Отец предупреждал: следи за костром, когда сторожишь кукурузное поле⁠⁠

Это перевод истории с Reddit

Чуть больше месяца назад я отправился на кукурузное поле — место, где время словно застыло. Оно лежит в паре часов езды к северу от моей деревни, спрятанное глубоко за лесом, который ползет по нижним склонам гор на Сулавеси.

Воздух там холодный и звонкий, часто тянет сырой землей и хвоей с высокогорья. Моя семья выращивает кукурузу на этом клочке земли сколько себя помнит. Сначала дед, потом отец, теперь я.

Каждый год, когда стебли наливаются золотом, а ветер гуляет в них с шумом, похожим на шепот моря, кто-то из нас остается сторожить поле по ночам под открытым небом.

Но этот год был особенным. Я впервые остался один. Мне только стукнуло двадцать, и отец заявил, что пора бы узнать, что такое быть взрослым мужчиной. Он подал это как обряд посвящения, через который должен пройти каждый в нашем роду.

Раньше мы теряли слишком много урожая: кабаны и макаки не дремлют. Отец говорит, эти мелкие ублюдки могут уничтожить все поле за одну ночь, если оставить его без присмотра. Поэтому, как и многие фермеры в округе, мы сколотили небольшую вышку-шалаш для охраны. Ничего особенного: бамбуковые шесты, ржавые гвозди да старый брезент вместо крыши.

Домик стоит достаточно высоко, чтобы видеть поверх кукурузы до самой кромки леса, но достаточно низко, чтобы его не сдуло, когда ветер начинает выть в деревьях.

За день до отъезда я застал отца на крыльце — он точил мачете. Младший брат ушел в школу пару часов назад, и в доме стояла непривычная тишина.

— Батареек возьми с запасом, — сказал отец, не поднимая головы. — И спать рано не ложись. Услышишь что-то — кричи.

— Знаю, — отмахнулся я. — Всё будет нормально.

Он перестал точить и впервые посмотрел на меня. Половина лица тонула в тени. — По ночам что-то пугает собак. Они даже к кромке леса подходить боятся.

Я лишь рассмеялся. В деревне в последнее время только и разговоров было, что о странных звуках. То вой, то шорохи в кустах — но в сезон сбора урожая люди вечно болтают всякое.

— Точно не хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спросил он уже в сотый раз за день.

— Пап, я справлюсь. Ты сам-то едва ходишь. — Я кивнул на его туго забинтованную лодыжку — «подарок» от лихача-мотоциклиста, который в прошлом месяце влетел в него на полной скорости и сломал голень.

— Мальчишек Нангинов так и не нашли… — его голос затих, и у меня внутри что-то неприятно екнуло.

— Пап, да они наверняка просто забрели куда-то и заблудились. Найдут их, или сами скоро вернутся, — сказал я, больше успокаивая себя, чем его.

— Больше месяца прошло. Долго они протянут в лесу? Просто будь осторожен, ладно? — Он помолчал. — Разведи хороший костер перед сумерками и поддерживай его всю ночь. Не дай ему погаснуть. Огонь отпугнет зверей… и всё остальное. Только смотри, всё поле не спали.

— Не спалю, — бросил я на ходу.

— Я серьезно. Огонь должен гореть всю ночь, — прошептал он хрипло, почти срываясь на фальцет.

— Господи, пап. Я понял.

Я собрал рис, сушеную рыбу, пару бутылок воды, несколько пачек «Мальборо» и свой старый фонарь. Телефон тоже взял, хотя связи там нет — чисто время смотреть да в офлайн-игры залипать. Перед выходом протер охотничью винтовку, проверил патронник и закинул её на плечо — на всякий случай. Честно говоря, я любил эти ночи в поле: иногда выходят кабаны, и если повезет, можно привезти домой свежего мяса.

