Отсрочка⁠⁠

Предсмертный хрип утонул в грохоте. Вокруг был ад. Кричали изувеченные люди, земля вздрагивала от разрывов трёхдюймовок, шрапнель с визгом прошивала сосны и человеческую плоть. А воздух... воздух казалось, состоял только из порохового дыма и предсмертных молитв.

Сапоги скользили по мёрзлой, покрытой инеем траве. Мы шли в штыковую. Цепь качнулась, накатывая на красные окопы. Патронов не осталось — ни у меня, ни у тех, кто бежал рядом. Пальцы судорожно, до боли сжимали холодный ствол трёхлинейки. На конце ствола тускло поблёскивал гранёный штык.

Вдруг в памяти всплыло лицо Маши. Моей Машеньки. Зелёные, цвета майской крапивы глаза, прядь упрямых соломенных волос, упавшая на лоб, и сухие, чуть обветренные губы — такие они были в день нашего венчания, всего за месяц до того, как меня забрала эта проклятая война. Я знал: выжить нужно любой ценой. Только ради неё. Наверное, каждый русский мужик там, в ледяной сибирской грязи, думал в ту секунду о том же.

И тот парень, с которым мы сошлись лицом к лицу, думал так же. Нас разделяло шага три. Из-под его серой папахи блестели карие, полные безумного страха глаза. Рот под грязной бородой искривился в крике. Его штык целился мне прямо в горло.

Удар. Лязг металла о металл. Я изо всех сил толкнул винтовку вперёд, загоняя сталь в чужую плоть, и…

Вспышка боли.

Тяжело дыша я резко открыл глаза.

Никакого боя вокруг. Только тишина. Только сухой, удушливый кашель разрывал грудь. Я лежал на полу нашей заимки, затерянной в глухой саянской тайге. Голова гудела, сознание едва пробивалось сквозь едкий сон. В темноте пахло гарью, сыростью и опаленной шерстью зверя.

Надо мной возвышалось нечто огромное. Силуэт напоминал медведя-шатуна, но тварь стояла на задних лапах слишком уверенно и двигалась пугающе бесшумно, почти осознанно.

Вдруг из угла донесся задушенный хрип Маши. Постель была пуста.

Тело сработало раньше, чем включилось сознание. Старые боевые рефлексы.

Когда я наконец вывалился на мороз из горящей избы, захлебываясь дымом и собственной кровью, на руках у меня лежало бездыханное тело жены. Лицо её было обожжено, а голова… голова держалась на плечах только благодаря чудом уцелевшему позвоночнику. Нападавшие ушли. И это были не медведи. Ни один зверь не выживет после того, что я сделал с этими тварями в тёмных сенях. Я кромсал их во тьме охотничьим ножом, но они не издали ни стона боли. Лишь перед тем, как отступить, один из них выдохнул струю ревущего пламени прямо на бревенчатую стену, превратив наш дом в факел.

Нечисть. Проклятая лесная нечисть. Другого объяснения у меня не было.

У ручья я аккуратно опустил Машу на холодную землю. Руки сильно дрожали. Сапог на мне не было, только окровавленная исподняя рубаха липла к телу. В животе, прямо рядом со старым шрамом от штыка, горела новая, глубокая рана. Нога ниже колена была располосована до кости.

Я обернулся к сараю. Там, на сеновале, обычно спал Яшка — немой паренёк-сирота, которого мы пару лет назад приютили.

Из темноты между деревьями показался силуэт. Я сжал в кулаке с костяной рукоятью нож, готовясь дорого продать свою жизнь. Но это был Яшка. Живой. Лицо девятнадцатилетнего парня было залито кровью, глаза блуждали. На нём были только легкие порты и холщовая рубаха.

— Стой здесь, — хрипло сказал я, хотя он и так не мог мне ничего ответить.

Я бросился обратно к горящей заимке. Жар опалил бороду, дым жёг лёгкие. Без одежды, еды и оружия в тайге мы — покойники. Нам не выжить. Я вытащил из сеней пару полуобгоревших полушубков, кое-какую обувь и старое верблюжье одеяло. Лошадей в загоне не было — увели.

