Повесть "Ночь грома", глава 7⁠⁠

Начало:
Повесть "Ночь грома", глава 1
Повесть "Ночь грома", глава 2
Повесть "Ночь грома", глава 3
Повесть "Ночь грома", глава 4
Повесть "Ночь грома", глава 5
Повесть "Ночь грома", глава 6

Утро в Ленхе не приносило облегчения. Оно приходило, как вор, крадучись в серых, гнилых одеждах тумана, чтобы поживиться остатками ночного кошмара. Дождь стих, превратившись в колючую, назойливую изморось. С низкого, свинцового неба по-прежнему сочилась мерзкая влага, растворяющая пепел, запекшуюся кровь и запах паленого мяса в единую, одуряющую похлебку. Воздух был тяжел, влажен и противно сладок.

Защитники, уцелевшие после ночной мясорубки, были похожи на последних актеров на опустевшей сцене после оглушительного провала спектакля. Талагия, прислонившаяся спиной к холодному, непроницаемому черному дереву сундука, чувствовала каждый ушиб, каждую ссадину, каждый проклятый, ноющий дюйм своего изможденного тела. Трап, сгорбившись, с мрачным видом изучал зазубренный край секиры наемника, словно ища в ней ответы на все вопросы.

Их осталось четверо. Четверо легионеров из десяти — все, что осталось от блестящего отряда. Они были тенями прежних стражей, их некогда сияющие доспехи были покрыты грязью, вмятинами и бурыми подтеками, похожими на потроха неведомого чудовища. Ной, бесстрастный призрак в промокшем плаще, молча сновал у повозок, восполняя запас стрел. Под уцелевшим навесом копошились три жалкие, перепуганные фигуры: два купца, дрожащие от страха за свои шкуры и уцелевшие тюки, и трактирщик Орт, который, казалось, оплакивал свою сгоревшую дотла «Шишку» искреннее и громче, чем всех погибших людей.

И в центре этого хаоса, этого царства разрушения, храпя как ни в чем не бывало, лежал на повозке корень всех зол — Рейстандиус. Великий маг Магистерия, поверженный не мечом и не заклятьем, а кислым трактирным вином и собственным непомерным тщеславием.

Третья атака, когда бы она ни пришла, станет последней. Все понимали это без слов. Слишком мало сил, слишком много мертвых тел вокруг, слишком громко звенела в ушах гнетущая тишина, которую вот-вот должны были разорвать.

И она пришла. Но не с криками и лязгом стали, а с тихим шелестом тумана. Туман зашевелился и раздвинулся, как занавес, извергая из своих серых недр Лута — того самого хвастуна с носом-грушей, чей спор о пьянстве и затеял всю эту карусель. Он шел медленно, прихрамывая, тяжело опираясь на импровизированный костыль из сломанного копья. К его острию была привязана грязная, промокшая тряпка, некогда бывшая белой. Разбойник остановился на почтительном расстоянии, в пределах слышимости, и окинул поле брани оценивающим взглядом.

— Переговоры! — крикнул он, и его голос прозвучал неестественно громко в утренней тишине. — Говорить пришел!

Талагия с усилием выпрямилась, стиснув зубы против пронзительной боли в ребрах. «Ненасытный» у ее бедра тихо, угрожающе заурчал, чуя обман.

— Говори, пока я не передумала и не решила, что твоя башка будет неплохим украшением для нашей телеги, — процедила она сквозь зубы.

Каждое слово отдавалось огнем в груди баронессы.

Лут сглотнул, нервно поправил белую тряпку на копье — жалкий символ перемирия.

— Предложение простое, как сосновый гроб. Отдаете сундук — уходите живыми. Все до одного. Клянемся Темнейшим и всеми его тенями. Нам — груз, вам — шкуры. Честный торг.

В голове лю Ленх, уставшей и затуманенной болью, вдруг сложились осколки мозаики. Спор. Вино. Пьяный маг, мечущий заклятья в потолок. Слишком вовремя. Слишком идеально подстроено.

— Вы его знали, — тихо, но четко произнесла она, и в голосе легата прозвучало не удивление, а ледяное озарение, от которого стало еще холоднее. — Знали старого пьяницу. Знали его слабость. Знали, что стоит его хорошенько поддеть за живое, потянуть за его азартную душу — и колдун полезет в бутылку. Будь он на ногах, в трезвом уме – вы бы с нами не управились никогда…

На лице Лута мелькнула ухмылка, быстрая, скользкая, как проблеск кинжала в темноте.

— Старики любят поучать, а пить — еще больше. Мы просто… помогли ему вспомнить молодость. С трезвым чародеем воевать — себе дороже. Так что решайте, легат. У нас там еще человек полсотни в лесу сидит, злые, голодные до добычи. А у вас… — он окинул защитников насмешливым взглядом. — …горстка инвалидов, гном-изгнанник и лучник, у которого стрелы на исходе. Пусть лучше про вас в столице плохо подумают, чем здесь хорошо споют.

