наш дом. Та самая лавочка, мотоцикл старика Саеки… я подошел к лавочке, и сел на нее, как-то сгорбившись. Внезапно мне сильно захотелось курить. Я достал сигарету, зажег ее, и прерывисто затянулся. Мое дыхание было сбивчивым. Сигарета расслабила меня, мягко затуманивая рассудок, и снимая дрожь в руках.
- Ты сейчас похож на своего отца. – снова шепотом сказала Мидори.
Я посмотрел на нее. Ее лицо было серьезным, ее непроницаемые черные глаза блестели слезами.
- Как же так получилось? Что же произошло с тобой там, в России, что ты сейчас только и можешь, что плакать? Что они с тобой сделали? Твое лицо изменилось. У тебя злые глаза. Ты все время куда-то бежишь, кого-то боишься… что они с тобой сделали? Почему ты стал таким? Почему ты опять заболел? – шептала Мидори, заливаясь слезами.
- Я не плачу. – отвечал я, и меня стоял ком в горле.
- А почему не плачешь? Ты теперь даже плакать боишься. Это они сделали тебя таким. За что? Что ты им сделал? – снова спрашивала Мидори.
- Я не плачу. – меня уже душили слезы, предательски полившиеся из моих глаз.
- А ты поплачь. Слезы вылечат. – плакала Мидори. Она гладила меня по волосам, прижималась ко мне, стирала слезы с моего и своего лица. – Поплачь. Ты заболел, тебе нужно вылечиться.
Мы сидели на лавочке до рассвета, то тихо смеясь, вспоминая наши школьные годы, то вновь начиная плакать. Небо посветлело.
- Пойдем домой? – спросила Мидори.
Я молча кивнул.
Мы поднялись на шестой этаж, и пошли к двери квартиры, где Мидори теперь жила одна. Ее отца перевели работать в отделение компании в другой город. Проходя мимо нашей двери, я остановился. Мои родители уже тоже давно здесь не жили. Они вернулись в Россию еще два года назад. Кто теперь там жил, я не знал. Мидори положила руку на нашу дверь, и тихо сказала:
- Как странно. Мы столько там пережили вместе. Так близко, но мы уже никогда туда не попадем. Как дверь в детство. Она теперь для нас закрыта. Навсегда.
Мидори снова заплакала. Я обнял ее, и долго не знал, что же мне сказать. Мидори перестала плакать, и пошла открывать дверь. Мы вошли.
- Пойдем на кухню, нужно заварить чай. - Прошептала Мидори.
На кухне, из окна, в глаза нам ударили первые солнечные лучи, и донеслось первое пение птиц. Мы заварили чай, и долго и молча пили его, словно мы только что вернулись из пустыни, где нас заставили бежать марафон. Я, обессилев, уронил голову на стол и закрыл глаза. Мидори поступила так же. Бесшумно вошел Хранитель.
- Можно я с вами немного посижу? – спросил он.
- Да. – хором, не открывая глаз сказали мы с Мидори.
- Придете сегодня ко мне в гости? – снова спросил Хранитель.
- Да. – снова ответили мы.
Так мы и уснули, счастливые и измотанные. А добрый Хранитель гладил наши головы первыми лучами восходящего солнца и утреннего ветра из открытого окна, оберегая наш сон, убаюкивая нас, и исцеляя. Где-то, там, где я когда-то родился, все еще была половина третьего ночи, кто-то еще замерзал в холодном мраке, но я то знал, я уже точно знал, что новый день уже наступил, и скоро он будет там, в России. Скоро он придет и туда, ворвется в дома солнечным светом, люди заулыбаются, им будет бесконечно хорошо от того, что ночь моей страны закончилась. Я хотел кричать об этом туда, в Россию, чтобы люди не отчаивались, чтобы они знали, что осталось ждать совсем немного. Но я спал, я просто спал, и видел те, невероятно яркие сны, которые мне снились только в детстве… Я видел замполита, генерал-майора, командира борта, Славика, Женьку, старлея, Саню, декана, и еще много кого. Они, смеясь, мчались на велосипедах по улицам Нагано, ехали во втором вагоне электрички в школу, счастливые, и беззаботные. И мы мчались вместе с ними, радуясь простому счастью этой жизни, и ни о чем не думая. И с нами был бесконечно добрый Хранитель…
- МИ-ДО-РИ-ТЯН!!! –АН-ТОН-КУН!!!