Я выехал до полудня, когда воздух еще хранил тепло и слабый запах кукурузной пыльцы. Дорога виляла на север через деревню, мимо рисовых полей и деревянных домов, а потом сужалась в разбитую колею — асфальт сменился гравием и грязью. Я гнал старый пикап почти два часа, мотор ревел, затаскивая нас всё выше в холмы. Высота была не то чтобы огромной, но воздух стал заметно реже и холоднее. Дорога превратилась в узкий серпантин — пришлось сбросить газ и вцепиться в руль обеими руками, чтобы не улететь с обрыва.

Я припарковался у сосновой рощи, где заканчивалась колея, заглушил мотор и прислушался: треск цикад и далекий шум воды. Пахло смолой и сырой землей. Дальше пришлось идти пешком в гору. Узкая тропа петляла меж сосен, потом резко ныряла вниз, пересекая мелкий ручей на дне долины. Я остановился у воды и закинул леску. Вода была ледяной и прозрачной, она омывала лодыжки, пока я ждал клева.

Вдруг под водой что-то блеснуло. Прямо под моим отражением. Я наклонился, опустил руку и нащупал холодный металл. Вытащив находку, я увидел старую ржавую пуговицу — дешевку под золото, какие бывают на форме. Блеск давно сошел, но слабый желтый отсвет упрямо цеплялся за края.

Я вертел её в руке, большим пальцем оглаживая стертые края, и в памяти всплыла картинка: я, еще ребенок, стою у этого же ручья с отцом и нахожу такие же штуки. Обрывки ткани, помятый браслет, обломок йо-йо с облупившейся краской. Однажды я даже нашел золотое кольцо, тусклое от времени и грязи. Помню, как отец молча вырвал его у меня из рук и швырнул обратно в реку.

— Не смей подбирать всякое дерьмо. Слышишь меня, пацан? — сказал он тогда. Слова до сих пор звучали в голове резко. — Иногда с холмов спускаются вещи. Лучше их не трогать.

Я еще мгновение смотрел на пуговицу, а потом швырнул её обратно в воду. Она ушла на дно без всплеска, исчезла, будто её и не было.

Через полчаса я вытащил двух средних муджаров на ужин. Выпотрошил их на плоском камне и аккуратно завернул в листья таро, чтобы запечь позже.

Уже смывая рыбьи потроха с рук, я почувствовал жжение между пальцами ног. Глянул вниз — три жирные черные пиявки впились в кожу.

— Черт, — пробормотал я. Сел на камень, попытался оторвать их, но твари держались крепко, раздуваясь с каждой каплей выпитой крови. Вспомнив отцовский метод, я достал щепотку соли из рюкзака и посыпал их. Они задергались, ослабили хватку и одна за другой шлепнулись обратно в ручей, оставляя тонкие струйки крови, которые тут же унесло течением.

По пути к тропе я набрал охапку сухих веток и сосновых иголок для растопки; руки теперь пахли едкой смолой.

Тропа шла через неглубокий овраг, давно вымытый рекой — узкое, неровное дно, исчерченное красной глиной и усыпанное камнями. По бокам торчали скалы и папоротники, между ними пробивалась дикая трава. В сезон дождей овраг наполнялся стоками с холмов, а иногда, когда река выходила из берегов, превращался в бурный поток. Но сейчас там было сухо. Лишь пара влажных пятен да запах мокрой земли.

Я поднялся по склону, переступая через корни и осыпи, пока земля не выровнялась у кукурузного поля. Небо к тому времени окрасилось в тусклую медь, последний свет едва пробивался сквозь дымку.

Поле раскинулось на пологом холме, окружая небольшую поляну, где, словно часовой над золотыми стеблями, возвышалась старая вышка. Оттуда открывался вид на волнующееся море кукурузы и склон, уходящий на север, к ручью, у которого я рыбачил. Здесь вода текла шире и медленнее, петляя сквозь полосу камышей, мерцающих в вечернем свете.

Пахло нагретой солнцем кукурузой и сыростью, где-то вдалеке, в предгорьях, гудели цикады. Мой «домик на дереве» стоял на кривом стволе в центре поля — идеальная точка обзора.

