Обух для Хама, гитара от Дизеля и лось на триста кило
Глава:30 Обух для Хама
Зима снова начала скалиться. На ЛЗУ в нашу бригаду пригнали пополнение — новый сучкоруб по кличке Хам. Земляк Дизеля, в прошлом боксер, амбиций — выше сосен. Знаешь, бывают такие люди: еще рот не открыл, а от него уже за версту неприязнью несет, как от тухлой рыбы.
С первого дня между нами искра проскочила, но не та, что костер разжигает, а та, что пороховой погреб взрывает. Как-то утром выхожу из кабушета — мороз прижимает, воздух колючий. А этот придурок уже круги нарезает, орет на всю делянку: все вокруг уроды, жизнь — говно, и мы вместе с ней. — Чего шумишь, болезный? — спрашиваю спокойно.
Слово за слово, и понеслась. Махач. Повозились мы с ним в снегу знатно. Пару ударов я пропустил — техника у него была, хули, боксер. Засветил он мне фингал приличный. Ну, дело житейское, в тайге мордобой — это вместо здрасьте.
Но вечером ко мне Дизель подошел. Посмотрел на мой фонарь под глазом, сплюнул и произнес своим скрипучим голосом: — Смотри, малой... Чтобы больше синяков я у тебя не видел. Коротко и ясно. Дизель своих земляков любил, но справедливость любил больше. Я информацию принял. Это был не совет, это был сигнал к действию.
Проходит недели три. Хам, видать, возомнил себя королем делянки. Опять утро, опять он чего-то там верещит, заводит народ, кровь сворачивает своими претензиями. Слышу его ор через стену кабушета, и чувствую — планка падает. Внутри всё свернулось в тугую пружину.
Выскакиваю на крыльцо. Босиком, шлепки в сторону. В голове тишина, только звон. Из саней, на которых стоял кабушет, торчал топор — верный спутник любого лесоруба. Выдергиваю его одним движением и спрыгиваю вниз, прямо к этому быку маргариновому.
Хам замолчал. Глаза расширились. Он-то думал, мы сейчас опять в «пятнашки» играть будем, по правилам маркиза Куинсберри. А передо мной не боксер стоял, а препятствие, которое надо устранить. Мериться силами с ним я не собирался — в лесу побеждает тот, у кого инструмент длиннее.
В последний момент, когда замах уже пошел, в мозгу что-то щелкнуло — разума хватило. Я перевернул топор в воздухе. Обух прилетел ему прямо в ухо — четко, весомо, как печать на приговоре. «Напечатал» я ему так, что Хам поплыл и осел. Тишина наступила мгновенная. Красота.
Больше концертов не было. Хам затихарился, стал спокойней телёнка. Он понял, что здесь не ринг, здесь тайга и если она дала добро на «лечение», значит, правила изменились навсегда.
Главная ошибка боксеров в жизни — они думают, что конфликт это спорт.
Раунды, судья, гонг.
В мире Твердого Знака ничего этого нет.
Есть только результат.
Когда Дизель сказал: «Чтобы синяков больше не видел», он не просил меня научиться лучше уклоняться. Он дал мне понять что этот вопрос надо закрыть раз и навсегда. Инструментально. Топор в руке — это не просто железо, это продолжение твоей воли. И когда ты переворачиваешь его обухом, ты проявляешь высшую форму милосердия: ты оставляешь человеку жизнь, но забираешь у него всякое желание портить её тебе.
Тайга быстро учит: если тебя кусает пес, не надо гавкать в ответ. Надо просто сделать так, чтобы кусать ему было нечем.
В тот день Хам получил главный урок тайги.
Иногда один удар обухом заменяет десять лет воспитания.После этого мы просто продолжили давать кубатуру.
Планка поднялась еще выше.
Глава:31 Наследство Дизеля и лесной фарт
Пришло время провожать Дизеля. Четверть века за колючкой, лицо — как кора старой лиственницы, а уходил на редкость тихо. Вечерком посидели в кабушете, выпили без фанатизма, по-мужски. Никаких соплей и долгих прощаний. Утром он собрал свой нехитрый скарб, посмотрел на меня и протянул гитару. — Держи, малой. Тебе еще чалить, а мне она на воле без надобности.
И отчалил мой «учитель» к своей заочнице, навстречу новой жизни. Я смотрел ему вслед и понимал: этот мужик преподал мне такую школу, которую не купишь ни в одном вузе мира. Он научил меня не просто валить лес — он научил меня валить обстоятельства, какими бы тяжелыми они ни были. Уважуха ему вечная.
Хам после освобождения Дизеля на ЛЗУ не задержался — слился по-тихому, ушел на промку в зону. Оно и к лучшему: воздух чище стал. На место Дизеля пригнали Афгана. Оказался мой земляк, мужик тертый, спокойный. Заселился ко мне в кабушет, и стали мы с ним кубы выдавать — слаженно, без лишних слов.
Как-то раз работаем, и тут из делянки выскакивает вальщик. Глаза по пятаку, орет: — Бросайте всё! Берите топоры, мешки — я там в подсаде лося нашел, подранок!
Долго нас уговаривать не надо. Вооружились чем было и двинули на промысел. Километра три перли по сугробам, проваливаясь по пояс, дыхалка горит, но азарт гонит вперед. Подходим — и точно. Лежит сохатый.Огромный, килограмм на триста.В шее аккуратная дырка — пуля.Ушёл от охотников… и лёг умирать в нашем лесу. Свежий, даже окоченеть не успел.
Раздербанили мы его по-быстрому, по-лесному. Нарубили на запчасти, утрамбовали мясо по мешкам и на горбу потащили на участок. Две недели всё ЛЗУ жило как в ресторане. Лосятина во всех видах: жареная, вареная, котлеты из чистого мяса... После пустой баланды и бесконечного чая это был настоящий пир. Тайга будто извинилась перед нами за прошлую зиму.
Жизнь в тайге научила меня одной простой истине:. Уходит один—приходит другой. Уходит Дизель — остается гитара. Уходит Хам — приходит Афган. Система всегда стремится к равновесию.
А история с лосем — это про фарт, который надо уметь взять. Можно было махнуть рукой и сказать: «Да ну, три километра по снегу за каким-то трупом...». Но в этом мире выживает тот, кто готов сорваться и пахать ради результата, будь то лишний куб леса или мешок лосятины.
Дизель оставил мне гитару, а тайга — сохатого. Один дал пищу для души и ума, вторая — для тела. И стоя там, над тушей лося с топором в руках, я чувствовал, что я теперь здесь — на своем месте. Я больше не был тем пацаном, который приехал сюда полтора года назад. Я стал частью этого леса, научился принимать его дары и его удары. Планка замерла на высшей точке. Я был готов ко всему.