Объявление⁠⁠

Заплати квартплату и спи голодным.

Нам нужна карта, нам нужна твоя кредитная карта.

Давеча иду ночью по улице. Возвращаюсь от знакомых.

Улица пустынная. Душно. Где-то гремит гром.

Иду по улице. Кепочку снял. Ночные зефиры обвевают мою голову.

Не знаю, как вы, уважаемые граждане, а я люблю ничью пошляться по улицам. Очень как-то свободно чувствуешь себя. Можно размахивать руками. Никто тебя не толкнет. Как-то можно беззаботно идти.

В общем, иду по улице и вдруг слышу какой-то стон, Стон — не стон, а какой-то приглушенный крик.

Смотрю по сторонам — нет никого.

Прислушиваюсь — снова какой-то стон раздается.

И вдруг, все равно как из-под земли, слышу слова: "Родимый, родимый!.."

Что за чепуха в решете.

Смотрю на окна. "Может, — думаю, — разыгралась какая-нибудь домашняя сценка? Мало ли! Может, выпивший муж напал на жену, или, наоборот, та его допиливает?.."

Смотрю все этажи — нет, ничего не видно.

Вдруг слышу: кто-то по стеклу пальцами тренькает.

Гляжу: магазин. И между двух дверей этого магазина сидит на венском стуле престарелый мужчина" Он, видать, сторож. Караулит магазин.

Подхожу ближе. Спрашиваю!

— Что тебе, батя?

Сторож глухим голосом говорит!

— Родимый, сколько часов?

— Четыре, — говорю.

— Ох, — говорит, — еще два часа сидеть… Не нацедишь ли, говорит, мне водички? Отверни крантик у подвала и нацеди в кружечку. А то испить охота. Душно!

Тут он через разбитое верхнее стекло подает мне кружку. И я исполняю его просьбу. Потом спрашиваю:

— А ты что, больной, что не можешь сам нацедить?

Сторож говорит:

— Да я бы и рад нацедить. Немножко бы прошел, промялся. Да выйти отсель не могу: я же закрыт со стороны улицы.

— Кто же тебя закрыл? — спрашиваю. — Ты же сторож. Зачем же тебя закрывать?

Сторож говорит:

— Не знаю. Меня всегда закрывают. Пугаются, что отойду от магазина и где-нибудь прикорну, а вор тем временем магазин обчистит. А если я сижу между дверей, то хоть я и засну, вор меня не минует. Он наткнется на меня, а я крик подыму. У нас такое правило: всю ночь сидеть между дверей.

Я говорю:

— Дурацкое правило. Обидно же сидеть за закрытой дверью.

Сторож говорит:

— Я обиды не стою. И мне самому вполне удобно, что меня от воров закрывают. Я их как огня боюсь. А когда я от них закрыт, у меня и боязни нету. Тогда я спокоен.

— В таком случае, — говорю, — ты, папаша, походил бы по магазину, размял бы свои ноги. А то, как чучело, сидишь на стуле всю ночь. Противно глядеть.

Он говорит:

— Что ты, родимый! Разве я могу в магазин войти? Я бы и рад туда войти, да та дверь в магазин на два замка закрыта, чтоб я туда не вошел.

— Значит, — говорю, — ты, папаша, сидишь и караулишь между двух закрытых дверей?

Сторож говорит:

— Именно так и есть… А что ты ко мне пристаешь, я не понимаю. Налил мне водички и иди себе с богом. Только мне спать мешаешь. Трещишь как сорока.

Тут сторож допил свою воду, вытер рот рукавом и закрыл глаза, желая этим показать, что аудиенция закопчена.

Я побрел дальше. И не без любопытства поглядывал теперь на двери других магазинов. Однако ночных сторожей, подобных этому, я не увидал.

Домой я пришел поздно. Долго ворочался в постели, не мог заснуть. Все время думал: нельзя ли изобрести какой-нибудь электрический прибор, чтоб он затрещал, если кто-нибудь сунется в магазин? А то пихать между двух закрытых дверей живого человека как-то досадно и огорчительно. Все-таки человек — это, так сказать, венец создания. И совать его в щель на роль капкана как-то странно.

Потом я подумал, что, вероятно, такие электрические приборы уже изобретены. Скажем, наступишь ногой на порог — и вдруг гром и треск раздастся. По, вероятно, это еще не освоено, а может, и дорого стоит, или еще что-нибудь — какие-нибудь технические сложности, раз нанимают для этого живую силу.

Потом мои мысли спутались, и я заснул. И увидел сон, будто ко мне приходит этот ночной сторож и ударяет меня кружкой по плечу. При этом говорит: "Ну, что ты к сторожам пристаешь! Живем тихо, мирно. Караулим. А ты лезешь со своей амбицией. Портишь нашу тихую стариковскую карьеру". Утром, проснувшись, я все таки решил написать этот фельетон — без желания кому либо испортить карьеру.

Я не помню из какого это монолога, а гугл не знает.

Просто на слух из детства эту фразу помню.

Позвольте, монолог - это не анекдот. )))))

Так выдали же Райкина уже давно:
В 1928 г. Аркадию Райкину каким-то образом удалось прошмыгнуть в театр, где в то время шел закрытый правительственный концерт и на котором присутствовал сам Сталин. Как никому не известный юноша смог миновать бдительные чекистские кордоны (билетерш там не было, так как не было и никаких билетов), он пояснять не стал. (Вообще, об этом эпизоде жизни сам Аркадий Исаакович вспоминать не любил и старался не указывать его даже в официальной биографии). Но факт остался фактом. Поняв, куда он попал, Райкин весь концерт менее всего смотрел на сцену, чаще тревожно оглядывался по сторонам. Предчувствие не подвело: на выходе из зала люди с маузером на поясе и «с горячими сердцами» потребовали его пригласительный билет, чтобы сверить со списком приглашенных. Билета естественно не оказалось и московский дебют питерского театрала закончился арестом и помещением его в Бутырскую тюрьму, переполненную и матерыми урками, и идейными контрреволюционерами, и просто недовольными Советской властью: великий «театрал» Сталин уже тогда подбирал массовку для грядущей трагедии под названием «Красный террор».

Будущему лауреату Ленинской премии и Герою Соцтруда, а тогда просто Аркаше Райкину, предъявили традиционное обвинение в шпионаже и подготовке теракта, что по сути, в те дни, уже не дожидаясь решения суда, можно было считать смертным приговором.

В камере его приняли настороженно: одно дело – блатные, другое дело – политзэки, которых тогда тоже в казематах революции хватало с избытком, но тут… какой-то «театрал»? Что за масть? Не подсадной ли? Оказалось не подсадной: блатные успокоились и даже нового сидельца приветили: обучили, например, тюремной азбуке перестукивания.

Целый год Аркадий Исаакович ходил на долгие допросы с пристрастием, доказывая, что страдает лишь из-за любви к искусству. Видимо, он родился под счастливой звездой, или сам Всевышний вмешался в его судьбу: но через год страшные обвинения с него были сняты, а самого Райкина вместе с группой других сокамерников сослали в лагерь, что находился… в уютном волжском городке его детства Рыбинске: воистину «пути господни неисповедимы». Вскоре в рыбинский лагерь пришел и высший циркуляр: «Заключенного Райкина освободить за отсутствием в его действиях состава преступления». Выйдя на свободу, будущий народный артист тут же в первый и последний раз в жизни жутко напился, благо расположение местных пивнушек он хорошо помнил ещё с детства.