Оглашенный⁠⁠

Первая часть

Часть вторая Оглашенный

Честь третья Оглашенный

В одну из ночей декабря тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года на перроне станции позади толпы, штурмовавшей общий вагон пассажирского поезда, топтался незаметный человек. Его валенки, неоднократно подшитые, линялая телогрейка с заплатами и ушанка со следами от красноармейской звёздочки выдавали в нём деревенского увальня, ошалевшего при виде паровоза с вагонами и крикливых пассажиров, которым приспичило уехать в Тайшет. Человек был молод, глуп и неопытен. На это указывали круглые испуганные глаза, реденькие усы и щетинка вместо бороды, губастый приоткрытый рот. Скорее всего, бывший конюх или пастух из глухой деревеньки, завербовавшийся на лесозаготовки или рудники. Бедолага, видно, решил искать лучшей зарплаты, чем жалкие трудодни за тяжелейшую работу в колхозе. Может быть, ему и повезёт. А сейчас он огромной ручищей прижимал к груди пару изношенных сапог, связанных верёвочкой, и тощий мешок, сторонился столпотворения у лестницы в вагон и с опаской поглядывал на проводницу. Без осторожности в наше время никуда.

Проводник, похожая на капусту из-за тёплых вещей с наброшенной поверх них форменной тужуркой, рыкнула на увальня:

— Чего встал? Билет давай!

Никто не заметил в посадочной суматохе, что проводник и парень обменялись взглядами, в которых не оказалось и следа хамовитого напора железнодорожницы и деревенской растерянности бывшего пастуха. Более того, проводница проявила как бы заботу о пассажире: подняв тамбурную решётку и захлопнув дверь, она ткнула его кулаком в спину и напомнила:

— Твоё место двадцать восьмое! Иди-иди вперёд, чего встал?

А остолбенеть было от чего. Во-первых, от банной духоты, которая пахла не берёзовыми вениками, а воняла валенками, портянками, сапогами, мочой, самогоном, застарелой рвотой, самосадом и нечистым человеческим телом. Во-вторых, от храпа, брани, пьяного пения и детских воплей. В-третьих, общий вагон был перенаселён: вместо трёх человек на каждой полке сидело шестеро. Сколько же пассажиров получили на кассе билет со штампом «Без места», осталось неизвестным. От этого давка в проходе была знатная. И все эти лица, наверное, кружились перед глазами пастуха чудовищным калейдоскопом. Кто-то хлопнул деревенщину по плечу и сказал со смешком:

— Смелей, братишка. Это ты ещё в «теплушке» не ездил!

Проводница скинула с головы на плечи пуховой платок и ввинтилась в толпу. Её крики перекрыли вагонную какофонию. Зато за спиной она оставила шлейф относительной тишины.

А деревенский увалень застыл перед своим двадцать восьмым местом, занятым парочкой детишек, которые молча, но остервенело пытались вырвать друг у друга чёрствый ломоть хлеба. Их мать в приспущенном на глаза платке и стареньком салопе даже не покосились в сторону человека, оставленного без законного места. Зато это увидела проводница на обратном пути и обозлилась почему-то на деревенского парня:

— Ты до Тайшета стоять собрался?

А потом обрушила гнев на нарушительницу:

— А ну забрала свой выводок безбилетный! Или высажу на ближайшей же станции! Ещё и рапорт начальнику поезда напишу, пусть с тобой путевая милиция разбирается!

Мать «выводка» не подняла платка и полусонно проговорила:

— До пяти лет бесплатно…

Деревенский увалень даже вздрогнул от вопля проводницы:

— Ишь ты, грамотная какая! Бесплатно при наличии мест! А их нет и в ближайшую пятилетку не будет.

Женщина шевельнулась, пола выцветшего салопа откинулась, обнаружив грязное одеялко и замызганный чепец. На красном сморщенном личике открылся беззубый рот и издал мявкающий вопль.