Я забрался наверх. Матрас лежал в углу, старая лампа покачивалась на ветру. Даже обшарпанный деревянный сундук стоял на месте, набитый затхлыми одеялами, наполовину сгоревшими толстыми церковными свечами (отец их «одолжил») и парой факелов.

Я открутил горелку старой керосинки, тщательно протер стекло промасленной тряпкой из сундука. Когда стекло стало достаточно чистым, чтобы я увидел свое усталое отражение, а фитиль был подрезан как надо, я залил бак керосином и чиркнул спичкой. Мягкий оранжевый свет ожил, очертив теплый круг и оттеснив сгущающиеся тени.

Затем я натянул «сигнализацию», которую отец смастерил годы назад. Веревка с консервными банками, в каждой — по горсти камней. Один конец привязан к дереву у леса, другой заведен в шалаш. Веревка шла чуть выше верхушек кукурузы — достаточно свободно, чтобы банки гремели, если её задеть, но не так низко, чтобы цеплять растения. Время от времени я дергал за неё, и банки с лязгом и грохотом отзывались где-то в поле.

Громко, чтобы отпугнуть любую тварь и разбудить мертвого. Отец говорил, ночью звук разносится далеко, и полезно напоминать лесу, что кто-то не спит.

Туман уже начал ползти от ручья, просачиваясь между рядами кукурузы, как медленный бледный дым. Когда я расстелил матрас и сел, воздух стал настолько влажным и холодным, что изо рта пошел пар.

Первая ночь прошла тихо. Даже слишком. Обычно лес после заката гудит: сверчки, лягушки, ветер в листве. Но эта тишина была неправильной. Я списал всё на дождевые тучи, собиравшиеся вдалеке. Воздух был тяжелым, давящим.

Следующий день пролетел незаметно. Я обошел поле в поисках следов, но ничего не нашел. Кукуруза стояла высокая, золотая, почти готовая к уборке. Скоро я буду срывать початки вручную, набивать мешки и таскать их вниз к пикапу.

К полудню жара загнала меня к ручью. Я зашел в воду по колено и поставил простую ловушку из ротанга, закрепив её между двумя гладкими камнями на сужении потока. Если повезет, к закату будет рыба. Пока я затягивал узлы, легкий ветерок принес запах хвои. Всё было спокойно. Слишком спокойно.

Началось это на вторую ночь. Около полуночи меня разбудил звук. Мягкие, осторожные шаги где-то в поле. Сначала я подумал на кабана. Лениво приподнялся, подошел к двери, щурясь на яркий, пляшущий свет костра внизу. Стебли покачивались на ветру, но между ними никого не было. Шаги стихли.

Я потянул за веревку с банками. Грохот. Еще раз, для верности. Жду. Воздух казался густым, каждый звук — слишком резким. Через минуту я снова это услышал. Тот же шорох. Но теперь дальше, будто кто-то кружил по краю поля. Я схватил фонарь, луч разрезал ряды, но кукуруза глотала свет, ничего не возвращая.

— Эй! Кто там? — крикнул я.

Шорох ускорился, удаляясь к лесу. Я убедил себя, что это зверь, и лег, но сон не шел. Каждые пару минут мне казалось, что я слышу этот едва уловимый шепот движения в кукурузе.

На рассвете я спустился искать следы. Нашел несколько сломанных стеблей у края поля, но отпечатков лап не было. На кабанов не похоже. Стебли были сломаны высоко, будто кто-то — или что-то — прошел сквозь них в полный рост.

К третьей ночи мне стало не по себе. Воздух казался холоднее, тяжелее. Я сидел на краю настила, свесив ноги, винтовка рядом. Лампу внутри погасил, чтобы глаза привыкли к темноте, смотрел через отсвет костра. Луна висела бледным призраком за вуалью облаков.

