Продолжение поста «Веник»⁠⁠12

Котеночек был просто чудо – маленький, игривый, с пушистыми ушками, белой грудкой, длинными торчащими усами, и шелковистой рыжей шерсткой, задорно кусался, прыгал, порой сворачивался бубликом, хватая зубами полосатый хвост.

- Откуда такой? – умилилась Аня-Лилипут, наблюдая, как грубые, заскорузлые, в пигментных пятнах, руки Веника нежно перебирают извивающееся тельце.

- Кошку машина сбила, сука, - охотно пояснил бомж. – Насмерть, падла. Аж размазала. А он, смотрю – пришел, мяукать начал, маму, значит, звал. Забрал вот.

Аня мгновенно посерела лицом. Губы ее сжались в тонкую ниточку, глаза тут же стрельнули в сторону улицы Леонова, скрытой бетонным забором. Видела, так понимаю, кроваво-шерстяное месиво на асфальте, уже втоптанное…

- Веник, ты его только не бросай, - даже издалека я услышал, как что-то надломилось в ее голосе.

- Да куда ж его, - проворковал Вениамин, подставляя то один, то второй палец – котеночек, наигравшись, сосредоточенно их облизывал мелькающим розовым язычком. – Как такого подлизу бросить-то? Подлиз, тебя как бросить-то можно, а?

Котенок снова начал играть, вцепился в палец зубкам и передними лапками, задорно засучил задними.

Я прошел мимо, наблюдая эту сцену. Кошек на станции любят. Очень. Болезненная эта любовь, если покопаться. Любой котик или кошечка, что приходят и приживаются, заканчивают свою биографию одинаково – под колесами. Как-то так судьба распоряжается. Поэтому любое животное, которое становится на станции любимым, ласковым и хорошим, стараются либо забрать домой, либо завезти куда-нибудь. Больно это – завозить мяукающего котеньку и высаживать за три десятка километров прямо на улицу, ага. Зато не так больно, как видеть фарш, который два вызова назад был котом Васенькой, растертый на бугристом асфальте двора – бодрый папаша, тот самый, что «посажувассуки», влетел на джипе, что ему какой-то там кот, у ребенка сыпь на мошонке третий месяц не проходит, а эта ваша «Скорая» третий час едет.

Могу предположить, что Аня сейчас примет смену, наорав на предыдущую. Без повода. Потом вызверится на напарника, который работает с ней сегодня – так же, по мелочи, или даже без нее. Потом запрется в комнате и будет глухо реветь, накрыв голову подушкой. Она жуткая кошатница.

Не она одна.

Помешкав, я вернулся.

- Веник.

- Да, Арт…

- Меня зовут Артем! – отчеканил я. – Я тебя младше! Харэ мне «выкать»!

- Ну… это…

- Молодец. Котеночка забери к себе, понял? Еду приносить буду.

- Ну… вы… ты… это, ну, что ж я, не понимаю, что ли...

- Молодец.

Я торопливо ретировался. После того, как я его выдернул из-за решетки патрульной машины, мой авторитет, так подозреваю, вырос в глазах добровольного санитара куда как выше «Александрийского столпа». Хотите воздвигнуть себе памятник нерукотворный, мечтающие возвыситься? Спасите бездомного. Дайте по скотским рожам тем, кто хочет его загнать ниже асфальта, раздышите, откапайте, довезите до стационара живым. Потом – накормите. Потом – не отдайте его на растерзание закону. И все – вы в его глазах бог. Альфа и Омега всего сущего. Дерзайте, бездомных много.

Только теперь я всегда стараюсь смыться еще быстрее, когда вижу Веника. Не хочу я его благодарностей.

Приняв смену, я спустился в машину, помахивая картой.

- А у кого сегодня счастливый день? А кому сегодня срань подбирать не лень? Тёма Громов, такой-сякой, снова едет на мордобооооооооооооой!