Мидори выскочила на балкон, и засмеялась.
- Они уже ждут нас! Побежали!
Мы бросились в коридор, быстро обулись, и побежали к лифту. Внизу нас ждала наша компания. Мы выскочили на улицу, и тут начались крики, объятия, и море радости захлестнуло нас. Кеничи, работавший теперь в национальном научном центре гидробионики, специально примчался первым же поездом, по случаю моего приезда. Он все порывался сказать, как много теперь они сотрудничают с Россией, и говорил, что переводчиков не хватает. Ёта теперь был штурманом-оператором горноспасательного вертолета. Он уже отлетал пять лет на старом Фуджи-205, и теперь пилотировал размалеванный во все цвета радуги, тяжелый, двадцатитонный «Чинук». Он считал меня коллегой, и говорил, что видел российские вертолеты в Южной Корее, и спрашивал, как можно съездить в Россию, чтобы поучиться летать на русском вертолете. Сае-тян вышла замуж за Синтаро, который работал теперь на городском радиоузле. Он стал электронщиком. Я не могу рассказать про всех, кто встречал нас в тот день. Скажу лишь, что Кенджи, уже женатый, приехал со всем семейством. Его жену я сразу узнал, это была девочка из класса, на год младше нас. Их дочь, показав на меня пальцем, медленно произнесла:
- Гай-дзин…
- Это не гайдзин. – сказал Кенджи. – Это Антон-сан. Он на самом деле японец. Видишь, какой японец?
- Японец. – сказала девочка, и все засмеялись.
Мы пешком отправились в направлении нашей аномалии. Хранитель ждал нас. Мы шли долго, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть. Я спросил:
- А какая была олимпиада?
Все, дополняя друг друга, начали рассказывать.
- Ой, да ты что! Как хорошо, что ты уехал! Тут понаехала здоровенная толпа полоумных гайдзинов! Особенно отвратительно вели себя американцы! Им всем обязательно хотелось поселиться в японских классических гостиницах. Хотите приобщиться к японской культуре – пожалуйста! Специально каждому раздавали книжку, как нужно вести себя в гостинице, а они тут же их выбрасывали, и даже не снимали обувь в комнатах, и, представляешь, они разгуливали по городу в кимоно, заправленных в джинсы! А однажды один американец ударил служительницу гостиницы за то, что она в шесть утра приоткрыла окно его комнаты. Он что, не знал, что в шесть утра окно нужно открывать? Хорошо, что тебя тут не было, а то ты пришел бы в бешенство. У тебя это быстро получается. А отец Кенджи сдавал на прокат несколько машин, так эти чужаки две из них разбили, и сбили на улице Чибу-сан. Она потом долго лежала в больнице. Расскажи лучше, как ты воевал в Чечне!
Я отвечал, что ни в какой Чечне я не воевал, а просто некоторое время был неподалеку. Совсем не долго, и войны, как таковой и не видел, рассказывал как поступал, и как уже сейчас заканчиваю учебу, и что скоро я получу диплом переводчика-востоковеда.
Всем это нравилось, все говорили, что это хорошо, и что только так Россия и Япония снова станут друзьями, вспоминали, как хорошо приняли японцев в России в девятнадцатом веке. Внезапно Кенджи выкинул очередной свой фортель:
- Россия и Япония должны объединиться!
- Как это? – спросили все.
- А вот так! Вот смотрите, в России все служат в армии, а у нас есть Император! А в России нет! Вот, мы объединимся, и тогда уже никто ни Японию, ни Россию оскорблять не посмеет. Вот будет здорово! Я тоже пойду служить!
Идея обществу понравилась, и все начали со смехом ее обсуждать. Внезапно Сае-тян спросила:
- Антон-кун, а почему в России такие законы? Почему все должны быть военными? Это же варварство!
- Это палка о двух концах, Сае. – ответил я. – Если отменить службу в армии, то мы получим на свою голову армию наемников, и не важно, какими красивыми словами это называть. Помнишь, мы на уроках истории учили, как развалилась Римская империя? Они перестали быть солдатами, обленились, растолстели, и покатились под горку.
- Совсем как американцы! – с видом первооткрывателя сказала Михару-сан, жена Кенджи.