До ближайшего жилья — вёрст семьдесят по глубокому снегу. Без лошадей это неделя пути. Настоящее самоубийство. Надежда была только на промысловиков, чьи стоянки иногда встречались в этих распадках. Таёжники — люди суровые, но в беде не бросят.

Но сначала я должен был похоронить Машу. По-христиански. Земля промёрзла, копать пришлось ножом и обгоревшим колом, сбивая ногти в кровь. К вечеру небо затянуло свинцовыми тучами, и повалил густой, тяжёлый снег. Тайга погружалась во мрак.

Мы шли уже несколько часов. Метель хлестала по лицу ледяными иглами. Под ногами, скрытая под тонким слоем свежего снега, лежала палая хвоя.

Вдруг у корней старой ели я заметил труп лисицы. Она лежала на боку, оскалив мелкие острые зубы, язык вывалился на серый наст. Чуть дальше, в кустах можжевельника, застыл мёртвый кабарга. Звери погибли недавно, и на их телах не было видимых ран. Это казалось нелепым шифром, предупреждением, которое я не мог разгадать.

Рана в животе саднила. Боль была тупой, изматывающей. Последние пятнадцать лет я жил со странным чувством, будто я — призрак, случайно задержавшийся на этом свете. Словно моя настоящая жизнь закончилась там, в ледяном окопе под Омском, а всё, что после — лишь затянувшийся бред. Господь карал меня. За то, что выжил. За то, что убивал. И эта мёртвая тайга вокруг была его карающим перстом.

Яшка плёлся сзади. Его разбитая голова, похоже, сильно пострадала — парень едва держался на ногах. Из обрезков верблюжьего одеяла и кожаных ремней от сбруи я соорудил ему на ноги подобие обмоток. Себе тепла не хватило. Мои ступни, набитые сухим мхом прямо в грубые чуни, давно потеряли чувствительность.

Снежная пелена сжалась, видимость упала шагов до двадцати. Ветер выл так, что закладывало уши.

Вдруг Яшка резко дёрнулся впёред. Он побежал к темному холмику, который я в пелене бурана даже не заметил. Я закричал, но ветер забил рот ледяной крошкой.

Парень упал на колени перед ободранной тушей изюбря и судорожно вцепился зубами в сырое мясо. Мой желудок тоже скрутило спазмом — мы не ели двое суток. Однако я подлетел к нему и изо всей силы ударил по рукам.

— Отрава! — тяжело дыша крикнул я.

Я показал назад, туда, где лежали мёртвые звери. Яшка поднял на меня полные слёз глаза. Из его приоткрытого рта виднелся лишь уродливый обрубок языка — следствие допроса бандитов во время гражданской войны. Маша пыталась учить его грамоте, но теперь… теперь Маши нет.

Промысловики часто травили туши павших животных стрихнином, чтобы уничтожать волков ради шкур. НО присутствие свежей туши означало одно: люди где-то рядом. Если, конечно, мы найдем их раньше, чем замёрзнем.

Пальцы рук окончательно онемели. Нож лежал в правом кармане полушубка, я грел его ладонью. Левой рукой я тащил за собой Яшку. Идти не хотелось. Хотелось лечь в этот мягкий, чистый снег и уснуть. Встретиться с Машей. Но это значило убить Яшку. Своими руками. И сделать этого я не мог.

Мы поднялись на пологий холм, буран на минуту утих и перед нами открылась широкая низина.

Она была усеяна сотнями заснеженных бугров. Сотни мёртвых тел.

Меня снова швырнуло в прошлое. Январь двадцатого года. Походный лазарет на занесенной снегом сопке. Запах карболки, гноя и отрезанных конечностей. За стенами палатки выл ветер, заметая трупы тех, кого не успели закопать. Вся земля вокруг лазарета была покрыта такими же белыми буграми. Тогда я выжил. Но часть меня так и осталась лежать среди тех обледенелых шинелей.

Толчком вернулась реальность. Это были не люди. Это было кладбище забитых оленей. Скотомогильник.

Где-то впереди, сквозь пелену вновь начавшегося снегопада, блеснул тусклый огонёк. Фонарь. Кто-то шёл по краю распадка.

— Сюда! Помогите! — закричал я, срывая голос.

Яшка пошатнулся и рухнул в снег. Глаза его закатились. Поднять его сил у меня уже не было. Огонёк на холме качнулся и… погас.