Последний слог я проорал, от души хлобыстнув картой по двери машины. Сегодня работаю один. Повод к вызову - «ост. Молодежная, избили, без сознания». Утро начинается чудесно. Вы верите в приметы? Нет, вы же никогда не сидели в окопах, когда над головой тонко, с надрывом, воет падающая мина, а рядом лежит груда перемолотого мяса, размешанного с драной тканью бушлата, еще дрожащая, брызгающая красными фонтанчиками, только что бывшая вашим другом Петей Анисимовым из Белореченска – которого предыдущая мина порвала, а вас не зацепила? Я сидел. Знойным апрелем 95-го года под чеченским селом Бамут. Там от атеизма излечиваешься быстро, практически мгновенно.

Хочешь удачи? Облай вызов, в голос, матерно, натужно, от всей души. И велик станет шанс, что поножовщина обернется кошачьей царапкой, а пьяный скандал – легким хмельным недопониманием, а необходимость реанимировать сведется к инъекции феназепама или раздаче глицина всем желающим. Все проще…

На меня, орущего, не косились. Все так делают. Кто – прямо на станции, кто – машине, но – все. Суеверней медиков только священники.

Мы выехали со станции, завывая сиреной. Нас ждала остановка Молодежная в люмпенском районе. Я стиснул в кармане кастет. Мало ли…

Кот Подлиза кушал очень хорошо. Под крылечком подстанции очень быстро организовались три мисочки, в которые как-то сами собой поступали кошачий корм, вода и молоко (иногда – кефир, иногда – йогурт, у кого как сложилось). Он деловито трусил к мисочкам, хрупал сухариками, пил воду, лизал густую массу творожка или йогурта, после чего забирался на лавочку и ждал возвращающихся с вызовов. Все, кто приезжал, невольно улыбались, видя пушистый рыжий комок, сидящий на скамье, спрыгивающий, несущийся навстречу, мурчащий и трущийся об ноги. Кто-то его чесал, кто-то, вздернув, поднимал на высоту своего роста – Подлиза тут же начинал оправдывать свое прозвище, вытягиваясь к носу и начиная его сосредоточенно вылизывать.

Потом приходил Веник – и кот удирал с крыльца, мурча, устремлялся к нему, вился вьюном у его ног, пока наш бомж неуклюже начесывал ему бока. Потом приезжала очередная бригада – и они оба начинали санитарную обработку. Распахивалась дверь, первым входил Веник, следом проникал Подлиза, нюхая гамму незнакомых запахов, фыркая и чихая.

Веник, соглашаясь с ним, начинал выливать «самаровку» на ветошь, попутно ругая сволочей, что считают своим долгом очищать свои подошвы исключительно о лафет носилок, сочно проходился по теме бахил (мол, не выдавать ли их тем, кто лезет грязными ножищами в медицинский транспорт), ненавидяще клеймил плюющих на стены (слюдянистые засохшие плевки всегда выдавали себя слабыми взблесками), ядовито спрашивал кота, не начать ли ему тоже ссать в тапки всем этим замечательным людям, которые считают нормальным гадить в этом храме здравоохранения. Лексикон его ощутимо пополнился за эти недели – порой в своих проклятиях он даже поминал СанПиН, после долгой и плодотворной беседы со станционным эпидемиологом (после которой он стал обмываться под краном даже с мылом). Кот полностью поддерживал хозяина – мяукал, когда тот сыпал ругательствами, мурчал и терся мордочкой, когда тот требовал согласия с аргументами, фыркал и скреб когтями по линолеуму, когда надо было выразить возмущение.

Порой, чего греха таить – задирал хвостик, окропляя особо ароматные участки тонкой струей кошачьего неодобрения. Веник, ворча, все вытирал – кропотливо, досконально, стуча пальцем между пушистых рыжих ушек. Подлиза морщился, сбегал на улицу, лежал, положив виноватую мордочку на лапы, желтыми глазками следя – простят ли?

В домике у Веника появилась большая стопка газет – кажется, он их натаскал из окрестных домов. Кот спал исключительно на них, сворачиваясь клубком, утыкая розовый носик в полосатый хвост. Кто-то из девчонок (подозреваю, что это была Лилипут) купил шикарную кошачью кроватку – металлический каркас и пухлый матрасик на нем, однако Подлиза упорно спал на газетном ворохе, а матрасик Веник стал подкладывать поверх подушки.