Перекусив холодным рисом с рыбой и отцовским самбалом, я сидел у двери и чистил дикое манго, найденное у ручья. Мелкое, зеленоватое, не то что на рынке, а с тех старых деревьев в глубине леса. Сладкое, но волокнистое, замучаешься жевать.

И тут что-то зацепило взгляд.

У края поля кто-то стоял. Или нет.

Сначала я решил, что это лунный свет играет на листьях. Тени иногда сплетаются в причудливые фигуры, если долго всматриваться. Но чем дольше я смотрел, тем меньше был уверен. Там был силуэт. Вертикальный, неподвижный. Выше любого человека, которого я когда-либо видел.

Сначала оно не двигалось. Просто стояло среди деревьев, метрах в тридцати, полускрытое туманом. Ветер шевельнул кукурузу, и я на миг потерял его из виду. Когда ветер стих, оно показалось ближе. Или это воображение разыгралось? Я моргнул, протер глаза. Оно всё еще было там.

Голова слегка наклонена, будто оно прислушивалось или пыталось что-то понять. Лица я не видел, только размытый контур, который словно дрожал, когда ветер касался кукурузы. На секунду я почти убедил себя, что там пусто. Просто стебли гнутся, туман шутит. Но даже ночь, казалось, затаила дыхание. Я схватил фонарь. Моргнул — и оно исчезло. Кукуруза еще пару секунд волновалась, потом замерла.

В ту ночь я почти не спал.

Утром я думал уехать домой. Но гордость или страх насмешек удержали меня. Я сказал себе: игра света. Пересмотрел в темноту. Днем, когда я набивал мешки кукурузой под палящим солнцем, с тропы окликнул кузен Рио. Он привез еды, свежие батарейки и сигареты. Мы поболтали немного — об урожае, погоде, ни о чем важном. Я не стал говорить ему, что видел. Просто сказал, что плохо спал.

Перед уходом он напомнил, чтобы я жег костер до утра. А потом рассказал жуткую байку про массовое убийство в лесу во времена политических чисток десятилетия назад. Якобы людей убивали и сбрасывали в овраг — мужчин, женщин, даже детей. С тех пор, мол, никто не смеет ходить в северную часть леса. Я закатил глаза: понятно, пугает.

Но той ночью, лежа без сна в шалаше, я не мог выбросить его слова из головы. Пазл сложился, когда я вспомнил пуговицу из реки. Ручей течет с севера, из самого сердца горного леса. Всё, что приносит вода, приходит оттуда. Вспомнилось лицо отца — не гнев, а отвращение, когда он запрещал мне трогать вещи из реки. До меня дошло: есть что-то, о чем он мне никогда не рассказывал.

К девяти вечера я начал проваливаться в сон, пялясь в экран телефона, пока усталость не взяла свое.

Звуки начались раньше обычного. Около десяти. Я проснулся рывком, грудь сдавило, по спине пополз липкий холод тревоги. Воздух был сырым и тяжелым, пахло мокрой землей и металлом. Снаружи заморосил мелкий дождь, температура резко упала еще до полуночи — меня била дрожь.

Первый шорох раздался с дальнего конца поля. Потом еще один, ближе. Ветер усилился, но звуки не совпадали с его ритмом. Они были четкими, размеренными. Кто-то — или что-то — осторожно ступал по мокрым листьям.

Я погасил лампу и прижался к полу, глядя в щель между досками. Движение в кукурузе, снова. Дальше. Что-то высокое и темное скорее скользило, чем шло. Я увидел его на долю секунды — оно не приминало стебли, как человек. Оно проходило сквозь них.

А потом меня накрыл запах. Резкий, тошнотворный. Земля, кислота, гниющие фрукты, а под всем этим — безошибочный смрад разложения. Желудок скрутило, я зажал нос рукавом, пытаясь не дышать.

Прошли минуты. Я потерял его из виду. Лес за полем превратился в черную дыру. Такая тьма заставляет сомневаться, что под ногами есть земля. И тут новый звук: скрип дерева, медленный, намеренный. Сердце пропустило удар.

