Продолжение поста «Увольнение строптивого»5
Вздохнув, Степан потянулся к рации.
- "Акация", бригада шестнадцать свободна на переулке Речном.
В динамике слышалось лишь шипение и треск. Глаза слипались. Эта смена, как и предыдущая, как и предшествующая ей, вымотала его до предела. Педиатрических бригад на подстанции было три, и вызовы, как правило, дифференцировали примерно поровну, раскидывая на педиатров как неотложные состояния, так и неизбежную "поликлинику", когда бригада "Скорой" вызывалась обуянными священным ужасом родителями при виде температуры 37,1 или на четвертый день нелеченного (или, что еще хуже - самолеченного, по деловитой инструкции всезнающей бабушки) заболевания. Дело житейское, понятие "участковый врач" у большинства молодых мам-пап мгновенно ассоциируется с длинной очередью в холодном коридоре поликлиники и нудным стоянием в этой очереди под аккомпанемент вялой ругани издерганных ожиданием людей. Им, как правило, и в голову не приходило, что участковый врач может быть вызван на дом, особенно если речь идет о ребенке. Поэтому, как оно обычно бывает, ожидание чуда самопроизвольного выздоровления затягивалось дня на два - на три, после чего, в момент неизбежного ухудшения, часа так в три ночи, вызывалась бригада "Скорой помощи". Оно бы и ничего, проконсультировать не такой уж труд, даже если это и не входит в обязанности, да вот только своих-то, родных, профильных вызовов никто не отменял…
Сейчас Степан отзванивался с шестой после вечерней пересменки "температуры". И около пяти их же, неизбежных, было до пересменки. Работа, по сути, унизительная для детского врача-реаниматолога - непременный подъем на пятый этаж (забавный факт, в ночное время вызовы поступают исключительно на верхние этажи), непременная вонь уксуса в затхлом воздухе натопленной и наглухо закупоренной от внешнего мира квартире, обязательно закутанное в восемь одеял одуревшее от такой сауны чадо и раздраженные ожиданием родители, пребывающие в гневном неведении, почему температура, весь день державшаяся на субфебрильном уровне, после уксусно-парниковой терапии, взлетела под 40 , невзирая на лошадиные дозы жаропонижающих и антибиотиков, которые впихиваются в несчастного ребенка, невзирая на возраст и показания. И врачу, давя в себе злость на подобную недалекость и безалаберность, приходятся в бессчетное число раз повторять, что антибиотики не назначаются при вирусной инфекции и вообще, не назначаются от балды, без консультации врача; что единственный способ потерять температуру несчастному детскому телу - это испарить ее, что никак невозможно под толстенным пледом и ватным одеялом; что температура вырабатывается организмом для "сжигания" возбудителей, поэтому, снижая ее до нормы, вирусам и бактериями просто продлевается жизнь и дается шанс на благополучное размножение и вредительство; что обтирание спиртосодержащими жидкостями носит только одну цель - испаряясь, охладить измученное тело, а при закупоривании обтертого ребенка в одеяло, вместо охлаждающего эффекта, оказывает эффект согревающий… В общем, около получаса уходит только на то, чтобы устранить последствия родительской вредительской деятельности, прежде чем можно переходить к терапии. Опять же, приходится заниматься не своим делом - врач "Скорой", который не работает каждый день и не может наблюдать за ходом назначенного им лечения, не имеет права это лечение назначать. Но, жалея ребенка, да и просто, по привычке, берешь листок и ручку и расписываешь, что купить, как и в каком количестве принимать. Минимум сорок минут уходит у скоропомощного педиатра на то, чтобы выполнить работу участкового врача. Отказать нельзя - мгновенная жалоба на неоказание помощи, которая моментально принимается всерьез всеми, кто занимает руководящие посты. Диагноз - "острый приступ консультации". Еще двадцать минут на написания карточки, сообщения в поликлинику тому самому участковому, расходного листа. Час потерянного рабочего времени врача "Скорой помощи". Час ожидания бригады теми, кому она действительно нужна.