Логика в его словах была. Мерзостная, как трехдневный труп в летнюю жару, но — железная, неумолимая логика. Сдать сундук. Уйти. Выжить. Плевать, что там внутри. Плевать на приказы Триумвирата, на приказы, на долг. Просто жить.

Талагия медленно перевела взгляд на своих людей. На Трапа, который смотрел на Лута с таким глубоким отвращением, будто тот предлагал ему пить из лужи с гнилью. На легионеров — их лица в щелях забрал оставались каменными, непроницаемыми масками, но в глазах читалась та пустота, что граничит с полным равнодушием к исходу. На Ноя — тот уже не считал стрелы в колчане, а просто стоял, держа лук в расслабленных руках. Взгляд охотника из-под капюшона был устремлен на Лута, словно на мишень. Выбор был очевиден. Но был ли он правильным?

Она сделала глубокий вдох, и боль в боку напомнила о себе огненным лезвием, вонзившимся под самые ребра.

— Вот мой ответ, — произнесла баронесса громко и четко, и ее слова повисли в сыром воздухе, будто высеченные из гранита. — Иди к своим хозяевам и передай: сундук они получат только тогда, когда перешагнут через наши трупы. И скажи им, чтобы готовились — мы дорого продадим свои шкуры.

Ухмылка на лице Лута сменилась гримасой злобы и глубочайшего разочарования. Он открыл рот, чтобы что-то добавить, очередную угрозу или насмешку…

И в эту секунду его нерешительности раздался короткий, свистящий звук, похожий на шипение змеи. Стрела вошла разбойнику прямо в глаз, пройдя навылет и навсегда запечатав в его мозгу образ так и не произнесенной фразы. Бандит даже не вскрикнул. Просто отшатнулся, как от внезапного порыва ветра, и рухнул на бок, замерев в неестественной, скрюченной позе. Белый флаг — грязная тряпка — бесшумно упал в лужу рядом с Лутом, мгновенно пропитавшись красно-бурой жижей.

Все, как один, обернулись к Ною. Охотник уже опускал свой длинный лук.

— Зачем тратить слова, когда можно потратить стрелу? – произнес он спокойно, не дожидаясь вопроса или упрека.

— Вот и верь после этого в парламентерские привилегии, — мрачно пробурчал Трап, с отвращением глядя на тело. — Никакого уважения к дипломатическому этикету.

Из тумана, словно отвечая на его слова, донесся протяжный, многоголосый вой. Не человеческий крик, а именно звериный вой — голодный, нетерпеливый, полный обещания смерти. Белый флаг был сорван. Правила игры, и без того хрупкие, окончательно рухнули.

Талагия с силой выдохнула, стиснув рукоять «Ненасытного» до хруста в костяшках пальцев. Все сомнения, все мысли о сделке были убиты вместе с парламентером. Оставался только путь. Путь, вымощенный сталью и кровью.

— Готовьтесь, — сказала она легионерам. В ее голосе не было ни пафоса, ни показной храбрости, ни даже страха. — Похоже, наш единственный шанс на добрую память — это оставить после себя такую гору трупов, чтобы даже вороны облетали это место стороной.

— Спойте свою последнюю песню так, чтобы сам Всеотец услышал, — напутственно добавил гном.

Легионеры с глухим стуком ударили щитами о щиты — похоронный набат по самим себе, по своей былой славе, по всем, кто не дожил до этого утра. Трап мрачно плюнул на ладони, сжал рукоять секиры. Из серой, рваной пелены тумана на них поползла последняя тень. Топот десятков ног. Лязг стали о сталь. Хриплое, учащенное дыхание.

Лут соврал.

Из рваного, гнилого брюха тумана выползло от силы три десятка фигур. Не пятьдесят. Даже не сорок. Всего лишь горстка озлобленных, промокших насквозь, изможденных головорезов. Они шли медленно, нехотя, но с тупой, мрачной решимостью обреченных, точно зная, что отступление для них теперь хуже любой смерти.

— Три десятка, —прошептал Трап, его глаза сузились до щелочек. — Гном с похмелья и то веселее выглядит. И, клянусь бородой Всеотца, пахнет лучше. Бывало и похуже…

Лю Ленх молча кивнула, мысленно прикидывая шансы. Тридцать на семерых. Почти пять на одного. Для легионеров Магистерия в былые дни — легкая разминка перед завтраком. Но сейчас... сейчас они были не блестящими стражами Империи, а кучкой изможденных, израненных, едва стоящих на ногах оборванцев, по колено увязших в грязи и собственной засохшей крови.

Первый из нападавших, детина с обожженным с одной стороны лицом и кривой саблей, перешагнул через тело Лута. Его глаза, пустые и усталые, как у загнанного волка, были прикованы к черному сундуку. Он сделал еще шаг, занося оружие для первого удара.

И замер.

Нога головореза так и осталась поднятой над лужей, а рот открылся в немом, беззвучном крике, который так и не сорвался с губ. Иней — белый, стремительный и зловещий — пополз по его мокрому плащу, по коже лица, сковывая веки, запечатывая полуоткрытые губы, покрывая щетину хрустальным узором. За долю секунды он превратился в блестящую статую изо льда, в которой навеки застыли последняя ярость и отчаяние.