И тогда меня осенило. Костер погас.

Оно лезло наверх.

Лестница, ведущая к домику, скрипнула. Раз, потом другой, уже громче. В груди сперло. Я замер, прислушиваясь. Снова звук — медленный, тяжелый скрип, будто кто-то проверяет каждую перекладину на прочность.

Я схватил фонарь, направил луч в дверной проем. Слабый свет выхватил пустоту. Туман, кора дерева, качающаяся во тьме кукуруза. Руки тряслись так, что свет прыгал по доскам.

Я положил фонарь на край, направив его на лестницу, и схватил винтовку.

— Пошел прочь! — заорал я, голос сорвался.

Лестница снова застонала. Я пнул её изо всех сил, весь шалаш содрогнулся. Я орал, матерился, требовал, чтобы оно свалило, оставило меня, мать его, в покое, пока горло не обожгло. А потом у меня сдали нервы.

Я рванул спуск. Выстрел грохнул, оглушая в тесном пространстве. Дым забил нос. Эхо укатилось в лес и затихло.

Сердце колотилось как бешеное, я захлопнул дверцу и загнал щеколду. Долго сидел, уставившись на тускнеющий луч фонаря на полу.

Позже вернулся дождь. Монотонный, усыпляющий. Я закутался в куртку, слушая дробь по брезенту. Около полуночи дождь стих. Я, должно быть, задремал, потому что очнулся в тишине.

Воздух был ледяным, пахло сырой землей и железом. Я притушил фонарь. Припал к щели в полу. Внизу, у корней дерева, что-то смотрело на меня. Лица я не видел. Только темный контур головы и плеч, блестящий от дождя, кожа такая бледная, что почти светилась. Руки висели слишком низко, пальцы почти касались земли.

Оно не двигалось. Просто стояло, склонив голову, как в прошлый раз. С любопытством. Мне показалось, я слышу дыхание. Тяжелое, медленное, вперемешку со звуком капающей воды.

Я дернулся за винтовкой, сердце молотом било в ребра, а когда глянул снова — тварь исчезла. Холодный ужас накрыл меня. Я в панике возился с лампой, пока не зажег её. Теплый свет разлился по доскам — хлипкая защита от тьмы снаружи. Огонь, единственное, что меня берегло, вдруг показался жалким и слабым.

Я не спал всю ночь. Лампа дрожала, отбрасывая тени. Винтовка на коленях, ствол направлен на дверь. Каждый скрип, каждый вздох ветра заставлял вздрагивать. Часы тянулись бесконечно.

Я пытался не закрывать глаза, сканировал тени за поляной, ловил каждый шорох. Хруст ветки, крик ночной птицы, капли с листвы — от всего сердце прыгало в горле.

Сон дразнил, ходил кругами, пока усталость не свалила меня. Я отключился в углу, сжимая винтовку, пока первый свет зари не пробился сквозь деревья.

После рассвета меня вырубило окончательно. Когда я очнулся, мир уже менялся: воздух остыл, тени стали длинными. До заката оставались считанные минуты. Голова раскалывалась, мышцы ныли, желудок сводило от голода и жажды.

Я поморгал, ничего не понимая. Багровые и оранжевые полосы заката заливали поляну сюрреалистичным, угрожающим светом. Паника поднялась глухой волной: я понял, что до машины мне уже не добраться. Идти сейчас — самоубийство. Эта тварь… чем бы она ни была… доберется до меня раньше, чем я доберусь до безопасности.

Взгляд упал на лестницу. Глубокие, рваные царапины на дереве. Будто кто-то с длинными когтями пытался залезть ночью. Я сглотнул, горло пересохло. Представил, кто мог это оставить, и меня передернуло.