Я упал на колени рядом с парнем. Колени жгло холодом, словно каленым железом. Господи, за что? Я ведь пытался жить честно. Я воевал, потому что верил, что защищаю правду. Да, я убивал. Но разве это грех, если ради правого дела? Но в ответ — молчание. Тайга молчала.

Вдруг боковым зрением я уловил движение.

Из белой стены бурана, бесшумно скользя по насту, выросла огромная фигура. Медвежья морда застыла в оскале. Из-под косматого рукава выдвинулась уродливая железная лапа с длинными, изогнутыми когтями — как у хищной птицы, только из кованой стали.

Страх придал сил. Я упал навзничь, выхватывая нож из кармана. Стальные когти со свистом рассекли воздух, разодрав мне грудь вместе с полушубком. Я ударил в ответ, снизу вверх. Нож наткнулся на что-то твердое, неестественное. Зверь не зарычал, не отпрянул.

Я попытался подняться, но тварь уже шла на новый приступ. Удар когтей пришелся по предплечью. Острая боль, брызги горячей крови на белый снег. Нож вылетел из онемевших пальцев.

Тварь на секунду замерла, из её пасти со свистом вырывался пар. Она готовилась к последнему броску. Я шарил рукой в снегу, нащупывая рукоять ножа. Пальцы не слушались. Стальные когти уже заносились над моим горлом.

И в этот момент на спину чудовища прыгнул Яшка.

Он вцепился в него всем телом, пытаясь оттащить. Тварь резко развернулась и наотмашь полоснула парня по шее. Яшка хрипнул, и темная струя крови брызнула на наст.

Ярость — нахлынувшая ярость подняла меня на ноги.

Тварь пошатнулась и упала спиной прямо на занесённую снегом тушу оленя. Раздался сухой треск. Острый, замерзший олений рог пробил лопатку нападавшего, намертво пригвоздив его к земле.

Я прыгнул сверху, прижимая его уцелевшую руку с когтями коленом к снегу. В другой руке у него был зажат обычный шевелевский нож. Тварь хрипела.

Я резким рывком сорвал с неё тяжелую медвежью голову.

А под ней оказалось человеческое лицо. Лицо молодого парня, испачканное сажей. Глаза его дико вращались от боли. На голове была надета черная шелковая маска с прорезями для глаз — сквозь неё всё видно, но лица снаружи не разглядеть.

Человек. Это просто человек.

Всё это уродливое чудище было искусной декорацией. Под медвежьей шкурой скрывался плотный панцирь из толстой кожи и деревянных пластин — вот почему мой нож не мог его пробить.

Он попытался дотянуться до меня ножом, но я перехватил его запястье. Мой клинок легко, как тогда, пятнадцать лет назад, вошёл ему в горло. Он захрипел и быстро затих.

Я бросился к Яшке, который лежал между тушами. Глаза его были открыты, но уже не видели падающего снега. Он был мёртв.

Я поднялся, тяжело дыша. Ветер постепенно утихал. Сколько их ещё?

Одежда убитого была теплой. Я снял с него меховые штаны, добротную куртку, натянул сухие шерстяные носки. Железные когти я тоже забрал — они крепились к руке удобными ремнями.

Огонек фонаря снова загорелся в отдалении, у подножия скалы. Там стояли две брезентовые палатки и крытая телега без колёс. Лошадей не было видно — видать, стояли в распадке за деревьями.

Я подошел к крайней палатке, сжимая в руке нож. Осторожно откинул полог и скользнул внутрь.

На полу у деревянного сундука горела коптилка. Рядом валялись вещи, куски вяленного мяса и… пожелтевшие цирковые афиши. На них красовались трое мужчин с одинаковыми, слащавыми лицами. «Братья-акробаты Козловы. Чудеса ловкости и огнедышащие драконы». На одной из картинок один брат держал на ногах другого, а третий, прогнувшись, выдувал изо рта струю пламени.

Под афишами лежали вырезки из старых дореволюционных газет. О зверских убийствах в приенисейских деревнях. О «сибирских оборотнях», уносивших жизни целых семей.

Они не были чудовищами. Они были бывшими бродячими артистами, которые теперь превратили свои трюки в ремесло убийц. Безжалостные, расчетливые твари в шкурах.