- Слушай, Тёмыч, - как-то сказал мне Лешка Вересаев, с деланной задумчивостью вытаскивая сигарету из пачки. – Мы тут это… скинуться решили.

- Ну?

- Спальник я видел в «Туристо». Хороший спальник, на лебяжьем пуху, до минус двенадцати держит. На снегу спать можно. Восемь килорублей стоит.

Я молча пихнул пятьсот рублей и ушел, не дожидаясь ответа. Да пусть, в конце концов. И подопечному моему, которого до сих пор Громовым-младшим именуют, и котику – все теплее.

Скандал я унюхал – даже не услышал. За семнадцать лет развивается чутье – не поверите. Зайдешь в подъезд, вполне себе вроде обычный подъезд, втянешь его амбре ноздрями, и сходу поймешь – быть беде. Запах скандала – резкий, металлический, режет ноздри сразу на входе, растекаясь холодом по носоглотке, оставляя ледяное такое адреналиновое послевкусие вдоль позвоночного столба. Первый раз ты его просто не замечаешь. В десятый – замечаешь, но не придаешь значения. В сотый и более – распознаешь, и подбираешься заранее, готовясь без предупреждения заехать в физиономию того, кто тебя встречает. Слишком уж часто у этой, исходящей флюидами зла, физиономии, обнаруживается нож в руке, что упирается в твою печень, и все это сопровождается алчно сопящим в твое ухо: «Наркотики имеешь, да? Быстро дал, или режу нах!».

Сейчас скандалом вонял двор подстанции. Я огляделся, вылезая из машины. В чем дело? Вечер, солнце успело скрыться за горой Бархатной, голые ветки тополей, дергающиеся под порывами уже холодного ветра, пляшут в дикарском танце, сбрасывая с себя остатки скукоженных желтых листьев. Бригады потихоньку сползаются на станцию – пересменка, понятное дело. Тут и там мелькают фигуры фельдшеров, перебрасывающих имущество из одних машин, отработавших, в другие, только что прибывшие. Вроде бы повода напрягаться нет. Однако запах резал нос, а ему, несколько раз битому и один раз сломанному, я привык доверять. Огляделся снова, уже внимательнее обводя взглядом двор.

Ага.

За машиной шестой бригады ругались – мужской голос что-то гневно орал, срываясь на визг, девичий пытался отвечать, в нем мешались страх, обида и желание избежать скандала.

Понятно.

Мадина Алаева. Других вариантов нет.

Эта миниатюрная татарочка появилась у нас на станции сравнительно недавно – в июле месяце, и за остаток лета успела стать всеобщей любимицей. Огромные глаза, длинные ресницы, пухлые детские губки, точеная фигурка, которую лишь слегка отдаляли от карьеры модели чуть широковатые бедра – мечта, а не девочка. Впрочем, не фигурой она этого добилась – красивых, но пустоголовых, кукол тут сменилось много, кроме исключительно половых симпатий, иных они не вызывали. Мадинка была умницей – доброй, отзывчивой, приятной в общении девчонкой, понимающей и шутки, и ругань, задорно хохочущей на крыльце – и сосредоточенно сопящей на тяжелом вызове, сдавливая бока «Амбу», выгребающей, не кривясь, рвотные массы изо рта лежащего, спокойно реагирующей на хамство и правильно реагирующей на указания и взыскания. Самое главное, она умела слушать, и умела профессионально. Общаясь с ней, ты всерьез начинал ощущать, что кроме нее для тебя в этот момент во Вселенной никого не существует – никогда Мадина себе не позволяла отвлекаться на ковыряние в телефоне, разговоры с другими людьми, вежливое «угуканье» и прочие неприятные для говорящего вещи; нет, девочка не сводила с тебя своих огромных зеленых глаз, кивала, в нужные моменты удивлялась, охала и вставляла острое словцо. С ней любой, самый забитый и насквозь аутичный интроверт, сам от себя не ожидая, начинал разливаться соловьем.