За первым застыл на полпути следующий бандит, его испуганный вопль застрял в горле ледяным пузырем. Третий, пытавшийся отпрыгнуть назад, замер в низком, нелепом прыжке, его лицо исказилось в ужасной гримасе, навеки вмороженной в кристаллы воды.

Воцарилась тишина. Не та, что бывает перед бурей, а гнетущая, абсолютная, неестественная. Мертвая. Треск ломающихся статуй, когда один из ледяных истуканов потерял равновесие и рухнул, разбившись на тысячи острых осколков, прозвучал громче любого боевого клича. Вся шайка — все три десятка нападавших — стояла, превращенная в сверкающую, жуткую, выставку ледяного искусства. Безмолвная армия, побежденная холодом, который был страшнее любой стали.

Последние капли дождя, падая на застывшие фигуры, тут же замерзали, добавляя новый хрустальный слой к их уже совершенным саванам, словно сама природа отдавала последние почести несостоявшимся победителям.

Из-за спины защитников, из-под низкого навеса, где на повозках храпел их главный позор и причина всех бед, раздался голос. Сухой, раскатистый, знакомый до боли и все же отдававший легким, едва уловимым похмельным дребезжанием.

— Ну-с, — произнес Рейстандиус, с трудом вылезая из-под груды тюков и с болезненным наслаждением потягиваясь так, что затрещали все его старые кости.

Он окинул взглядом все поле, усеянное его ледяными творениями, с видом утомленного скульптора, оценивающего собственную, несколько поспешную работу.

— Кажется, я немного опоздал на пир. Хотя, как мне кажется, здесь и без меня было достаточно... прохладно. Надеюсь, я не проспал ничего по-настоящему интересного?

Все, как один, обернулись на этот голос. Колдун стоял, слегка пошатываясь и опираясь на свой посох, и с легким, снисходительным любопытством разглядывал результаты своего запоздалого вмешательства. Его лицо было землисто-бледным, под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени, но в глубине зрачков по-прежнему плясали все те же острые, насмешливые искорки.

— Магистр... — начала Талагия, и в ее охрипшем голосе причудливо смешались ярость, горькое облегчение и дикое желание тут же, на месте, прикончить его своим мечом, чтобы раз и навсегда избавить мир от одного опасного любителя споров и дешевого вина.

— Легат, дитя мое, не смотри на меня так, будто я только что испортил воздух на торжественной аудиенции у самих Триумвиров, — перебил ее старик, с нарочитой раздражительностью отряхивая с рукава несуществующую пыль. — Я, можно сказать, внес свой посильный вклад в оборону. Правда, несколько... запоздало. Моя маленькая, не совсем контролируемая демонстрация вчера вечером, кажется, послужила сигналом для всей этой нежелательной публики. За что приношу свои глубочайшие, хоть и запоздалые извинения. Голова, — он потер затылок, нащупывая внушительную, болезненную шишку. — Настойчиво напоминает мне о моем вчерашнем легкомыслии. И о тяжести твоей руки, кстати говоря. Будь ты мужчиной, из тебя вышел бы неплохой кузнец.

Последний из ледяных истуканов, подточенный внезапно выглянувшим из-за рваных туч бледным лучом солнца, с тихим, мелодичным, почти печальным звоном рассыпался в алмазную пыль. Вместе с ним рухнула и последняя тень угрозы.

Туман, словно испуганный внезапной тишиной и силы магии, начал стремительно редеть и отступать, обнажая поле боя во всей его удручающей, мрачной наготе. И словно по мановению невидимой руки дождь окончательно прекратился. С проклятых, бесконечно серых небес перестало сочиться мерзкой влагой, и в образовавшемся просвете еще один жидкий солнечный луч упал на черную, непроницаемую поверхность злополучного сундука, заставив его на миг коварно и холодно блеснуть, словно глаз неведомого существа.

Словно дожидаясь этого сигнала, сзади, с оглушительным скрипом и густым клубом удушливого пепла, сложилась почерневшая, обугленная кровля «Еловой шишки». Сердце трактира окончательно прогорело, и бревенчатый остов, не в силах более держать непосильную ношу, испустил последний, протяжный вздох. От «Шишки» осталась лишь груда дымящихся, обугленных ребер, беспомощно торчащих из огромной лужи растопленного сала, жира и пепла.

Рейстандиус, невозмутимо наблюдавший за финалом своего ледяного спектакля и гибелью трактира, запустил руку в складки своего запыленного, просторного рукава. Нарушая все пределы приличия, он извлек оттуда длинную трубку с вишневым чубуком. Узловатые, трясущиеся пальцы привычным жестом чиркнули о воздух, рождая на кончике табака крошечный, тлеющий уголек.

Чародей глубоко, с наслаждением затянулся, выпустив струйку едкого, пряного дыма, которая медленно, лениво поползла в неподвижный утренний воздух, смешиваясь со стойкими запахами гари, крови и смерти.

Весь цикл целиком ЗДЕСЬ