- Верно. – ответил я. - Их же «защитники», набранные из врагов, и лишили их права владеть оружием, а потом и перерезали, сделав оставшихся рабами. Пока мужчины в стране маленько солдаты – стране развал не грозит.
- Совсем, как в США сейчас. Им тоже сейчас начинают запрещать иметь оружие. – заключила Мидори.
- Но ведь в Японии вообще никакой армии нет! Только так, баловство! – воскликнул Кеничи – Но мы и так неплохо живем!
- Здесь другое измерение, Кеничи-кун. – сказал я – Тут армия не нужна. У вас есть Хранитель.
- Кстати! О палке о двух концах! – закричал Кенджи. – Нам нужно найти несколько банок!
Все захохотали.
- И еще, об уроках истории. – тихо сказала мне Мидори – Давай зайдем завтра в школу. Учителя тоже хотят повидать тебя.
- Пойдем обязательно! – радостно ответил я.
Мы пришли в гости к Хранителю, и сидели там бесконечно долго. Мы веселились, смеялись, я научил дочь Кенджи нескольким русским словам. А потом мы по-японски проорали дуэтом с Мидори «Три танкиста». Ах, как мне было хорошо… мы снова были детьми, мы гонялись друг за другом, валялись в траве, и кидали в сложенные горкой камни какую-то сухую палку. И я смеялся вместе со всеми. Внезапно ко мне подошла Мидори, и тихо сказала:
- Нам было так плохо без тебя, пока ты болел. Ты выздоровел, и мы снова в сборе. Теперь ты снова японец… ты же сам сказал, что ты просто болел в детстве!
Да, подумал я. Я просто болел в детстве.
Дальше нумерация рассказов от автора заканчивается, буду публиковать в хронологическом порядке, так, как было на форуме, присваивая порядковые номера. Приятного прочтения.)
13. ПОМНИ ВОЙНУ.
Старый, отупевший от жары трамвай, бренча всеми гайками и заставляя автомобили в недоумении останавливаться, тащился через вокзальную площадь Новокузнецка. Я проводил его взглядом, и увидел, как к стоянке автовокзала подкатила машина, которая, судя по описанию, должна была забрать меня. Она скрипнула тормозами, и я, подбежав к ней, открыл дверь и спросил:
- Вы с Ерунаковского?
- Да! Вы переводчик?
- Да!
- Залезайте, поехали!
Моя поездка в Новокузнецк была связана с возникшей проблемой с капитальным ремонтом тяжелых японских карьерных бульдозеров. Необходимо было срочно разобраться в ряде узлов, а все инструкции были на японском. Возраст бульдозеров был явно пенсионным, а компания-изготовитель заломила за приезд специалистов такую цену, что решено было разобраться своими силами. Нужен был переводчик, и к делу подключили меня, а так как детали и такое количество документации в другой город не пошлешь, то следующие два дня мне предстояло провести на разрезе. Рабочая группа ждала только меня, и уже начинала тихо свирепеть от того, что я не отправился в Новокузнецк первым автобусом, а только на полуденном.
Я закинул рюкзак в салон «батона» и сел на сиденье рядом с водителем.
- Леха. – сказал водитель, и протянул мне руку.
- Антон. – ответил я, и мы обменялись рукопожатием.
Леха зажег сигарету, и лихо забросив ее в угол рта и завел машину. Он молниеносно выкрутил руль для крутого разворота, мы поехали на разрез. Первое время ехали молча. Потом у водителя зазвонил телефон, и он, не отрываясь от руля и сигареты, долго с кем-то ругался. После этого, порывисто лавируя по колдобинам грузовой дороги, набрал новый вызов.
- Петрович, здорово! Леша Чуприков беспокоит тебя, есть такой. Что там у тебя? Какого беса вы там…
- «Так… стоп машина, полный назад!» - подумал я – «Где я слышал это имя? Леша Чуприков…»
Леха что-то кричал в телефон, а у меня в голове турбина дала реверс… и я вспомнил. Я повернул голову – внешность водителя ни о чем мне не говорила. Он был молод, как и я, и, можно было сказать, что мы с ним одного возраста. На его плече, в переплетении тугих, как канаты мышц, была татуировка, изображающая тигра. Раздосадованный Леха закончил звонок.