Парень-деревенщина обрёл голос, неожиданно приятный и убедительный, обратился к проводнице:

— Ничего-ничего, мы сейчас сами разберёмся. Ну-ка, орехи лесные, дайте горбушку, — сказал он ребятишкам, ловко вытащил из цепких пальчиков хлеб и разломил его на половинки. Потом вручил ломоть каждому ребёнку, согнал детей с места, уселся сам и посадил по «ореху» на свои колени. — Так и доедем!

Ни соседям, которые на время открыли глаза, ни проводнице такая обходительность деревенщины не понравилась. Люди сделали вид, что происходящее их не касается, а тётка завелась:

— Вот из-за таких сердобольных на железке порядка нет и не будет! Попробуй, попробуй-ка их шестнадцать часов на коленках продержать! На ноги не встанешь!

Парень улыбнулся:

— Ну не всё же время я их на коленях лялькать буду. Титан вам помогу топить, по вагонам похожу, земелю своего поищу. Ему без места билет достался, я и не углядел, куда он запрыгнул.

Проводник проворчала:

— Ну-ну… Про титан-то не забудь. После разъезда у Вирги люди кипяток затребуют.

Ребятишки догрызли свои горбушки и привалились к груди парня. Он осторожно уложил их «валетом», удивляясь разнице в одежде: мальчик носил вполне добротные валеночки с калошами, шерстяной костюмчик и вязаную кофту. Девочка выглядела сущей оборванкой. А их мать по-прежнему не обращала на детей внимания.

Увалень украдкой осмотрел ближайших пассажиров и прошёл к проводнице, которая только что втащила ведро воды из соседнего вагона. А потом шепнул:

— Надо бы передать по линии: здесь странная женщина с тремя детьми, похоже, что крадеными. Мужа и отца ни в ком не признал, может, он в другом вагоне. Где они сели в поезд-то?

Проводник протянула ему ведро — заливай, мол, в титан, я женщина слабая, и еле слышно ответила:

— Был при них мужик, свой или чужой, я не поняла. У меня тут каждое третье место подозрительное, передавать с ума сойдёшь. Замучилась без сменщицы, полчаса бы вздремнуть.

— А вздремните, я по вагону пройдусь, пригляжу, — ответил увалень, он же оперуполномоченный старший лейтенант Лузгин Тимофей Алексеевич.

И тут же нацепил на лицо дурковатую улыбку деревенского увальня, который впился пальцами в своё добро — сапоги и мешок, да знай себе людям спать мешает, ищет какого-то земелю.

А народ умудрялся задремать даже стоя, держась за полки. Лузгин осторожно протискивался, заглядывал в лица неспящих, жалобно бормотал, что потерял товарища. Ему не отвечали, в лучшем случае отмахивались. Но чаще всего обещали выбросить надоеду на полном ходу поезда. Старлей понимал: как и два года назад, его участие в совместной операции двух ведомств под угрозой срыва. Во-первых, информация от тайных осведомителей, что именно сейчас на прииски Бодайбо отправляется некий неуловимый Чахотка, который организует вывоз шлихового золота, запросто могла оказаться ложной. Поверить в неё безоговорочно можно было только от отчаяния найти и задержать организатора крупнейших краж. Но это было мнение самого Лузгина, а о нём его никто не спрашивал. Во-вторых, план, составленный в КГБ при Совете министров СССР, реализовывался значительными силами МВД. Но в Сибири, гигантском крае, где постоянно перемещаются огромные массы людей, принцип милицейского «сита» обречён на провал. Правильно сказала проводник: здесь «каждое третье место подозрительное». И как Лузгину собрать данные о пассажирах к остановке в Вирге, когда «люди кипятка затребуют», что следовало понимать — начнётся сплошная проверка документов? В-третьих… Оплошал сам Лузгин. Проявил жалость к детям. А этого делать не следовало — кому сейчас дело до чужих ребятишек? При всей способности к лицедейству, он допустил промашку, выделился среди пассажиров. Настороженный враг мог бы заметить…

Только в самом конце вагона, где сквознячок сильнее гонял аммиачные пары из туалета и табачный дым, на Лузгина обратила внимание компания из трёх выпивавших мужиков. Один из них, насмешливо смерив глазами парня-деревенщину, спросил:

— Куда же ты, колхоз, отправился-то? Да ещё земелю потерял. Поди, у него в котомке твоя пайка хлеба осталась. Так?