Трясущимися руками я бросился собирать сухие ветки, двигаясь так быстро, как мог, пока свет не ушел. Свалил их в кучу поближе к дереву, чиркнул спичкой. Искры, дымок, треск огня. Я присел рядом, закрывая пламя от ветра, раздувая его с безумной тщательностью. Пахло смолой и мокрой землей. Я беззвучно молился, чтобы дождь не пошел. Этот костер — всё, что у меня было.

То, что я видел прошлой ночью, то, что смотрело на меня из тени под домиком, — моё присутствие его раззадорило. Увидев меня вблизи, оно пробудилось. Любопытное, наглое, голодное. Возвращение было лишь вопросом времени.

Когда солнце окончательно провалилось за горизонт, лес вокруг стал плотной, удушающей чернотой. Мой костер, единственная стена между мной и тьмой, рвался в небо, разбрасывая искры, как испуганных светлячков. Жар бил в лицо, заставляя потеть, несмотря на холод.

Я забрался обратно в домик, запер дверь на щеколду. Рухнул на матрас, винтовка на коленях, слушая треск огня внизу и шепот ветра в кукурузе.

Попытался запихнуть в себя остатки еды, что привез кузен. Заветренный рис, кусок рыбы. Нужны силы. Силы для того, что приползет из темноты. Надо продержаться одну ночь. Дожить до первого света, а там — бегом с холма, не оборачиваясь, до самого пикапа.

Я проснулся от тяжелой, ватной тишины. Рука сама потянулась к телефону. Надежда, отчаянная надежда, что уже скоро утро.

2:15 ночи. Твою мать.

Я сел, мышцы одеревенели от напряжения. Тишина была такой абсолютной, что стук собственного сердца казался грохотом.

Схватив винтовку влажными от пота руками, я подполз к щели в полу. Снаружи костер, за которым я так следил, почти умер. Лишь пара упрямых углей цеплялась за остатки веток, пуская редкие искры. Слабые язычки пламени гнулись под ветром, отбрасывая уродливые тени, заставляя кукурузу качаться в призрачном ритме.

И тут движение у края поля, у самой чащи. Темная, вытянутая фигура выскользнула меж деревьев, сливаясь с чернильной ночью. Она двигалась неестественно плавно, скользя над кукурузой, как живая тень, сгусток черного дыма.

Я метнулся к двери, пальцы плясали на задвижке. Распахнул. Удар холодного воздуха. Вскинул винтовку, передернул затвор дрожащими руками и заорал во всю глотку:

— Оставь меня, нахрен, в покое!

Я целился в приближающуюся фигуру. Выстрел разорвал ночь, эхо прокатилось по полю. Тварь замешкалась на долю секунды, но не остановилась. Она плыла ближе.

Еще выстрел. Пуля срезала верхушки стеблей. Теперь оно замерло. Достаточно надолго, чтобы я разглядел. Оно напоминало то, как рисуют теневых людей. Только выше, тоще, контуры размыты, как клубящийся дым в форме человека. Лица нет. Просто масса тьмы, движущаяся с целью, которую я не мог понять. Я не знал, как еще это назвать.

Я крутанулся к сундуку, руки тряслись так, что крышка грохнула об стену. Внутри тот же хлам: одеяла, огарки, самодельные факелы из тряпок и ножек стульев.

Я сгреб факелы, потянулся за банкой с керосином, расплескав половину в спешке. Едкий запах ударил в нос, я лил топливо на тряпки, пока с них не потекло. Дыхание срывалось. Первая спичка сломалась в пальцах. Вторая вспыхнула ярко и резко.

Я поджег первый факел и, спотыкаясь, бросился к двери. Секунду стоял, глядя в колышущуюся тьму. А потом швырнул факел изо всех сил. Он кувыркался в воздухе и упал в прогалину внизу. Пламя высветило стебли, тени дернулись, как живые.

Я замер, грудь сжало паникой. Разум отказывался принимать увиденное. Инстинкты вопили: беги! Но ноги приросли к полу. Я мог только смотреть, как тварь, осмелев, тянет свои теневые руки ко мне, словно сама ночь ожила.