Я вышел наружу и направился ко второй палатке. Изнутри доносилась чужая, быстрая речь. Не по-нашему говорили.

Я потянул завязку полога.

Грохнул выстрел.

Боль в груди ослепила. Но я успел прыгнуть вперёд. Стальные когти на моей правой руке с хрустом переломали пальцы человеку, державшему ружье. Он вскрикнул. Вторым ударом я вогнал нож ему точно под ребра. До самого упора.

Мужчина рухнул на колени, хватаясь за рану, что-то хрипя на своем непонятном языке. Левая нога у него была в шинах — видать, я сильно повредил её ему тогда, в сенях заимки.

Третий брат лежал под телегой на улице — уже давно мёртвый, завернутый в грязную рогожу. Видимо, умер от ран, полученных в нашей избе.

Я вышел на воздух. Силы стремительно покидали меня. Под полушубком, на груди, расползалось тёплое, липкое пятно. Пуля достала меня.

Я побрёл обратно, в низину, к Яшке.

Мир вокруг менялся. Белые холмы больше не казались тушами оленей. Это были люди. Солдаты в шинелях и полушубках. Красные, белые — все лежали вместе, укрытые общим белым саваном.

Я продирался сквозь них, аккуратно обходя закоченевшие шинели и серые лица, запорошенные снегом. Смерть здесь больше не пугала — она казалась единственной настоящей хозяйкой этой тайги. На секунду мне почудилось, что один из мертвецов в изодранной форме повернул ко мне голову и беззвучно шевельнул синими губами. Я не ответил ему. Мне было некогда.

Я искал Яшку.

Нашел его у поваленного ствола древней лиственницы. Парень лежал на боку, свернувшись калачиком, будто просто прилег вздремнуть после долгой дороги. Снег уже успел соткать над ним тонкое белое покрывало. Наш немой приёмыш. Диковатый, упрямый, даже в самые лютые морозы, вечно норовивший уйти спать к лошадям на сеновал. И всё же — самый верный. Единственный, кто у нас оставался.

Я тяжело опустился рядом с ним прямо в сугроб. Снег больше не обжигал холодом. Наоборот, от него шло странное, убаюкивающее тепло, расползающееся от раны в груди по всему телу.

Рядом с Яшкой, всего в паре шагов, из-под сугроба проглядывал ещё один силуэт. Я присмотрелся — и у меня перехватило дыхание. Из снега на меня смотрело моё собственное лицо. Только на пятнадцать лет моложе. Без шрамов и морщин, в грязной шинели с обгоревшим краем. Мой собственный труп, оставленный в двадцатом году на безымянной сопке под Омском.

Вот оно что. Я действительно умер тогда. А все эти годы на заимке, тихие вечера с Машей, её смех, её теплые руки — всё это было лишь затянувшейся отсрочкой. Сном, который подарил мне милосердный или, наоборот, карающий Господь перед тем, как окончательно забрать мою душу.

Я закрыл глаза. Над головой шумела тайга. Столетние кедры глухо поскрипывали под тяжестью снега, баюкая меня, как капризного ребёнка. Метель укладывала на мои плечи тяжелый, мягкий саван.

То самое гнетущее, призрачное чувство, которое я тащил в себе через все последние годы — ощущение, что я здесь чужой, что я лишний на этой земле — вдруг начало таять. Оно уходило вместе со свистом ветра, растворяясь в морозном воздухе.

Вдруг я почувствовал, как ко мне кто-то прижался. Сбоку, ласково и доверчиво, согревая своим теплом мою ледяную щёку.

Я приоткрыл веки.

Это была Маша. Её зеленые, цвета майской крапивы глаза, сияли прежним, живым светом, а на губах блуждала та самая лукавая улыбка, в которую я с первого взгляда влюбился. Она обняла меня за шею, уткнувшись носом в воротник моего полушубка.

— Ну всё, Алёшенька, — тихонько прошептала она голосом звучащим чище и яснее, чем звон церковных колоколов. — Отмучился. Пойдём домой.

Я улыбнулся. Впервые за столько лет мне стало по-настоящему легко. Я закрыл глаза и сделал последний вздох.

Белый сибирский снег потихоньку укрывал наши тела.