Лузгин потоптался и ещё больше округлил глаза:

— Откуль знаешь-то про мою пайку?

Мужики захохотали, причём один из них зашёлся в сильном кашле, сотрясшем его худые плечи.

— А я всё про тебя знаю, колхоз. Ты ж завербовался? И за пазухой у тебя справка из сельсовета вместо паспорта. А в мешке заныкан от всех и от себя самого кусок сала. Давай-ка его сюда. Мы тебе выпить плеснём, хлебца дадим, а ты нас сальцом угостишь.

Лузгин отчаянно замахал головой — мол, самогон не буду, но нашарил в мешке газетный свёрточек с салом в тряпице.

Ему достался только хлеб, сало пошло на закуску весельчакам. Мужики тотчас потеряли интерес к «колхозу», но Лузгин так и остался стоять возле них. Хлопал глупыми голубыми глазами, жевал пахнувший самосадом хлеб и ловил каждое слово. Разговор пассажиров сложился в картину: они знакомы между собой, работали три года назад на Александровском прииске, зареклись возвращаться, но прошёл слушок, что нынче ожидается большой профит. Так что дома сидеть сущий грех, да и манит жизнь старательская… Капитан постарался запечатлеть в памяти внешность и особенности каждого: дюжего и разговорчивого Моти, кряжистого, с огромными руками-клешнями Тачи и доходяги Сиплого, то и дело заходившегося в кашле.

Неожиданно кто-то сорвал стоп-кран, и стоявшие в проходе повалились друг на друга. Через минуту в другом конце вагона раздался пронзительный женский визг. Может, женщины поскандалили, может, раздражённый муж влепил жене оплеуху. Неспящие и разбуженные неторопливо заполнили узкий проход около боковых полок. Только компания выпивох, заметно насторожившаяся, не двинулась с места. И на Лузгина снова обратили внимание.

— Слышь, колхоз, иди посмотри, что там случилось, — приказал один из мужиков, и Лузгин услужливо метнулся к месту происшествия. На самом деле он против воли среагировал на мявкающие вопли младенца и рёв малолетних ребятишек — наверное, что-то стряслось с его соседкой, женщиной с явно украденными детьми.

Действительно, на нижней полке надрывались в плаче малыши и новорожденный. А вот как бы их «матери» не было. Но на самом деле всё оказалось гораздо хуже. В служебном закутке навзничь, запрокинув голову, лежала грузная проводница. Многочисленные одёжки и тужурка казались бурыми. А на шее цвела длинная алая рана с ещё сочившейся кровью.

Лузгину было не привыкать к виду ран и крови. Он моментально связал пропажу лжематери и убийство. Вероятно, преступница подслушала слова старлея, испугалась ареста и решила бежать. На её пути встала проводница. И вот результат… Вполне возможно, что предполагаемая поездка Чахотки и это убийство связаны. Почему бы и нет? Хороший манёвр для отвода глаз. Несколько месяцев спустя Лузгин очень пожалеет, что не придал должного значения этой связи.

В вагон ввалились начальник поезда с испитой красной рожей, один из машинистов, если судить по форменной тужурке, и дюжий проводник. Начальник сразу заорал машинисту:

— Вызывай по рации линейную группу! Чёрт, как знал, хотел от рейса оказаться! Сейчас тут начнётся свистопляска. Ну а вы чего встали? Берите планшетку Малышевой да начинайте сверку билетов и документов.

— Так линейная приедет и всё сама сделает. Наше дело — вагон перекрыть.

— Поговори мне ещё! — прорычал начпоезда проводнику.