Я зажег второй факел, третий, швыряя их в поле. Один к тропе, другой в гущу кукурузы.

Вылив остатки керосина на последний факел, я поджег его. Пламя жадно лизнуло ткань. Не думая, я швырнул его прямо в теневую фигуру, вползающую на поляну. Факел ударился о землю, и сухие стебли вспыхнули мгновенно. Искры, огонь — и через мгновение поляна утонула в ревущей стене пламени. Густой черный дым повалил вверх, глотая воздух и скрывая тварь из вида.

Адское пламя трещало и шипело, и тут меня накрыло осознание: я больше не сражаюсь с существом. Я запер себя в собственном погребальном костре. Огонь подбирался ближе, жар стал невыносимым, дым ел глаза. Та самая защита, на которую я надеялся, стала клеткой.

Я действовал быстро. Слишком быстро. Мозг отключился. Я сиганул из домика вниз. Удар о землю, хруст в правой ноге. Боль пронзила голень, как разряд тока.

Я зашипел, хватаясь за лодыжку. Мир поплыл от слез и дыма. Дышать было нечем. Я озирался, пытаясь найти выход. Огонь был везде, воздух тяжелый от пепла. Без стен домика жар казался живым, злым. Каждый вдох обжигал горло.

«Молодец, — подумал я с горечью. — Теперь ты точно сгоришь заживо».

И вдруг сквозь этот ад пробился запах. Слабый, сладковатый. Жареная кукуруза. Он ударил как воспоминание. Летние вечера, отец, брат, треск костра, смех, запах кукурузы с сыром. На секунду ад исчез. Я почувствовал дом. И это разожгло во мне искру сильнее любого пожара.

Я повернул голову, щурясь сквозь марево. За стеной огня угадывалась тропинка, ведущая вниз, к ручью. Если успеть… если добраться до воды… Лодыжка пульсировала, но я загнал боль подальше. Ползком, катом, хоть бочкой — плевать. Лишь бы не стоять здесь и не жариться.

Я похромал вперед, волоча ногу. Боль ослепляла, но страх был сильнее. Искры сыпались сверху, прожигая рукава. Я отмахивался и шел. Рев огня заглушал всё, даже мои крики. Я чувствовал, как он выжирает кислород.

Рывок. Спринт, или что-то похожее. Мир стал оранжево-черным пятном. Я закрыл лицо рукой и бросился сквозь стену огня. Секунда — пламя лизнуло кожу, рубашка затрещала. Вонь паленого хлопка и волос. Я вывалился с другой стороны, вопя. Не от страха — от дикой боли.

Я упал в кукурузу, покатился, давя сухие стебли, сбивая тлеющие угли с одежды. В глазах плыло. Хаос, огонь, дым густой, как деготь.

Попытался встать. Лодыжка взвыла, но я заставил себя двигаться. Хромая, почти ползком, вниз по тропе. Склон казался бесконечным, но внизу уже слышалось спасительное журчание ручья. Я толкал себя вперед, чувствуя вкус крови и пепла, пока земля не ушла из-под ног.

Я покатился кубарем, ломая стебли, сдирая кожу, пока мир не стал холодным и мокрым. Ручей принял меня, зашипев, когда огонь на одежде умер в клубах пара. Я не знал, сколько костей переломал, пока летел, и насколько сильно обгорел. Но я был жив. Каким-то чудом. Жив.

Лежать нельзя. Я пополз, каждое движение отдавало агонией. Рука задела ключи на поясе. Звякнули. Этот тихий, нелепый звук принес волну облегчения. Ключи на месте. Далекое зарево пожара подсвечивало заросшую дорогу.

Я забрался в пикап, сердце всё еще пыталось пробить ребра. Ключ в замок. Мотор взревел, машина дрогнула, и меня накрыло волной такого облегчения, что я чуть не разрыдался.

Когда первый бледный свет зари коснулся горизонта, я уже выезжал на широкую дорогу к дому. Каждая кочка напоминала о том, что со мной стало, но мысль о доме заставляла давить на газ.