- Леха, извини, ты весной восемьдесят шестого в логопедическом санатории не был?
- Что? – спросил Леха. – Не понял…
Его лицо выражало крайнее удивление.
- Ты еще заикался тогда. – сказал я.
- А откуда ты знаешь? – ошарашено спросил Леха.
- Леха, помнишь меня? – я назвался полным именем.
В моей памяти с чудовищной скоростью, выныривая из каких-то тайных глубин памяти, оживали какие-то нереальные, воспоминания, которые вползали в мое сознание размытыми тенями, смутно различаемыми лицами и туманными фактами. Но самое главное было в том, что эти воспоминания были темными. Само собой всплыло какое-то, почти забытое чувство бессильного, всепоглощающего страха, жуткого и необъяснимого, как детский ночной кошмар. У меня непроизвольно открылся рот, и я посмотрел на Леху. Леха сбросил скорость, и открыв рот, округлившимися глазами смотрел на меня…
- Антоха? …началась атомная война? – Леха побледнел.
В детстве, еще до школы, я плохо выговаривал букву «р», и моим родителям это сильно не нравилось. Так что в конце марта 1986 года я был отправлен в логопедический санаторий – скоро мне предстояло пойти в первый класс, а моя «р» все еще была «французской». Срок пребывания в санатории был назначен в два месяца, и об этих двух месяцах у меня остались самые жуткие воспоминания моего дошкольного детства. Кошмар начался с того, что я понял, что не увижу родителей как минимум месяц. Это был общий кошмар всех детей, согнанных на излечение от различных дефектов речи. Заикастые, шепелявые, не выговаривающие «л» и «р» - все были собраны вместе. Почти как в детском саду, только с одним различием – мы поселились тут на бесконечные два месяца. В первый вечер, за ужином, на который нам подали отвратительную манную кашу и кипяченое молоко, все мы с трудом сдерживали слезы. Первым ударом по нам стал объявленный на две недели «режим молчания» - это именно так и называлось. Из нашей общей спальни, где мы должны были теперь жить, бил мертвенный, потусторонний свет кварцевой лампы. Наша, незнакомая, новая воспитательница, очевидно чувствуя свою абсолютную безнаказанность, в тот вечер ударила скакалкой девочку, за то, что ее вырвало манной кашей.
Может ли читатель для себя представить, что это значит для шестилетних детей – молчать неделю? Думаю, с трудом. И все это усложнялось тем, что мы не видели в этом запрете никакого смысла, а воспитательнице было явно лень следить за тем, чтобы мы молчали. Она рассаживала нас перед собой, и так мы целый день сидели перед ней на стульчиках, и даже если кто-то хотел в туалет, то следовало молча поднять руку, после чего следовал вопрос:
- Ну, чего тебе? – и бедный ребенок, боясь сказать даже слово, показывал пальцем в направлении туалета. По другим вопросам поднимать руку не разрешалось.
Через два дня воспитательнице все это надоело, и она, руководствуясь каким-то чутьем, назначила следить за нами одного мальчика из нашей группы, а сама уходила в другую комнату, разговаривать с другими воспитателями. Этот мальчик потом рассказывал ей, кто не соблюдал режим молчания. Мы молча сидели, и с ненавистью смотрели на этого мальчика, с ногами забравшегося на стул воспитательницы, и следившего за нами. За нарушение режима молчания нас ждало наказание. Мы тогда еще многого не понимали, но заметили, что этого мальчика назначали из раза в раз. Однако, как-то инстинктивно, кое-кто понял, что тут нужно делать.
Однажды ночью я проснулся от того, что увидел, как двое мальчиков в темноте давят третьего подушкой. Один изо всех сил зажимал голову жертвы, а второй изо всех сил бьет его кулаком по животу. Сцена была безмолвная, и я понял, что это Чуприков и Паршаев, два мальчика из Новокузнецка. И они душили… это была койка нашего стукача!