А Лузгин во время этого краткого разговора уже ввинчивался в толпу пассажиров, рвался к другому тамбуру. Естественно, прежних его сотрапезников на месте не было, а другие соседи сидели с глупыми лицами. Как и ожидалось, дверью вагона хлопал ветер, снаружи на насыпи валялся мужичок в тапках и кацавейке, который выбрал неудачное время для курения. Он попытался сдержать поток крови из разбитого всмятку носа и только указал направление, в котором бросилась разудалая троица.

Лузгин смело нырнул под поезд, огляделся: к другой железнодорожной ветке вела цепочка следов. Причём один из беглецов явно зашибся и волочил ногу. Тявкнул выстрел из нагана и удивил старлея: это что, потенциальная преступная группа избавилась от своего же? И в самом деле, в снежных завалах вокруг расчищенной стрелки Лузгин обнаружил скорчившееся тело. Он рванул плечо в ветхом пиджаке, увидел жёлтое лицо, тёмные круги под глазами, губу, прокушенную от невыносимой боли. Мужик был жив, но ненадолго, потому что его шапка, прижатая к животу, уже потемнела от кровотечения. Лузгин вспомнил постоянный кашель несчастного, и принял моментальное решение. Он не отдаст этот полутруп линейному отделу милиции. Спрячет и передаст своим, если мужик выживет. А его подельников пусть догоняют. На разъезде особо скрыться негде.

Лузгин перед заданием хорошо изучил пассажирский состав, который подлежал совместной разработке МВД и КГБ. Спрятаться в нём негде, особенно в условиях проверки. Зато на параллельной ветке к товарняку была прицеплена «теплушка», в которой в военное время перевозили солдат, а в мирное — скот. Она явно пустовала. Вот там-то можно укрыться ему и Сиплому, который, наверное, и есть Чахотка. Но раненый идти не сможет. Тогда Лузгин сказал как можно жалостнее:

— Дяденька… Ты же слышишь меня, дяденька?.. Щас тута мусоров будет полно. Ты шапку-то брось и цепляйся за мою шею сзади. Я тебя до теплушки доволоку… Что?.. Да говори громче. Не, на пустом вагоне только засов. Ну чё, залазишь или мусорам сдашься?

Сиплый сплёл пальцы замком на лузгинской шее. А вот старлею подняться вместе с мужиком, хотя и тщедушным, но с тяжёлой раной и недвижными ногами было тяжко. Только с третьего рывка Лузгин встал с одного колена на обе ноги. И побежал к теплушке. С телогрейки старлея кровь Сиплого капала красным дождём и застывала на щебне. «Эх, тут и собак не нужно. По следам крови попадёмся», — подумал , на ходу выдумывая легенду о мимолётном знакомстве в поезде, желании прибиться к опытным людям. Лузгина, конечно, задержат, но с него взятки гладки: он дяденьку Сиплого видел только несколько минут. Ну, пожалел, закинул в вагон — не пропадать же человеку? Оставалась одна надежда на то, что другую ветку обыскивать не станут.

Но товарняк с теплушкой быстро двинулся дальше. Сиплый пришёл в себя и спросил:

— Ты чё… сильно добрый?.. Или дурной… как баран?

— Добрый я… а ещё мусоров не люблю. У меня в мешке рубаха байковая есть, почти новая. Дай-ко тебе рану перетяну…

Сиплый согнулся и зашёлся в кашле, от которого хлынула кровь изо рта. В щелястые стены вагона со свистом дул ветер, пронизывающий холод пола заставлял Лузгина подумать, что скоро в вагоне найдут два оледенелых тела. Раненый понёс всякую чушь, какую говорят люди, готовясь уйти навсегда:

— Не добрый ты… свосем не добрый... такой же… как я…

— Добрый, добрый, — уверил его Лузгин, на счету которого были с десяток случаев применения табельного оружия и одна нежданная смерть во время допроса.

— Не… не обманешь… Сдохну я… Пообещай… что суку Тачу… завалишь… Это он меня… Решил... что обузой... буду...

— Обещаю! — может быть, с излишней горячностью сказал Лузгин, надеясь добыть хоть какие-то ценные сведения по делу государственной важности.

— Режь тогда…меня… — еле выговорил Сиплый. — Под… правой мышкой режь…