Был у Мадины жених. Это мы узнали в первую же неделю ее работы на подстанции. Помнится, проходя по двору на вызов, я махнул ей рукой и что-то такое пошутил, жутко, как мне казалось, смешное и полуприличное. Девочка в тот момент стояла у крашеной в ярко-алый цвет «шестерки», за рулем которой сидел широкоплечий бритоголовый юнец, который тут же распахнул дверь и выскочил, скорчив зверскую гримасу. Мадинка обняла его за обтянутый футболкой торс, что-то затараторила на родном наречии, видимо, объясняя, что это так, сотрудник, женат, трое детей, женщин вообще не любит и про секс забыл уже лет пятнадцать как, а шутку просто в журнале прочитал, да и сам недалекого ума вообще. Наблюдая все это в легком смятении, я впихнулся в кабину.

- Ты давай поосторожнее, Артемий, - покачал головой Валера, наблюдавший всю сцену от начала и до конца. – Татары – народ дурной, когда дело их баб касается. Плавал, знаю.

- Да я что…

- Не объяснишь! – категорично сказал водитель. – Поверь. Сначала он полезет тебе рожу бить, потом будет разбираться. Или не будет.

Валера, разумеется, оказался прав – как всегда. Вышеуказанный жених, прогулявшись по коридору станции и внимательно изучив график, мгновенно узрел, что работает Мадина исключительно с врачами-мужчинами, и исключительно сутками – и мгновенно же принял меры. Теперь каждые сутки через двое, как на работу, он прикатывал на своей этой кровавой («менструальной», как говорили недоброжелатели, кажется, и я был в их числе) «шестерке», высаживал девушку – и оставался на сутки торчать во дворе. После каждого вызова, когда двадцать первую бригаду возвращали на станцию, Мадина топала, срываясь на какой-то суетливый, унизительный бег, к его машине, залезала внутрь – и все оставшееся время проводила исключительно со своим избранником. Наступала ночь, и она, вооружившись подушкой и одеялом, шла в эту самую машину спать – сама мысль, что его суженая будет делить одну комнату с другим мужчиной, вызвала, думаю, у бритоголового Отелло припадки неконтролируемой ярости. Ладно – летом, тепло, даже жарко, хотя ночевка на жестком, скрипящем сидении отечественного автопрома в промежутке между вызовами куда паршивее, чем попытка задремать на кушетке в комнате отдыха; но тут пришла осень, на смену ей – поздняя осень. Мы лишь хмыкали, наблюдая в свете фонаря, освещающего двор ночью, как ежится под одеялом на переднем пассажирском сидении девочка, пытаясь устроиться поудобнее, в десятый раз устраивая поудобнее гудящие от усталости ноги в узком салоне. Впрочем, даже это не спасало ее от периодических сцен ревности, когда возлюбленный орал на нее на весь двор, узрев, что она как-то не так общалась с водителем, фельдшером или врачом – мужского пола, разумеется. Как-то, в праздновании какой-то округлившейся даты, подпив, даже пытались обсудить этот загадочный вопрос – что же может привязывать такого ангелочка к такому вот ублюдку, но так к единому мнению и не пришли.

Сейчас, видимо, наступила кульминация. Вопли жениха были на две октавы выше обычного, в них периодически вклинивались сочные матерные выражения на татарском, а любые возражения голоска Мадины они тут же перебивали, почти срываясь в ультразвук.

- Валер?

- Не лезь, - буркнул он. – Этот хрен тебя на голову выше.

- А что, смотреть просто?

- Он тебя вырубит – маму позвать не успеешь. Пока ты по больным бегал, он на турнике вис и по секциям борьбы скакал. Объяснять надо, или сам допрешь?

Допру, разумеется. Только пройти мимо, словно ничего не вижу и не слышу, тоже не смогу – мама и работа не так воспитали. Дернув шеей, я зашагал к машине шестой бригады, пусть и робким, вязким шагом.

Но все равно опоздал.

Раздался сочный звук удара. Хорошего такого удара, нанесенного кулаком в скуловую кость, с размаху, желая выключить оппонента сразу и надолго.