Внезапно он вырвался, и со страшным визгом кинулся к выходу из спальни. И тогда, это был кто-то, и я, и не я одновременно, вскочил с койки, и схватил стукача за волосы. Он попытался укусить меня за руку, но я изо всех сил ударил его ногой в живот. Он согнулся. Подбежали Чуприков с Паршаевым, и тут началось нечто ужасное, от чего у меня просто кровь застыла в жилах, и я кинулся обратно в койку. Паршаев держал стукача на полу, а Чуприков, делая удары ногой вниз, пинал удерживаемого по лицу. Я, тогда шестилетний мальчик, никогда раньше не видел такого свирепого, почти звериного избиения. Стукач орал. Внезапно Чуприков с Паршаевым, как по команде кинулись по койкам, а стукач, истошно визжа, выбежал из спальни…
Утром воспитательница допрашивала всю группу. Двое из Новокузнецка утверждали, что это он сам упал, и никого они не били, а спали, а вот он, завизжал посреди ночи, и всех разбудил.
- А вот этот меня за волосы схватил! – закричал стукач, показывая на меня. Я побледнел.
Чуприков посмотрел на меня, и неожиданно сказал:
- Он вообще спал! Чего ты врешь?
В конце концов, воспитательница пришла к выводу, что дети неспособны на такую организованную расправу, и сказала стукачу:
- Садись, Митя, на стул. Ты дежурный. – и вышла из комнаты.
Чуприков оглянулся, убедился, что воспитательница вышла, и сказал стукачу:
- Еще раз на нас наябедничаешь, я тебя убью, мамку твою, и папку тоже! Палевщик!
В тот момент, я, от природы достаточно робкий, и совсем детсадник, искренне верил, что он действительно это может сделать. Стукач побледнел, а потом заплакал. Чуприков повернулся ко мне, и сказал:
- А ты молодец.
Так я попал в компанию Чуприкова и Паршаева, и мы, уже не опасаясь, что на нас настучат, вполголоса разговаривали, знакомясь друг с другом. Днем поговорить как-то не получалось, а вот по вечерам, после отбоя, мы разговаривали вовсю. Мы полушепотом строили планы, как мы выбросим из окна воспитательницу, и убежим домой, спорили, как нам лучше убить стукача, и как не есть то издевательство, что подавали нам на обед. И однажды Чуприков сказал:
- Мужики (он всегда нас так называл), а я вот кино про ядерную войну видел в прошлом году. Там в кине было про то, как американцы на нас атомные бомбы сбросили, ракеты всякие, а потом наши тоже сбросили, и ядерная зима началась.
- Я тоже видел. – сказал я.
- А помнишь, как там дядька в машине летел, а потом упал? – спросил Леха.
- Нет, я помню, как там деревья и дома летели. – ответил я.
Сейчас я уже и не помню даже как назывался тот фильм, а тогда, я, пятилетний, еще не знал, что этот фильм по центральному телевидению показывали к сорокалетию бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Замерев от ужаса на коленях отца, я смотрел, как взрываются города, как выглядят атомные взрывы. Фильм произвел на мое детское сознание страшное впечатление, и я потом долго видел его во сне. В тот вечер я спросил у отца:
- Пап, а ядерная война начнется?
- Я не знаю, скорее всего – да. – ответил отец.
- А почему? – снова спросил я.
- Если бы я знал почему. – грустно ответил отец.
Потом я расспрашивал отца об ядерных взрывах, и он, не почувствовав смертельного ужаса в моем голосе, в подробностях рассказал мне, как он взрывается, нарисовав несколько атомных взрывов в разных стадиях.
- Вот, смотри. – рассказывал отец – Сначала идет вспышка, потом вот это горячее облако начинает идти вверх, и все затягивает…
- И сжигает, как в кино? – спросил я.
- Да, а потом, оно начинает оседать, и тогда получается ударная волна.
- А потом радиация – с ужасом сказал я.
- Ну, не совсем потом, но и потом тоже.
Дальнейший рассказ отца сводился к тому, что если американцы сбросят на нас свои бомбы, то и мы сбросим на них.
- А кто тогда победит? – спросил я.
- Никто. – ответил отец. – Все умрут, как в кино.
- Значит, американцы ни на кого их не сбросят. – сделал я вывод. – Они же не дураки.
- Это еще не факт – сказал отец – они же бросали.
И рассказал мне про Хиросиму и Нагасаки. Слово «Нагасаки» показалось мне очень смешным, и я засмеялся, а отец сказал:
- Ничего смешного! Там вот такие мальчишки как ты все сгорели. Как в кино.
Тогда я снова спросил:
- А почему мы тогда на них ничего не сбросили?
