Отрывок "Тризна: Святки"⁠⁠

Осторожно, на цыпочках, он подошёл к окну. Ледяные узоры кристаллизовались на стёклах, где мороз пытался нарисовать тайные знаки. Сердце глухо стучало где-то в горле. Он задержал дыхание и, цепляясь пальцами за холодную раму, медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинул штору.

Там, снаружи, бушевала ярость. Снег нёсся сплошной стеной, сливаясь с чёрным небом в хаотичное месиво. Ветер выл, пытаясь вырвать из земли сам дом и унести его в небытие. Он не видел ничего. Только эту бесконечно обезумевшую круговерть.

Он вглядывался, щурясь, почти уткнувшись лицом в ледяное стекло. Минута. Другая. Глаза начали слезиться от напряжения. И тогда… ему показалось.

На самом краю видимости мелькнуло движение. Всего на мгновение. Не просто порыв ветра. Что-то… оформленное. Едва различимый, колеблющийся силуэт. Высокий, тонкий. Как будто девушка. Длинные, распущенные волосы, сливающиеся с темнотой, разметались вокруг невидимой головы. И она… кружилась. Раскинув неестественно длинные, тонкие руки, она вращалась в самом центре метели, подчиняя её своему безумному ритму. Это был не танец радости, а что-то дикое, первобытное. И он не смог оторваться. Глаза, широко раскрытые от ужаса и любопытства, впивались в снежную пелену.

Это была не девушка. Это было её подобие, слепленное из самой метели, из тьмы, из колючего льда. Её силуэт мерцал, то становясь почти плотным, почти реальным, то расплываясь в белесую дымку. Длинные, черные волосы были не волосами, а струящимся дымом, клубящимся вокруг головы живым существом. Они извивались отдельно от тела, длинными прядями хлестая по воздуху, сливаясь с потоками снега.

Она кружилась. Её движения были плавными и в то же время резкими, ломаными. Она не танцевала на снегу, она парила над ним, не касаясь земли, а её ноги, если они вообще были, терялись в вихре. Руки длинные, тощие, раскинуты в стороны. Пальцы изгибались как когти, цепляясь за ритм бури, дирижируя ею.

И самое страшное было её лицо. Вернее, то, что должно было быть лицом. На его месте был лишь бледный, овальный ореол, на котором проступали только намёки на черты. Там, где должны быть глаза, зияли две чёрные, бездонные впадины, пустые и в то же время невыносимо внимательные. Они смотрели прямо на него, сквозь стёкла, сквозь стены, прямо в душу, видя его страх, его оцепенение. А ниже, на месте рта, была лишь тонкая, горизонтальная щель, растянутая в беззвучном, непрекращающемся крике или смехе, который тонул в завывании ветра.

Она не просто кружилась. Она вихрем носилась вокруг дома, обвивая его незримой лентой, и с каждым её проносом ветер бил в стены с новой, удвоенной силой. Казалось, это не метель бушует, а это её развевающиеся одежды, её ледяное дыхание. Чистое безумие, вырвавшееся на свободу.

Воронцову стало физически плохо. В горле встал ком, подкатила тошнота. Он чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Это был не просто страх. Это было животное узнавание чего-то абсолютно чужого, бесконечно злого. Он видел саму бурю, её душу, её истинное лицо и это лицо было прекрасным и ужасным, манящим и уничтожающим.