Я даже не заезжал во двор. Бросил машину на обочине, заглушил мотор и вывалился наружу. Свет в гостиной горел. Отец не спал. Я трижды ударил в дверь кулаком и рухнул на колени.

Очнулся я в больнице. Капельницы, кислородная маска. Отец навис надо мной, глаза красные, влажные. Он гладил меня по щеке. Первое, что я выдавил — извинения за кукурузное поле, которое всё еще тлело в моей памяти. Он покачал головой: «Плевать».

Травмы оказались хуже, чем я думал. Перелом голени и лодыжки, два ребра, вывих плеча, руки изодраны и зашиты. Ожоги по всему телу, к счастью, не смертельные, но волосы обгорели — врачам пришлось обрить меня, чтобы обработать скальп.

Через две с половиной недели меня выписали. Отец привез чистую одежду — огромную мягкую рубашку, чтобы не терла бинты, и широкие штаны.

Первые дни дома были странными. Дом тот же, но я другой. Хрупкий, осторожный. Комнату переставили, чтобы мне было удобнее, отец постоянно крутился рядом.

По ночам боль возвращалась. Тупая в ребрах, острая на заживающей коже. Но с этим можно жить. Иногда я просыпался в поту, слыша гул пожара, но видел свет из коридора и понимал: я в безопасности.

Я так и не рассказал отцу, что случилось на поле. А он не спрашивал. Может, видит, что я не готов. Или по моему лицу всё понял. По тому, как я вздрагиваю от шума, как застываю взглядом, когда становится слишком тихо.

Бывают ночи, когда я просыпаюсь от собственного крика, мокрый от пота, с чувством, что кто-то стоит у кровати. Отец прибегает каждый раз, держит меня за плечи, пока я не приду в себя. Говорит, я и во сне разговариваю — зову его, зову брата, умоляю проверить замки.

Мне повезло. Нам всем повезло… что огонь не ушел дальше холма, не сожрал лес и соседние фермы. Но поле… поле исчезло. Черная земля, угли, пепел там, где была жизнь. Когда физическая боль утихла, пришла другая. Вина.

Урожая нет. Денег не будет. Отец говорит, это неважно, главное — я жив. Я киваю. Но по ночам мысль гложет меня, как старая рана.

Я подвел его.

Кузен Рио с парнями ходил на пепелище, искали, что уцелело. Ничего. Винтовка, телефон, сундук — оплавленные куски мусора.

Но они нашли другое. Разбросанное по сгоревшему полю. Обрывки грязной одежды. Помятые браслеты. Ржавые цепочки, пуговицы. Даже кусок йо-йо. Откуда? Были ли там другие, в огне со мной? Кто они? Куда делись? Человеческих останков не нашли. Только эти старые вещи.

Глубоко внутри я знаю ответ. Потому что той ночью, перед тем как броситься сквозь стену огня, я увидел и услышал то, что будет преследовать меня до конца дней.

Когда тварь металась по полю, пытаясь уйти от огня, её форма поплыла. На мгновение, в вспышке света и дыма, я увидел это четко.

Это была не просто тень. Из её дымной массы тянулись длинные темные руки — сотни рук. Они царапали воздух, пытаясь вырваться… или добраться до меня. Они двигались не по-человечески, изгибаясь под невозможными углами, складываясь и исчезая во тьме, чтобы появиться снова.

А перед тем как я покатился с холма, я услышал их. Крики. Высокие, искаженные. Свистящие, будто воздух прогоняют через битое стекло. Мужчины. Женщины. И дети. Их вопли перекрыли рёв пламени, пронзительные и неземные, и сама ночь, казалось, завыла вместе с ними.

Новые истории выходят каждый день

В телеграм https://t.me/bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6

И во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit

Озвучки самых популярных историй слушай

На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/

В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit

На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit

На Дзене https://dzen.ru/id/675d4fa7c41d463742f224a6?tab=longs