И если раньше подобная тягомотина разбавлялась профильными вызовами, то теперь диспетчерская, словно не слыша раздражения в его голосе, заваливала его сплошь поликлиническими, скидывая двум другим бригадам детские отравления, травмы, ожоги, кровотечения и прочие неотложные состояния, где требовался, кстати, именно реаниматолог, тогда как ни Денька Мирский с шестой, ни Вероника Сергеевна с первой специализации по детской реанимации не имели. Несомненно, сугубо согласно распоряжению Лисовского - сгноить. Сгноить на рутинной, нелюбимой и выматывающей работе. Детских травм за сутки по подстанции - одна, может - две, не более. А температурам и больным животам имя легион, вполне возможен вариант промотаться по пятым этажам всю ночь, пока две другие бригады будут благополучно дрыхнуть. И, что самое обидное, на это никак не повлияешь - диспетчера всегда сошлются на заведующего, а уж с тем разговаривать и вовсе нет смысла.
- "Акация", шестнадцатая свободна!
Тишина.
- Рация, что ли, не работает? - скучным голосом поинтересовалась из салона Ира. Вопрос риторический, как и ответ. Все прекрасно работает - просто диспетчер сейчас увлеченно шелестит корешками карт, выбирая вызовок попакостней. И это при том, что две другие бригады уже полчаса как на станции - по той же рации слышали, как их позвали.
Водитель громко зевнул и потянулся.
- Степ, с тобой хоть не работай, ей-Богу. Загоняют, как клячу на ипподроме. Хрен поспишь с такой работой.
- Увольняйся, - лениво ответил врач. - Тогда будешь выспавшийся и незагнанный.
Оба негромко посмеялись. Куда уж там увольняться - сорок с хвостиком лет дядя Миша на "Скорой".
- Чем ты им так хвост прищемил-то?
- А чем обычно прищемляют? Ломом.
- Зря ты это, Степка, - вздохнул дядя Миша. - Сожрут тебя.
- Только ты не начинай, ладно?
- Да не начинаю я. Ты все ж меня послушай - я, хоть людей и не лечил, а на "Скорой" поболе тебя вкалываю. Лиса знал еще с тех пор, когда он сюда еще практикантом шастал. Гнилой он человек, пустой, да злопамятный. Как врач-то сам он не ахти - помню, песочили его чуть ли не каждую смену, да и фельдшера поругивались. Тогда он тихий ходил, с каждым за руку здоровался, а тем, кто долго работает, так чуть ли не в пояс кланялся. Это потом, когда его в заведующие двинули, гонору набрался - на вонючей козе не подъедешь. Да только сам-то он понимает, что весь его гонор - дутый. Пустой он внутри, пустой, и без благословения сверху часу на своем кресле не продержится. Вот и готов сгноить любого, кто слово против скажет - лишь бы самому не погореть.
- Дядь Миш, ты б чего нового сказал.
- Ты погоди, не перебивай…
- Бригада шестнадцать, "Акации", - ожил динамик. Степан поднял руку, извиняясь:
- Шестнадцатая слушает.
- Вам вызов - улица Долинная, дом тридцать шесть с буквой "г". Там три года, трудно дышать.
- Вызов приняли. Где встречают?
- Нигде вас не встречают.
- Телефон хоть сотовый дали?
- Ничего нам не дали, - в голосе диспетчера отчетливо слышалось раздражение. - Вызов получили - езжайте!
- Совсем охренели! - гневно влез водитель. - Да на Долинной мы этот адрес полгода искать будем, там ни номеров, ни названий! Лес там!
- Аня, там адрес найти невозможно, особенно ночью.
- На месте разберетесь, шестнадцатая, - холодно ответила диспетчер. - Не засоряйте эфир.
Александров, дернув желваками, нажал тангенту:
- Анна Петровна, старшего врача пригласите.
Рация хранила многозначительное молчание.
- "Акация", шестнадцатую слышите?
- Что тебе не ясно, Александров? - раздалось в кабине.
- Я сказал - позови старшего врача, - зло произнес Степан. - Вы как вызов вообще принимаете? Почему вызов дается моей бригаде в другой конец города, когда шестая и первая на станции? Вы представляете, сколько мы ехать будем?
Рация молчала.