Моргая, я смотрел на лежащую на асфальте Мадину, шлепнувшуюся, ударившуюся оземь головой, неловко дергающую ногами. И на здоровенное, ощеренное, тяжело дышащее яростью, существо, только что поднявшее на нее руку. Стрельнул глазами в «водительский» угол двора. Все наши орлы, заигрывавшие с девчонкой, шутившие, пытавшиеся, до появления татарского отеллы, ухаживать – как один скисли, отвернулись, притворились мебелью.

- Ты что творишь, урод? – раздался крик. Юлька Одинцова, выходящая между машин, нагруженная костылями, толстой скаткой одеяла с подушкой, мешком с шинами, уронила все это, кинулась вперед. – Охре…

- Син дэ телисэн?! – заревело в ответ, напружинившись, играя мышцами.

«Ну, божечка, спаси-сохрани, дай этому козлу помереть от инфаркта, если я промахнусь!», - на ходу помолился я, выдергивая из кармана руку с кастетом. «Второй-то попытки точно не будет…»

Но снова опоздал.

Веник вылетел между машинами бешеным вепрем, с размаху боднул скудно обросшей после трепанации головой хама в живот. Тот качнулся назад – только качнулся, такой слабый удар, понятно, его бы не снес. Бомж ощерился, демонстрируя неполный набор зубов, защелкал ими, завращал вытаращенными глазами.

- Укушу, сука!!! – заорал он.

Хам отступил.

- Ты, падла..!

- УКУШУ, СУКА!!! – вопль Вениамина заставил завибрировать стекла в окнах машин и здания, не считая барабанных перепонок всех присутствующих. - УКУШУ!!! Я БЕШЕНЫЙ! УКУШУ, ПОРВУ!

Бомж кинулся на рослого, в разы переросшего его, самца, визжа, обхватывая его ноги своими, вонзая зубы в бок.

- Ааааабл….

- БЕШЕН….

Вверх взлетел кулак – тут уж я вышел из ступора, успел перехватить, дернуть назад, выкрутить, пока незадачливый жених барахтался на земле, пытаясь избавиться от впившегося в него клещом Веника, раз за разом вонзающего в него зубы.

- …кушу… ля… н-н…беш… - ревел Веник, удерживаясь на бьющемся теле, как ковбой – на мустанге, сверкая глазами, источая белую пену.

Я оттянул назад буяна, стянув его глотку локтем.

- Вали отсюда, урод! Быстро! Слышишь? Он реально бешеный! Быстро вали! Бегом!

Упомянутый урод попытался встать – не смог, Веник терзал его живот укусами, выл, бил ногами, тряс головой, как породистый бульдог, дорвавшийся до глотки Белого Клыка.

- Венька, хватит… хватит! – откуда-то возник Валера, обхвативший бока моего подопечного. – Тихо, все, хорош!

Жених вырвался. Рывком, отпихнув и меня, и Веника. Взвыл, выматерился, бросился прочь, к воротам. Краем глаза я с удовольствием отметил, как по животу майки расплываются кровавые пятна. Больно, гаденыш? Да?

- Тёма!

Мы с Юлей подняли Мадинку. Гуляющие зрачки, судороги, замирающее дыхание, вязкие тяжи рвоты, стекающие с пухлых губок, которые все мужское население станции так стремилось исцеловать.

- Двенадцатую зови. Шустро!

Юля бросилась к диспетчерской, я остался посреди двора, сидя на асфальте, уложив голову Мадины себе на колено, повернув ее вбок – вовремя, девочку аккурат в очередной раз вывернуло в очередной раз. Валера когда-то успел сбегать к машине, принести КИ-3. Я, предварительно оглядев губки девочки (не синеют вроде), натянул на нее маску, повернул вентиль.

- ОДИН-ДВА, ВЫЗОВ СРОЧНЫЙ, ВО ДВОРЕ!

Мадина слабо дернулась, приходя в себя после струи кислорода. Я погладил ее по голове, успокаивая. Тихо, мол, милая, все позади.