- Я расскажу тебе об этом потом.
- Пап, а там сейчас радиация?
- Да, спи. – сказал отец, и выключил свет.
Если бы отец и я знали тогда, что спустя более чем десять лет мне предстоит побывать на том самом месте, куда упала эта самая атомная бомба. А пока я спал, и видел атомную войну в детских кошмарах. Отец так и не понял тогда, насколько сильно я был испуган.
И, разумеется, так получилось, что я, после подробных объяснений отца о том, что же такое атомный взрыв, оказался самым осведомленным, и долго после отбоя в темноте рассказывал мальчишкам, что такое вспышка, ударная волна и радиация. Я рассказывал, что от радиации скрыться в доме нельзя, можно только вовремя убежать. Чуприков и Паршаев слушали про Хиросиму и Нагасаки открыв рты, и особенно их напугало то, что мальчишки сгорели.
- А давайте, если начнется радиация от атомного взрыва убегать вместе! – предложил Чуприков.
- Они будут, только если начнется атомная война – сказал я.
- Вот, мы и убежим от атомных взрывов вместе – ответил Чуприков.
- Да, а стукача свяжем, чтобы он сгорел – подхватил Паршаев.
- А Людка не убежит, она же дура! – заключил Чуприков про воспитательницу, и мы уснули.
Чуприков растолкал меня посреди ночи и спросил:
- А после атомного взрыва по речке на мотоцикле можно будет ездить? – спросил он.
- На каком мотоцикле? – сонно спросил я.
- Ну, на таком, без колес. – сказал Чуприков.
- Я не знаю – ответил я, и снова уснул.
На следующее утро, на прогулке, мы поклялись, что если начнется атомная война, то мы должны собраться, и убегать вместе. Следующие несколько дней мы тщательно разрабатывали планы, как мы будем спасаться от атомной войны, вспоминая, как она выглядела в кино. Мы вспомнили, что от ударной волны можно спастись в подвале, главное, чтобы не завалило, а потом нужно сделать повязки на рот и нос, чтобы не вдыхать радиацию…
… а на следующий день нас не вывели на прогулку. Воспитательница сказала:
- Дети, на улице радиация, поэтому мы сегодня будем смотреть только телевизор. – и включила его.
Как описать наш с Чуприковым ужас? Внезапно он, наш признанный лидер и самый задиристый мальчишка в группе, дико заорал и заплакал. Вслед за ним заплакал Паршаев, а там уже и я. Чуприков кричал, что нужно убегать, и что стекла от радиации не спасут, и сейчас санаторий снесет ударная волна, и мы все сгорим.
- А ну, заткнись, идиот! – рявкнула воспитательница – Дай послушать!
По телевизору рассказывали, что сегодня ночью произошел какой-то взрыв в Чернобыле, и что сейчас там радиация… и мы думали, что началась атомная война, а дура Людка не дает нам убежать…
Бутылка опустела, и начальник участка выработки на разрезе «Ерунаковском» Алексей Чуприков достал из холодильника вторую. Я жевал кружок копченой колбасы. Леха позвонил домой, и предупредил жену, что останется на ночь в конторе. За несколько часов мы успели рассказать друг другу о своих похождениях в этой жизни, и Леха смотрел на меня круглыми глазами.
- Ничего себе, ты даешь… - в Хиросиме был! – он не мог оправиться от удивления – Чекануться!
- Так получилось, Леха. Судьба у меня такая странная. – отвечал я.
Леха довольно уклончиво отвечал, в каких войсках служил, и как его комиссовали с пулевым ранением. На мой осторожный вопрос, где именно он побывал, Леха ответил, что «тебе там не бывать, да и мне уже тоже».
Внезапно Леха сказал:
- Слушай, мне давно уже так страшно не было, как сегодня в машине. Просто – как током ударило.
- Я тоже удивился. – ответил я.
Леха хрустнул пробкой бутылки, и разлил по стаканам.
- Ну, давай. Чтобы нам никогда от радиации не бегать! – и мы выпили.
Долго сидели молча, каждый вспоминая что-то свое.
- А девка твоя красивая, хоть и китайка. – сказал Леха.
- Японка – поправил я.
- Ну, да! Чтоб ей тоже от радиации не бегать! – поправился Чуприков, и снова наполнил стаканы.