Подбежали «реанимальчики» двенадцатой бригады вместе с доктором Рысиным. Я отступил, позволив им забрать ее, переложить на носилки, вонзить в вену катетер, взвыть сиреной, сорваться со станции. Проводил взглядом. Опустил его, разглядывая длинное пятно рвоты, тянущееся от бедра к ботинкам. Только поужинала девочка, переварить не успела…

Двор пустел – бригады разбегались на вечерние вызовы. Водители избегали моего взгляда – благо, взглядом я их сверлил, стоя пугалом, измазанным рвотой, с пыльными пятнами на заднице. Уроды, вашу мать. Джентльмены, драть вас задом. Самцы, холера вам в простату. Вашу же девочку, которой вы глазки строите, бьют во дворе – вы рыла воротите. Спать-то нормально будете, а?

Твари жеваные.

Сплюнув, я зашагал в сторону крыльца. У него остановился, закурил. Сделал две затяжки, после чего швырнул сигарету прочь, наблюдая, как она гибнет в россыпи искр о стену здания станции, оставив на белой стене черную запятую.

Долго и длинно выругался. Хочется кому-то заехать в рыло – за всю вот эту дрянь, что только что произошла на моих глазах. Заехать точно так же, наотмашь, не целясь, не думая о последствиях. Заехать так, чтоб хрустнуло, чтоб хлюпнуло, брызнуло кровью, проблевалось и упало наземь в корчах.

- Вениамин, - позвал я.

Он вынырнул из кустов, опасливо глядя на меня.

- Подойди.

- Чего я..?

- Подойди, ну!

Может, что-то было в моем лице – Веник выбрался из поросли, подошел, неловко отряхивая свое застиранное пальто и разглаживая на нем несуществующие складки. Встал передо мной – лицо иссечено глубокими морщинами, ежик черных с сединой волос, торчащий на висках в стороны и редких - на темени, клокастая борода, дрянной, несмотря на мытье, запах, мешки под глазами. Уверен, если перетрясти, обнаружится годовалое нательное белье, заскорузлое от дерьма и мочи. Алкаш, бродяга и уличная рвань - как она есть.

Если смотреть только глазами.

Я протянул руку.

- Дай.

Он медленно, боязливо, вложил свою ладонь в мою.

Я сжал.

- Спасибо. Спасибо, что оказался мужиком, Веня.

- Арт…

Вырвав его руку из своей, я торопливо преодолел шесть ступеней крыльца подстанции и нырнул в коридор.

Мне смену пересдавать надо, самому себе, между прочим. Отвали. Отвалите все.

Я никого не приручал, Валера. И в ответе тоже быть не хочу.

- БРИГАДА ДЕВЯТНАДЦАТЬ, ОДИН-ДЕВЯТЬ!

И пахать, кстати, тоже…

- Татьяна Михайловна, вы пытались спасать мир не красотой, а мозгом? Я только…

- Громов, ты не настолько красив, чтобы мне хамить! – прозвучало из окошка. Диспетчер Таня выразительно подергала бровями, мол, все понимаю. – Там давление пять дней и шесть недель как. Топай меняйся, потом езжай. Номерок перекину.

- Я говорил уже, что люблю тебя безумно?

- Неоднократно – когда нажрешься, и звонишь своим бывшим и несостоявшимся.

Дежурно посмеявшись, я поднимался по ступенькам на второй этаж, где комнаты отдыха персонала. Поднимаясь, невольно сжимал и разжимал руку, которой жал ладонь Веника.

Мыть?

Вспомнилась Мадина – лежащая на асфальте, дрожащая от неожиданного удара, беспомощная. Веник, злым хорьком кинувшийся на огромного медведя. Не испугавшийся, в отличие от всех наших самцов, которые все это прекрасно видели, но предпочли притвориться слепыми и глухими. Орущий про бешенство, вгрызающийся в накачанное пузо гадины, избившей беззащитную девушку.

А не буду.

Пусть.

- А еееедет «Скорая» на вызов, без гиииипертонических кризов!

Пустой коридор ответил эхом. Все на вызовах, никого нет.

- Мы вас прооооосто так позвали! Нас давненько не еб….

- ФЕЛЬДШЕР ГРОМОВ, БРИГАДА ДЕВЯТНАДЦАТЬ, ВЫЗОВ СРОЧНЫЙ!

источник